Глава 3-я. СУРОВЫЕ НАКАЗАНИЯ

Глава 3-я. СУРОВЫЕ НАКАЗАНИЯ

Как уже отмечалось, к суровым наказаниям мы относим жестокое карающее физическое и (или) психическое воздействие на того, кто совершил проступок, не приводящее намеренно к гибели наказываемого.

I. Высшая мера наказания (poen? cap?tis = poen? capit?lis) в Древнем Риме имела две разновидности: потеря гражданской правоспособности и добровольное изгнание.

1. Потеря гражданской правоспособности включала в себя две категории: а) полная утрата гражданского статуса, связанная с лишением свободы; б) частичная утрата гражданского статуса, связанная с утерей римского гражданства при сохранении свободы.

А. Полная утрата гражданского статуса, связанная с лишением свободы (cap?tis deminutio max?m?). В результате такого наказания гражданин становился рабом со всеми вытекающими последствиями.

Б. Частичная утрата гражданского статуса, связанная с утерей римского гражданства при сохранении свободы (cap?tis deminutio medi?). Хотя de jure такое наказание было не столь суровым, как первое, всё же de facto положение наказанного мало отличалось от рабского.

2. Добровольное изгнание (exilium) — добровольное оставление отечества навсегда преимущественно из-за политических правонарушений, при помощи которого граждане знатных родов и могли избежать смертной казни или другого сурового наказания. Добровольное изгнание сопровождалось потерей римского гражданства и конфискацией всего имущества. Со временем оно усложнилось в формах и способах применения. На первых порах к этому наказанию добавлялся так называемый запрет воды и огня (interdictio aquae et ignis) — запрещение совместно проживать со своими согражданами тому, кто добровольно удалился в изгнание. В случае его возвращения любой мог безнаказанно убить его. Во времена Империи такой запрет был упразднён.

Местом ссылки были отдалённые древнеримские территории и мелкие скалистые острова Средиземного моря: Аморг, Гиар, Сериф, Церцина, а также самые страшные из них — Пандатерия (к западу от прибрежного города Кумы) и Планазия (между Корсикой и побережьем Этрурии).[619]

II. Насильственное изгнание. У Тацита читаем: «Обсуждался[620] и вопрос о запрещении египетских и иудейских священнодействий, и сенат принял постановление вывезти на остров Сардинию четыре тысячи заражённых этими суевериями вольноотпущенников, пригодных по возрасту для искоренения там разбойничьих шаек, полагая, что если из-за тяжёлого климата они перемрут, то это не составит большой потери…».[621]

III. Наказания, близкие к смертной казни.

1. Присуждение к пожизненным работам в рудниках и каменоломнях (damnatio in metallum) — самое близкое к смертной казни наказание, связанное с утратой свободы. Вот что рассказывал Цицерон: «Все вы слыхали о сиракузских каменоломнях; многих из вас знают их; это огромное и величественное создание царей и тираннов; все они вырублены в скале на необычайную глубину; для чего потребовался труд многочисленных рабочих. Невозможно ни устроить, ни даже представить себе тюрьму, которая в такой степени исключала бы возможность побега, была бы так хорошо ограждена со всех сторон и столь надёжна. В эти каменоломни даже и из других городов Сицилии по приказу доставляют государственных преступников для содержания под стражей».[622]

О том, что это свидетельство великого оратора не было плодом его пылкого воображения, говорит и то обстоятельство, что ряд римских законоведов не делал различия между государственной тюрьмой и каменоломней (см.[623]).

По образному выражению А.Дж. Тойнби, рабы в рудниках «сгорали в непосильном труде за несколько дней».[624]

Каково же было в каменоломне узнику, догадаться нетрудно, если прочитать следующий отрывок из Фукидида, повествующий о горестной доле пленников, захваченных сиракузянами в ходе одного из сражений Пелопонесской войны 431–404 гг. до н. э. и брошенных в сиракузский каменный мешок: «Первое время сиракузяне обращались с пленниками в каменоломнях жестоко. Множество их содержалось в глубоком и тесном помещении. Сначала они страдали днём от палящих лучей солнца и духоты (так как у них не было крыши над головой), тогда как наступившие осенние ночи были холодными, и резкие перепады температуры вызывали опасные болезни. Тем более что скученные на узком пространстве, они были вынуждены тут же совершать все естественные отправления. К тому же трупы умерших от ран и болезней, вызванных температурными перепадами и тому подобными, валялись тут же, нагромождённые друг на друга, и поэтому стоял нестерпимый смрад».[625]

2. Расчленение тела неоплатного должника кредиторами как суррогат погашения долга. Согласно Законам XII таблиц, кредиторы, если они того пожелают, могут разрубить на части и разделить тело должника, не погасившего задолженности в установленный срок. «Если отсекут больше или меньше, то пусть это не будет вменено им в вину», — хладнокровно уточняет закон.[626] Однако, как сообщает римский писатель-компилятор II в. н. э. Авл Геллий, «я не читал и не слыхал, чтобы в старину кто-нибудь был разрублен на части».[627]

IV. Обезображение внешности. В соответствии с древнеримским законодательством рядовым преступникам брили голову, а виновным в тяжких преступлениях вдобавок сбривали брови (см..[628] Впрочем, высказывалось мнение о том, что сбривание бровей применялось и для придания мужчине женоподобного облика[629]). Следует также учитывать, что обривали себе голову спасшиеся после кораблекрушения.[630]

Ещё круче поступали с клеветниками, беглыми рабами и неисправимыми ворами.

Клеветникам, выбрив голову и брови, раскалённым железом выжигали на лбу клеймо (stigm?) в виде буквы К (по другой версии — С, от слова calumni?tor «клеветник»; по поводу клеймения клеветников, впрочем, высказывались сомнения, см.[631]).

У беглых рабов на лбу выжигали клеймо FUG, от fugit?vus (servus) «беглый раб», у неисправимых воров — FUR «вор, воровка»,[632] иногда — краткую фразу, напр. CAVE FURUM «берегись вора»,[633] ср.:

…раскалённым железом наёмный

Кат кого-то клеймит за пропажу каких-то полотен..[634]

В историческом романе Лиона Фейхтвангера «Иудейская война», насыщенном подлинными подробностями, рассказано, что рабы, заключённые в эрг?стул (каторжную загородную или пригородную тюрьму, подробнее см. гл. 3, пункт XII), имели на лбу клеймо Е,[635] что, по мнению, комментатора, не выражающего сомнений в исторической подлинности этого сообщения, значит ergast?lum «эргастул».[636] В обследованных нами источниках и в других комментариях о таком виде клейма, однако, ничего не сообщается.

Клеймение как законная мера наказания рабов упомянуто в «Институциях Гая».[637]

Так что привычная и с виду невинная пословица «На лбу (у кого-л. что-л.) не написано», как видим, невольно наполняется зловещим смыслом.

Чтобы замаскировать выжженное на лбу клеймо, применяли — и небезуспешно — косметические мушки (см.[638]).

Плутарх сообщает, что греки ставили военнопленным на лоб клеймо, в частности, в виде совы.[639] С учётом того что латинское слово stigm? «клеймо» заимствовано из греческого языка, приведённое сообщение Плутарха можно считать основанием для гипотезы о греческом происхождении римского обычая клеймить преступников. Этому, впрочем, противоречит то обстоятельство, что для наименования клейма у римлян было и своё слово — not?.

V. Выкалывание (вырывание) глаз. Светоний рассказывал: «Квинт Галлий, претор, пришёл к нему[640] для приветствия с двойными табличками под одеждой: Октавий заподозрил, что он прячет меч, однако не решился обыскать его на месте, опасаясь ошибиться; но немного спустя он приказал центурионам и воинам стащить его с судейского кресла, пытал его, как раба, и, не добившись ничего, казнил, своими руками выколов сперва ему глаза».[641] В свете этого гнусного эпизода сусально-слащавыми выглядят иные описания Октавиана Августа как паиньки без сучка и задоринки (см., напр.[642]).

По сообщению Флора, палачи вырвали глаза у брата знаменитого древнеримского полководца Гая Мария.[643]

Выкалывание глаз то и дело упоминается в комедиях Плавта (см., напр..[644]

VI. Урезание языка. В том же месте у Плавта читаем: «Ясно, это старушонка донесла про золото. / Вот вернусь, язык отрежу прочь! Глаза ей выколю!».[645] В одной из эпиграмм Марциал пишет:

Что распинаешь раба, язык ему вырезав, Понтий?

То, о чём он замолчал, весь разглашает народ .[646]

О том, что угроза отчекрыжить язык — не художественное преувеличение драматурга и поэта, свидетельствует следующий пассаж из Светония: «Один римский всадник, брошенный диким зверям, не переставал кричать, что он невиновен; он[647] вернул его, отсёк ему язык и снова прогнал на арену».[648]

VII. Отсечение рук. Оказывается, военная разведка и контрразведка — изобретение далеко не новое. Штирлицы и Мюллеры в тогах и туниках и сандалиях на босу ногу вовсю шустрили уже под сенью древнеримского Капитолия. В сладостной прохладе италийских кущей не хватало им, правда, раций, «жучков» и других примочек, а главное — задушевного тепла партайгеноссе Бормана и товарища Сталина. Вот почему древнеримские Джеймсы Бонды орудовали порой с наивностью, способной вызывать у нас, поднаторевших в глотании затейливых детективных повествований, снисходительную улыбку, ср.: «…Публий[649] каждый раз отряжал вместе с гонцами-посредниками несколько человек ловких солдат, даже переодетых в рабов, в грязном убогом платье, дабы они могли беспрепятственно разыскать и осмотреть входы и выходы в обеих стоянках[650]».[651]

Но шифровки и хитроумные шифровальные устройства у античных лазутчиков всё же имелись: например, жителями Спарты охотно применялась упоминаемая Плутархом так называемая скитала (skut?lh).[652] Это круглая палка, на которую плотно навёртывался ремень; на ремне писали сверху вниз, потом его распускали, и, чтобы прочесть написанное, следовало навернуть ремень на точно такую же палку;[653] ;[654] .[655]

Но и спартанская палка — о двух концах, и, как ремешочку ни виться, «был схвачен карфагенский лазутчик, который два года таился в Риме: его отпустили, отрубив ему руки…».[656] Чтоб неповадно, значит, было вставлять палки в колёса римской государственной колесницы…

В другой раз повязали уже целую гурьбу хитрованов, которые под видом перебежчиков задумчиво слонялись по римскому лагерю, а на самом деле были посланы передать хитрющему Ганнибалу письмо с просьбой вызволить город Капую, осаждённый римлянами. «Их захватили больше семидесяти, вместе с вновь прибывшими, высекли и, отрубив руки, прогнали в Капую».[657]

«И хотя жестоко применять против пленников огонь и железо, однако не было ничего страшнее для варваров, чем перенести наказание и остаться жить с отрубленными руками», — меланхолически разъясняет Флор.[658]

Особенно часто отсечению рук подвергались перебежчики .[659]

VIII. Перебивание рук и ног. Так был наказан уже упомянутый брат знаменитого древнеримского полководца Гая Мария.[660]

IX. Кастрация. Аппиан рассказывал: «Минуций Базилл… убит был своими рабами за то, что некоторых из них в виде наказания он приказал кастрировать».[661] Попутно отметим, что кастрация в Древнем Риме чаще применялась в качестве коммерческого изуверства (см. гл. 4, § 1, раздел 1).

X. Присуждение к работам на мельнице. По степени суровости сравнивалось древними римлянами с присуждением к каторжным работам.

В комедии Плавта «Пуниец» («Poen?lus», точнее — «Молодой пуниец») раб Синкераст, сетуя на своего хозяина, восклицает: «Нет, ей-ей, в каменоломне или же на мельнице / Лучше век влачить в оковах крепких, чем ему служить…».[662] В пьесе Теренция «Девушка с Андроса» господин угрожает своему рабу Даву: «Велю тебя я выдрать, Дав, до смерти сдам на мельницу…».[663]

XI. Присуждение к полевым работам. Близкой к каторжной была и работа на полях. У Горация читаем:

Вон! А не то угодишь у меня ты девятым в Сабину! .[664]

Комментарием разъясняется, что речь идёт о направлении девятого по счёту раба на полевые работы в Сабинское поместье. «Удаление городского раба на работу в деревню было одним из тяжёлых наказаний».[665]

В комедии Теренция «Формион» раб Гета, перечисляя виды суровых наказаний, философски изрекает: «Молоть ли мне на мельнице, быть битым ли, в оковах быть, / Работать в поле — ничего я нового не вижу тут».[666]

XII. Присуждение к эргастулу. Эрг?стул (ergast?lum) — каторжная тюрьма для рабов, обычно в сельской вилле, реже — в городе. Представляла собой подвальное помещение с рядом узких, высоко расположенных оконцев. В эргастуле находилось до 15 узников, закованных в кандалы или колодки.[667] За рабами наблюдали надзиратели, также из рабов.[668]

XIII. Порка (castigatio = verberatio). Как самостоятельное наказание было распространено в армии, в семье и в школе.

Свободных лиц обычно били палкой (fustis), рабов стегали кнутом или плетью (flagellum = flagrum = verber), школьников хлестали р?згой (fer?l?) по рукам[669] и ей же полосовали спину и место ниже спины. «Горе для мальчиков всех, для наставников — сущая радость…», — писал Марциал об этом воспитательном орудии.[670] Недаром в лексиконе школьников выражение manum fer?lae subduc?re«подставлять руку под розгу» значило «идти в школу».

Сечение розгой или порка кнутом (плетью) свободных людей при этом считались более суровым и унизительным наказанием, чем избиение палкой (см.,[671] [672]). При этом плеть по силе воздействия превосходила розги. Не случайно у римских поэтов упоминание плетей связано с устойчивым определением рабские (см., напр..[673] В одном из покорённых римлянами малоазийских городов, например, действовала коллегия (корпорация) бичевателей рабов.[674] Ливий сообщал о Публии Корнелии Сципионе Эмилиане Африканском Младшем: «Застав воина в неположенном месте, он приказывал, если тот был римлянин, сечь его розгами, а если не римлянин, то плетьми]Ливий, т. 3, с.622 (периоха книги 57)].

И немудрено: древнеримская плеть — грозное орудие с длинной рукояткой, от которой отходит несколько тонких цепей или ременных полос со свинцовыми гирьками на конце (см.;[675] .[676] Нетрудно себе представить, что делалось с человеческим телом, если оно получало хотя бы один удар таким щекотливым инструментом…

Возвращаясь к телесным наказаниям школьников, приведём следующий отрывок: «Одна картина в Геркулануме[677] показывает, каким образом происходило наказание розгами. Виновного брал на плечи более взрослый товарищ; другой держал его за ноги; остальные хладнокровно смотрели на всю эту сцену, как будто бы в ней не было ничего необыкновенного. Учитель, спокойный и серьёзный, вооружён розгой, которой он наносит сильные удары. Ребёнок извивается от боли… Иногда экзекуция производилась с меньшей торжественностью: учитель просто хватал школьника за середину туловища, одной рукой держал его в воздухе вниз головой, а другой наносил ему удары своим ужасным педагогическим орудием».[678]

Магистраты пытались законодательно оградить римских граждан от самочинной порки и избиения палками (см.;[679] ,[680] в частности, издав закон Порция[681]) и закон Корнелия (lex Cornelia de injuriis).[682] Однако уже сам факт принятия нескольких законов по одному и тому же поводу красноречиво свидетельствовал о пренебрежении к ним общественности: удары розог, плетей и палок по-прежнему градом сыпались как на рабов, так и на римских граждан.

Дискредитировало названные законы в первую очередь то, что и в правовом сознании, и в правовой практике римлян порка и избиение палками оставались ходовыми наказаниями за те или иные проступки.

Так, в самый разгар Пунических войн римляне, и без того ошеломлённые неудержимым напором войск Ганнибала, до смерти перепугались оттого, что в храме Весты по халатности одной из весталок угас огонь, и «по приказу понтифика[683] Публия Лициния весталку, которая в ту ночь должна была смотреть за огнём, высекли плетью».[684]

Видно, не из робкого десятка был понтифик. Да что там — задрать у беззащитной жрицы подол тоги над местом, где сходятся ноги, и душевно всыпать ей десяток-другой шпицрутенов. Древнеримские бирюльки, мелочи античной жизни… Вот другой жрец — тот лихой молодец: прознав, что Луций Контилий, писец при понтификах, совершил блудодеяние с весталкой Флоронией (а на что ещё, спрашивается, писец?), велел того игрунчика запороть до смерти, да к тому же прилюдно, дабы остальные писцы весталок с невестами не путали и со своими письменными приборами к жрицам впредь не совались (см.[685]). Амбец тебе, писец… Знай наших.

О рабах и толковать нечего. В комедиях Теренция то и дело твердят о порке рабов, подвешенных на дыбе. Так, в пьесе «Евнух» служанка Пифиада угрожает рабу Парменону: «Сегодня же тебя пока подвесят да и вспорют / За то, что нашего юнца скандалом ославляешь / Да на него же сверх того ещё доносишь».[686]

Порка, впрочем, могла заменять денежный штраф.

В политических целях иногда производились красочные шоу-порки. Так, по приказу Флакка, римского наместника в Александрии, «были схвачены 38 наиболее влиятельных членов верховного совета,[687] закованы в цепи, поволочены в театр и здесь на глазах ликовавшей александрийской толпы подвергнуты бичеванию».[688]

XIV. Надевание нашейной колодки или железного ошейника. Моглосочетаться с поркой. Как рассказывал Ливий, однажды в городе Риме «какой-то хозяин прогнал розгами прямо через цирк раба с колодкой на шее…».[689]

Колодка, как можно думать, служила не только и не столько для «ущемления шеи»[690] (что могло бы резко и нежелательно снизить производительность рабского труда), а в первую очередь для сурового напоминания рабу о его бесправном положении, сравнимым с участью тяглового скота.

Впрочем, колодки применялись и к нерадивым римским гражданам. Так, «Гай Матиен, обвинённый народными трибунами в том, что покинул своё войско в Испании, брошен в колодки, долго бит розгами и откуплен за медный сестерций».[691]

По приказу консула 191 г. до н. э. Мания Ацилия Глабриона закованным послам этолян были надеты железные ошейники,[692] как можно полагать, также с целью жестоко унизить. Применялись железные ошейники, между прочим, и греками (см..[693]

XV. Заковывание в цепь или в кандалы (либо то и другое вместе). У Ювенала читаем:

Где тот горн, наковальня та где, что цепей не готовят?

Сколько железа идёт для оков, что, боишься, не хватит

Плуги простые ковать, железные бороны, грабли. .[694]

Кандалы могли сочетаться с колодкой.[695]

Своего рода наказанием можно считать и приковывание к стене раба-привратника в богатых римских домах, чтобы страж порядка не мог самовольно покинуть свой пост.[696] Овидий называет такого караульщика «цепным рабом».[697]

XVI. Битьё по лицу и таскание за волосы. По отношению к прекрасному полу в римском быту считалось воспитательно-оздоровительной процедурой.

Агустин Аврелий рассказывал: «У многих женщин… лица бывали обезображены синяками от пощёчин…».[698]

Проперций с мрачной ухмылкой утешает свою неверную возлюбленную:

Я не вцеплюсь вне себя в твои заплетённые косы,

И не посмею побить грубым тебя кулаком….[699]

А вот у Овидия «не вынесла душа поэта позора мелочных обид», нанесённых ему прелестницей, и он с древнеримской солдатской прямотой рапортует:

Я же дошёл до того, что схватил надо лбом её пряди

И на прелестных щеках метки оставил ногтей!.[700]

Как тут не вспомнить родимое, близкое:

Излюбили тебя, измызгали —

Невтерпёж.

Что же ты смотришь так синими брызгами?

Иль в морду хошь?

В огород бы тебя на чучело

Пугать ворон.

До печёнок меня замучила

Со всех сторон..[701]

А ещё твердят, что Проперций и Овидий не наши парни…

XVII. Наказания за воинские преступления. Полныйперечень таких наказаний содержится в Дигестах Юстиниана (см.[702]) и подробно рассмотрен в книге.[703]

Большинство из них ни по орудиям, ни по степени жестокости ничем не отличались от наказаний, которые применялись к неслуживым римлянам. Единственная важная особенность состояла здесь в том, что военнослужащих, в отличие от рабов, не подвергали ссылке на работы в рудники и каменоломни, отдаче на растерзание диким зверям и повешению. Кроме того, воинов нельзя было пытать во время допроса. Однако если воин перебегал к неприятелю и затем возвращался в своё подразделение, он утрачивал названные преимущества и в правовом отношении приравнивался к рабу.[704]

Указанные льготы, конечно, же давались не от щедрот властителей. Прежде всего, древнеримская воинская служба была многолетней. (Существуют разные сведения о продолжительности службы в древнеримском войске: от 25–26 лет (см., напр.,[705] [706]) до 30 (см., напр.,[707] [708] и даже до 40 лет[709]). Кроме того, она была сопряжена, как и во все времена, с жестокими тяготами и лишениями.

Вот лишь одна, но характерная зарисовка из армейского быта римлян: «…зима была столь суровою, что земля покрылась ледяной коркою и, чтобы поставить палатки, требовалось разбивать смёрзшуюся почву. Многие отморозили себе руки и ноги, некоторые, находясь в карауле, замерзали насмерть. Рассказывали об одном воине, нёсшем вязанку дров: кисти рук у него настолько примёрзли к ноше, что, когда он её опустил, отвалились от рук…».[710]

Единственным утешением для римского солдата была возможность в условиях круговой поруки[711] пограбить захваченные города да время от времени утешиться продажными ласками блудниц, которые при нерадивых начальниках тучами налетали на римские лагеря (см. ]Ливий, т. 3, с.622 (периоха книги 57)].

Железная дисциплина, царившая в элитных римских войсках, непреклонная верность римского солдата ратному долгу недаром вызвали неподдельное восхищение у О.Шпенглера, автора знаменитой книги «Закат Европы». О.Шпенглер писал: «Не бросать своего напрасного поста, без всякой надежды на спасение, — это долг. Выстоять, как тот римский солдат, останки которого нашли у ворот Помпеи, который умер, потому что при извержении Везувия его забыли снять с поста. Вот что такое величие… Этот достойный конец — единственное, чего нельзя отнять у человека».[712]

Если волею судьбы под градом вражеских стрел, камней, дротиков и разящих ударов меча воин всё же оставался живым, тяготы многолетней службы неумолимо подрывали его здоровье. Так, когда племянник императора Тиберия, полководец Юлий Цезарь Германик прибыл в расположение волновавшихся римских легионеров, «некоторые из воинов, схватив его руку как бы для поцелуя, всовывали в свой рот его пальцы, чтобы он убедился, что у них не осталось зубов; другие показывали ему свои обезображенные старостью руки и ноги».[713]

Некоторые ретивые военачальники относились к своим подчинённым с жестокостью, ничуть не меньшей, чем к заклятому врагу. Так, некий центурион Луцилий получил у солдат прозвище «Давай другую», так как, «сломав лозу о спину избиваемого им воина, он зычным голосом требовал, чтобы ему давали другую и ещё раз другую».[714] А некий грозный начальник разошёлся и пуще того: одного воина «покарал смертью за то, что он копал землю для вала не будучи перепоясан мечом, а другого — так как он был вооружён только кинжалом».[715] По рассказу Ливия, во время атаки на эквов другой рубака, диктатор Квинт Сервилий Приск, зарубил «за промедление одного из знаменосцев».[716]

Особое социальное положение военнослужащих, конечно, накладывало свой отпечаток и на пенитенциарную сторону. Так, согласно Плутарху, как-то раз римские воины за проявленное малодушие были подвергнуты, по его словам, «позорному наказанию»: они должны были «на глазах других воинов в одних туниках, без пояса, вырыть ров в двенадцать футов длиной».[717] Унизительность упомянутого взыскания заключалась, прежде всего, в том, что нерадивые солдаты на время лишились униформы и знаков воинского отличия, среди которых важнейшим была перевязь для меча, портупея, по-латыни cing?lum (см.;[718] между прочим, выражение снять с кого-л. портупею (cing?lo aliquem exu?re) значило и «уволить кого-л. с военной службы»[719]). Вообще, отсутствие пояса у римлян расценивалось как забвение обычаев и варварская неотёсанность.[720] Кроме того, наказанные воины своим внешним видом стали походить на представителей беднейшего простонародья (tunic?ti), носившего туники без тоги.

По рассказу Полибия, провинившимся воинам командир «велит выдавать положенную меру ячменя вместо пшеницы, палатки их приказывает ставить за окопами, ограждающими лагерь».[721] Тем самым недокормленные штрафники становились лёгкой мишенью для неприятельских стрел, камней и дротиков.

Аппиан сообщал: «Во время штурма[722] города одна женщина, когда какой-то солдат хотел изнасиловать её, пальцами выколола себе глаза. Серторий,[723] узнав об этом, приказал истребить всю когорту из римлян, которая, хотя бы в лице одного солдата, позволила себе такой дикий поступок» (Аппиан Александрийский, с.357 (Гражд. войны I, 109)].

XVIII. Комбинированные наказания. Некоторые древнеримские человеколюбы в пору гражданских войн на мелочи не разменивались. Они соединяли в одной бригадной работёнке различные наказания:

Отняты руки от плеч, и язык, изъятый из глотки,

Дико трепещет и бьёт немым содроганием воздух.

Уши срезает один, другой орлиного носа

Ноздри, а третий глаз выдирает из впадин глубоких .[724]

Были такие м?лодцы, конечно же, усердными учениками презираемых ими варваров. Вот, например, как заботливо вразумлял своих пленных один ухватистый карфагенянин: «…Гасдрубал тех из пленных римлян, которые были у него, вывел на стену, откуда римлянам должно было быть хорошо видно то, что должно было совершиться, и стал кривыми железными инструментами у одних вырывать глаза, языки, жилы и половые органы, у других подрезал подошвы, отрубал пальцы или сдирал кожу с остального тела и всех ещё живых сбрасывал со стены и со скал».[725] Вообще, такие настенные показательные изуверства над пленными были у древних не редкость. Так, ворвавшись в осаждённый город Тир, воины Александра Македонского устроили там мстительную резню: «их измучила длительная осада, и они не забыли, как тирийцы, захватив их земляков, ехавших из Сидона, поставили их на стене, на глазах всего лагеря закололи и бросили в море».[726]

XIX. Неясные и спорные случаи.

1. Как нетрудно заметить, до сих пор шла речь о наказаниях, применявшихся в сухопутных войсках. Отличались ли от них наказания, практиковавшиеся в древнеримском военно-морском флоте, и если отличались, то чем?

К сожалению, обследованные источники ответа на этот вопрос не дают. Правда, в одном из эподов Горация (IV, 3) глухо упоминаются некие «испанские бичи»,[727] которые, по мнению комментатора, служили орудием наказания в римском флоте.[728] Однако упомянутый комментарий слишком краток, чтобы составить хотя бы приблизительное представление и о причинах наказания такими плетьми, и о самих плетях.

2. В Дигестах Юстиниана содержится рассуждение о рабах с отрезанными пальцами рук и ног.[729] Было ли такое увечье результатом пыток, наказания или представляло собой случайную бытовую травму, мы не знаем. Однако полностью исключать первую возможность не следует, учитывая, в частности, что знаток античности Роберт Грейвз в своём историческом романе «Я, Клавдий» пишет об отсечении писцам большого и указательного пальцев как о римском способе наказания за их писарские вольности.[730] К этому нелишне добавить сообщение Плутарха о существовавшей у афинян манере отрубать большой палец на правой руке военнопленным, чтобы они могли грести, но не были в состоянии держать копьё.[731]

В явно поддельной книге «Властелины Рима» упоминается подрезание жил на пальцах рук, которому подвергся некий письмоводитель за подделку судебного документа.[732] Отнесём и это римское наказание к разряду возможных.

3. В той же книге «Властелины Рима» рассказывается о том, как военачальника, покинувшего свой пост, император Макрин «велел привязать снизу к крытой повозке и в течение всего пути тащил его живым еле дышавшим».[733] Такое волочение по земле на привязи, как известно, применялось с незапамятных времён, особенно конными кочевниками, поэтому полностью исключать из нашего списка упомянутое наказание нельзя, хотя в то же время безоговорочно связывать его с именем Макрина, учитывая ненадёжность источника, едва ли оправданно.

4. По сообщению А.Ф.Кистяковского, римляне применяли к рабам такое мучительное наказание, как раздавливание мужских яичек. «Несчастных, — пишет он, — которые оставались в живых после этой ужасной операции, было очень много в Риме».[734] В обследованной нами литературе упоминаний о таком наказании не содержится. Для окончательного выяснения этого обстоятельства необходимы дополнительные разыскания.