Глава одиннадцатая. Поощрения и наказания

Глава одиннадцатая. Поощрения и наказания

За признание — прощение, за утайку — нет помилования.

Пётр I

В системе Министерства иностранных дел, как и во всей чиновничьей России, действовали правила поощрения и наказания своих сотрудников. Особое внимание было, естественно, заострено на запретах. Например, всем дипломатам категорически запрещалось приобретать за границей недвижимость как на своё имя, так и на имя жены или детей. Ни один консул Российской империи не вправе был принимать звание консула иностранной державы, не получив на то согласие своего правительства. Аналогичное положение неукоснительно действовало и в отношении иностранных орденов и прочих наград. Царское правительство благоразумно страховалось от ненужных и дорогостоящих эксцессов, возникавших на почве злоупотреблений чиновников своим служебным положением.

В 1900 году турецкий султан наградил несколько русских дипломатов, включая посла в Константинополе И. А. Зиновьева и министра В. Н. Ламздорфа, османскими орденами. Владимир Николаевич, также получивший от султана орден «Османис» 1-й степени с бриллиантами, запросил разрешение государя на принятие ордена Зиновьевым: «Приемлю смелость всеподданнейше испрашивать Всемилостивейшаго Вашего Императорскаго Величества соизволение на принятие и ношение послом в Константинополе, действительным статским советником Зиновьевым пожалованного ему Султаном турецкаго ордена Нишани-Ифтикара. Граф Ламздорф, Ялта, 18 октября 1900 года».

На копии прошения, хранящейся в архиве, пометка:

«На подлинном Собственною Его Императорскаго Величества Рукою начертано: "Съ. Ливадия, 18 октября 1900 года"».

«Съ» означало «Согласенъ».

Такой порядок распространялся на все награждения иностранными орденами. О своих наградах чиновник должен был донести в кадровую службу, чтобы там в формулярном списке сделали соответствующую отметку.

В 1893 году председательствующий во 2-м отделении Императорской Академии наук Я. Грот известил старшего делопроизводителя Санкт-Петербургского Главного архива Н. А. Гюббенета о том, что решением академии ему будет вручена золотая медаль им. А. С. Пушкина (так называемого большого калибра). Старший делопроизводитель заслужил её за активное содействие научным изысканиям учёных, работавших в архиве. Николай Александрович тут же поставил в известность о сём радостном событии Департамент личного состава и хозяйственных дел и попросил внести соответствующие изменения в свой послужной список.

Перед каждым награждением дипломата, включая награждения иностранными орденами, проходила сверка сведений, содержащихся в их формулярных (послужных) списках. Когда в марте 1900 года 2-й департамент получил от баварского посланника список русских дипломатов, награждённых баварскими орденами, директор департамента Н. Малевский-Малевич обратился в ДЛСиХД с покорнейшей просьбой «проверить в нём сведения о русских подданных, чинах Министерства иностранных дел, и затем вернуть».

Нельзя было сказать, что награды буквально сыпались на рядовых дипломатов, но также нельзя было утверждать, что они их миновали. В положенное время, в зависимости от выслуги лет, каждый дипломат мог рассчитывать на «Анну» или «Владимира», хоть и не самой высокой степени. Но нередко руководство министерства возражало против незаслуженных наград. В 1887 году министру Н. К. Гирсу пришлось идти со специальным докладом к Александру III, чтобы уведомить государя о несостоятельности жалобы генконсула в Лиссабоне Лаксмана о том, что за 30 лет службы его так и не представили к ордену Н. К. Гирc сказал царю, что «долголетняя служба г. Лаксмана не была ознаменована ничем, дающим ему право быть представленным к награде за отличие», и царь, который тоже не любил раздавать награды, проявил солидарность со своим министром. (К другим «странностям» Лаксмана мы ещё вернёмся.)

В 1901 году Министерство иностранных дел пышно отпраздновало 50-летие дипломатической службы посла в Константинополе И. А. Зиновьева. Департамент личного состава и хозяйственных дел составил на него подробную справку, перечислив все его должности, командировки и награждения, а Ламздорф вышел с предложением к императору и получил от него высочайшее соизволение наградить юбиляра орденом Святого Владимира 1-й степени.

А вот ходатайство посланника в Риме Нелидова о том, чтобы отметить аналогичный юбилей генконсула в Неаполе Сержпутинского выдачей ему единовременного пособия в размере годового оклада, натолкнулось на непредвиденное препятствие. Выяснилось, что до 50-летнего стажа генконсулу не хватило целого года, и ДПСиХД порекомендовал Нелидову вернуться к этому вопросу в следующем, 1902 году. Во всём должен был соблюдаться порядок.

Секретарей российской делегации на Гаагской мирной конференции 1899 года скромно отметили «благодарностью», на что один из отмеченных, барон М. Ф. Шиллинг, возмутился: обычно участие в международных конференциях отмечали «именной благодарностью».

Выработав систему сдерживания и противовесов, огородившись строгими инструкциями и применяя политику кнута и пряника, министерство настоящим воспитанием молодых кадров всё-таки никогда не занималось. Лишь после реформы МИД, осуществлённой Извольским, Департамент личного состава и хозяйственных дел стал требовать от руководителей загранучреждений и департаментов характеристики на своих сотрудников. Нередко эти характеристики носили довольно нелицеприятный характер. Например, известный уже своей принципиальностью посланник в Копенгагене барон Карл Карлович Буксгевден, давая оценку деятельности и качествам первого секретаря миссии барона М. Ф. Мейендорфа (не путать с Э. П. Мейендорфом. — Б. Г.), отмечал, что этот чиновник, «обладая тактом и дарованиями утончённого светского человека, олицетворяет несколько устаревший тип салонного дипломата. Будучи по природе очень рассеянным и не умея сосредоточиваться, он, при отсутствии у него необходимой служебной рутины, малопригоден для обыкновенной канцелярской работы. Привыкшие к светской жизни в больших центрах, барон Мейендорф, равно как и его жена, очень скучают в Копенгагене… В поисках развлечений барон предаётся довольно рассеянному образу жизни, не вполне соответствующему ни его возрасту (ему теперь 51 год), ни семейному его положению. К сожалению, некоторые смешные подробности этих развлечений сделались известными датчанам, несмотря на меры, принятые для сохранения тайны, и создали ещё до моего прибытия сюда несколько насмешливое отношение к нему со стороны местного общества…».

Написанная в мягких, снисходительных тонах, характеристика, казалось, подводила жирную черту под всей карьерой Мейендорфа как человека совершенно непригодного к дипломатической работе. Нисколько! Мейендорфа мы встретили на посту советника посольства в Риме.

Итак, какие же всё-таки наказания применялись в отношении дипломатов?

Перечень наказаний для дипломатов включал в себя: а) увольнение со службы, б) отрешение от должности, в) вычет трёх месяцев из стажа работы, г) удаление (временное) от должности, д) перемещение на низшую должность, е) выговор, в том числе выговор с внесением в послужной список (то есть с занесением в личное дело), ж) вычет из жалованья, з) выговор без внесения в послужной список, и) замечание.

Первые два вида наказаний осуществлялись исключительно по суду, а остальные назначались в административном порядке. Примером применения к дипломату самого строгого наказания является дело Г. В. Чичерина, будущего наркома иностранных дел Советской России. После получения историко-филологического образования Чичерин в 1897 году поступил в Министерство иностранных дел и скоро был направлен служить секретарём в посольство в Берлине. Там он, как пишет историк-эмигрант А. Ростов, «попал в грязный скандал на сексуальной почве», в связи с чем был вынужден покинуть службу. Возвращаться в Россию Георгий Васильевич не захотел — было стыдно, и он остался за границей, где в 1905 году вступил в партию меньшевиков, а уже позже сблизился с В. И. Лениным.

Служебные проступки дипломатов не оставались без наказаний.

Наш знаменитый поэт Ф. И. Тютчев после возвращения из командировки в Турин осенью 1839 года был оставлен «до новаго назначения в ведомстве Министерства Иностранных дел», то есть выведен в резерв. «За долговременным неприбытием из отпуска, — читаем мы дальше в его формулярном списке, — предписано несчитать (так написал чиновник Департамента личного состава и хозяйственных дел) его более в должности Министерства иностранных дел, июня 30, 1841». Наш поэт замешкался где-то в отпуске, к месту службы вовремя не явился и немедленно был отправлен в отставку. Впрочем, в марте 1845 года с высочайшего разрешения Фёдор Иванович был восстановлен на дипломатической службе, а ещё через месяц ему вернули пожалованное прежде звание камергера высочайшего двора.

В марте 1904 года ДЛСиХД занялся расследованием проступка секретаря-драгомана консульства в Пирее коллежского секретаря Г. А. Протопопова. В центре внимания Министерства иностранных дел оказалась жалоба Протопопова на неправомерные действия жандармского офицера Северинского, совершённые им на борту парохода «Император Николай Второй» летом предыдущего года во время следования дипломата из Одессы к месту службы в Грецию. В результате расследования выяснилось, что прав был жандарм, а не дипломат: Протопопов якобы вёл себя неподобающим образом, сделав Северинскому замечания в присутствии его подчинённых, членов экипажа и пассажиров парохода. Товарищ министра князь Оболенский просил посланника Г. Н. Щербачёва поставить дипломату на вид.

Но когда посланник поговорил с Протопоповым, то выяснилось, что никакой жалобы на действия Северинского тот не подавал, и откуда она появилась в МИД, было не понятно. Что касается самого происшествия, то он рассказал следующее: во время своего путешествия из Одессы в Пирей жандармы несколько раз отбирали у него для просмотра паспорт, и когда в очередной раз потребовал документ лично Северинский, дипломат выразил естественное удивление — ведь он уже объяснял, что он — дипломат, следующий к месту службы в Грецию и т. п. Жандарму это не понравилось, и он в довольно грубой форме посоветовал Протопопову оставить своё недовольство при себе. Дипломат с этим не согласился и выразил на этот счёт своё мнение. Впрочем, объяснение, по его словам, проходило вполне мирно и закончилось без всяких эксцессов.

Кажется, Щербачёву удалось «отстоять» Протопопова, потому что к Пасхе драгоман как ни в чём не бывало за примерную службу получил наградные в сумме 800 рублей.

Генеральному консулу в Харбине статскому советнику В. Ф. Люба пришлось пройти через уголовное судопроизводство. Суть дела такова: в 1909 году штаб-ротмистр Заамурской пограничной стражи Чернивецкий, выполняя поручение генконсула, допустил растрату средств. Жандарма, по-видимому, простили, а скромного и честного служаку-генконсула отстранили от должности и отозвали домой. Казалось, что наказание уже было назначено, но этого показалось мало Министерству финансов. Оно затеяло против Люба судебное дело по статье «растрата казённых денег» и внесло свой иск в Правительствующий сенат. Сенат, слава богу, в иске отказал и в 1911 году определил решить дело обычным судебным порядком. Дело Люаб рассматривала прокуратура Иркутской судебной палаты, она однозначно высказалась в пользу прекращения дела и освобождения Люба от всяких преследований. Два года над статским советником висел дамоклов меч царского правосудия за поступок, в котором он был совершенно не виноват.

В 1912 году мы видим Люба уже «поощрённым» министерством должностью… консула в Урге (Улан-Батор), куда для ведения переговоров с местными князьями о признании отделившейся от Китая Монголии приехал в качестве чрезвычайного посланника И. Я. Коростовец. Иван Яковлевич характеризует Люба как милого человека и остроумного собеседника, но не без странностей. Вряд ли человек без странностей после всех несправедливостей согласился бы ехать в средневековые условия в Ургу с понижением в должности, а Люби поехал — ему нужно было содержать семью[42].

А. И. Кузнецов упоминает ещё об одном уголовном деле, заведённом в отношении дипломата Ладыженского, первого секретаря миссии в Бухаресте в 1888–1892 годах. В докладе императору министр Н. К. Гирс охарактеризовал его как «небывалый случай бесчестного обращения дипломата с вверенными ему по службе деньгами».

Вообще же уголовных проступков, связанных с нарушением дисциплины или превышением служебных полномочий, среди дипломатов было не так уж и много. В своё время нашумел процесс Долматова (кажется, сына статского советника А. А. Долматова, чиновника шифровального отдела МИД), как выразился его коллега Г. Н. Михайловский, «блестящего члена петербургского общества», который попал на скамью подсудимых за… убийство с целью грабежа. Долматов был обвинён и в воровстве, подлогах и других преступлениях, но это был единичный случай.

Конечно, ничто человеческое дипломатам царской России было не чуждо. Они, как и все подданные своего царя, любили, ненавидели, спорили, горячились, стрелялись на дуэлях. Нижеописываемый случай произошёл в 1906 году, когда 49-летний камергер высочайшего двора и действительный статский советник Андрей Николаевич Щеглов дрался на дуэли с 38-летним коллежским советником, делопроизводителем VII класса 1-го Департамента Алексеем Фёдоровичем Шебуниным. В архивном деле на этот счёт ничего не говорится о самом предмете спора, но совершенно очевидно, что это была супруга Шебунина, за которой, по всей видимости, и приволочился любвеобильный камергер и посланник.

Дело о поединке слушалось в Петербургском окружном суде и имело большой общественный резонанс. Шебунина приговорили к восьми, а Щеглова — к трём месяцам заключения в крепость. Но уже через три дня после суда, 7 декабря 1906 года, министр А. П. Извольский обратился к министру юстиции И. Г. Щегловитову (1861–1918) с просьбой исходатайствовать для осуждённых помилование. Министр иностранных дел довольно искусно и оригинально изложил суть разногласий, возникших у дипломатов, показав благородство одного и безупречное поведение другого, и преподнёс вульгарный адюльтер в виде такого непреодолимого обстоятельства, при котором у дипломатов, чтобы разрубить «гордиев узел» и защитить свою дворянскую честь, просто не было иного средства, кроме дуэли.

Щегловитов живо взялся за дело и уже через 10 дней сообщал Извольскому: «Государь Император, по всеподданнейшему докладу моему, в 17-й день января сего года Всемилостивейшее повелеть соизволил: даровать в звании камергера Высшего двора, действительного статского советника Андрею Николаеву Щеглову и коллежскому советнику Алексею Фёдорову Шебунину помилование». После такого участия самого государя-императора в судьбе дуэлянтов Правительствующему сенату оставалось лишь «проштемпелевать» соответствующее решение и выпустить узников Петропавловки на свободу.

Конечно, ни административные, ни уголовные наказания не исчерпывали всех нюансов повседневной жизни дипломатов. За их рамками скрывалось широкое поле морально-этических проступков, остававшихся без всяких последствий. Не случайно, что в 1913 году по инициативе С. Д. Сазонова в Министерстве иностранных дел по аналогии с армией был создан «суд чести», призванный разбирать проступки чиновников, «несовместные с понятиями о чести, служебном достоинстве, нравственности и благородстве». «Традиционный дворянский кодекс чести, — пишет А. Кузнецов, — уже не вполне удовлетворял интересам… ведомства как корпоративного института. В новых условиях оно нуждалось в дополнительных механизмах морального самоочищения». Дело понятное: среди дипломатов теперь были не только дворяне, но и представители купеческого, мещанского и даже крестьянского сословий.

Выборы членов «суда чести» были намечены на 13 апреля 1913 года — сразу после Пасхи. Правом участия в выборах наделили всех штатных чинов Министерства иностранных дел и нештатных сотрудников, имевших ранг не ниже коллежского советника. Кандидатами в судьи было выдвинуто 63 человека из всех подразделений министерства — в основном солидные и уважаемые чиновники рангом не ниже VI класса. В состав суда избирались 9 членов и 9 кандидатов, выборы в него проводились под контролем товарища министра или старшего советника. Отпечатанный на гектографе бюллетень содержал 18 пустых строчек, в которые следовало вписать 18 фамилий кандидатов с указанием их имён и отчеств. В пояснениях к бюллетеню говорилось, что первыми нужно вписать фамилии членов, а потом уже кандидатов в члены суда, и что бюллетени должны сдаваться без подписи в запечатанных конвертах.

В первый состав «суда чести» вошли самые авторитетные и уважаемые дипломаты: И. А. Зиновьев, А. И. Нелидов, Б. Э. Нольде и др. К сожалению, суд так и не заработал в полную силу: скоро началась война, и дипломатам стало не до этого. В архиве сохранилось одно дело, рассмотренное в июне 1913 года, которое касалось титулярного советника и секретаря консульства в Кашгаре Э. Л. Беренса, распространявшего клеветнические сведения о своём начальнике консуле Соколове. Суд, как пишет Кузнецов, запутался в анонимных обвинениях и дело кажется, так и не довёл до конца.

Очень интересным показался нам следующий документ.

В феврале 1890 года в Департамент личного состава и хозяйственных дел от новгородского губернатора поступило письмо, в котором губернатор сообщил о том что бывший консул и действительный статский советник Н. Г. Иванов тяжело заболел, брошен своими домашними и находится «в совершенном одиночестве и при ненадёжной прислуге». Губернатор просит дать знать об этом жене и детям Иванова. По всей видимости, департамент принял близко к сердцу судьбу своего пенсионера и попенял семье Иванова за упущение, потому что сразу после переписки с губернатором в архивном деле подшита записка супруги консула, в которой она лаконично сообщает, что «сын Георгий выехал к отцу в Новгород». Признаться, такое живое участие министерства в судьбе своего бывшего сотрудника было для автора довольно неожиданным.