«Низы не хотят»

«Низы не хотят»

...Кризис политики господствующего класса, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов.

Ленин

Советская история дает достаточно примеров, позволяющих сделать вывод о справедливости ленинского наблюдения относительно очередности событий: сначала кризис «верхов», затем недовольство «низов». К этому выводу можно, видимо, прийти и на основании иного исторического материала. История социалистического лагеря многократно убедительно демонстрирует этот же феномен на сравнительно коротком отрезке исторического времени. Каждый кризис «верхов», связанный до сих пор только со сменой вахты в Кремле, сопровождался разрешением говорить о недостатках. Это неоднократно влекло за собой вспышки недовольства, принимавшие различные формы: от восстаний в лагерях после смерти Сталина до забастовки, расстрелянной властями в Новочеркасске в 1962 г., от рабочих волнений в Восточном Берлине в 1953 г. до пражской весны 1968 г. и польской Солидарности 1980 г.

Недовольство и возмущение «низов» в Советском Союзе необычайно редко принимало острые формы открытых выступлений. Этому препятствовали могучая полицейско-репрессивная система и память о сталинском терроре. Во время разговора со Сталиным леди Астор с американской прямотой спросила его: когда вы перестанете убивать людей? На что Сталин со свойственной ему откровенностью ответил: когда это перестанет быть необходимым. Неизвестно, понимал ли первый генеральный секретарь, что, убивая миллионы советских граждан, он оставляет своим преемникам замечательное наследство: страх, гарантирующий на десятилетия стабильность системы». Мы живем в эпоху великого страха», — говорил в 1931 г. герой пьесы А. Афиногенова «Страх». Герой романа, написанного в 1988 г., не может прийти в себя: «Я бит много раз! В моем роду многие биты. По головам, железными палками!.. И от этого никуда не уйти. Это в подкорке на многие поколения... Социальный страх — я поражен социальным страхом!»

Жители империи страха нашли особые формы выражения своего недовольства и возмущения. Они — перестали работать. В XIX в. социалисты открыли «всеобщую забастовку» как могучее оружие борьбы с капитализмом: рабочие складывают руки на груди — и капиталисты вынуждены пойти на уступки. Мечта о «всеобщей забастовке» осуществилась в первом в мире социалистическом государстве. «Народ перестал верить, народ перестал работать», — охарактеризовал ситуацию делегат XIX партконференции В. Стародубцев. Народ перестал работать! Бесчисленные статьи в газетах и журналах приводят поразительные и перестающие поражать в своей обыденности примеры плохой работы всех и всюду. Взрыв в Чернобыле, дома в Спитаке, сложенные на песке вместо цемента и развалившиеся как карточные домики — были наглядным свидетельством торжества плохой работы.

«Народ перестал работать», — констатировал делегат партконференции. Но кто это — народ? Кого следует отнести к «низам», которые «не хотят» и свое нежелание выражают отказом от работы? Татьяна Заславская предложила «стратегию социального управления перестройкой», исходя из тонкого анализа структуры советского общества. Она выделила одиннадцать социальных групп, представляющих «главные силы перестройки»: 1) передовой в профессионально-квалифицированном и социально-политическом отношениях слой рабочего класса; 2) основной (наиболее многочисленный) слой рабочих средней квалификации; 3) слой рабочих, развращенных длительной практикой получения незаработанного дохода и привыкший давать обществу меньше, чем берет от него; 4) колхозное крестьянство; 5) научно-техническая интеллигенция (специалисты народного хозяйства, ученые естественно-технического профиля); 6) хозяйственные руководители сферы материального производства; 7) ответственные работники торговли и бытового обслуживания населения; 8) мелкие социалистические предприниматели; 9) социальная и гуманитарная интеллигенция (педагоги, врачи, журналисты, писатели, художники, ученые общественного и гуманитарного профиля); 10) ответственные работники аппарата политического управления, т. е. партийных, государственных и общественных органов; 11) политические руководители общества. Социолог добавляет еще, не желая обойти молчанием, «группы организованной преступности», объединяющие коррумпированных работников аппарата управления, дельцов теневой экономики, ответственных работников торговли и бытового обслуживания, а также разложившуюся часть рабочих и служащих. Если отставить в сторону «группы организованной преступности», мафию, как сегодня принято говорить в СССР, все социальные группы недовольны, ибо все они работают плохо. Долгие годы основой исторического оптимизма советской идеологии была знаменитая формула Ленина: «Производительность труда, это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя... Капитализм может быть окончательно побежден тем, что социализм создаст новую, гораздо более высокую производительность труда...» Летом 1986 г. один из авторов экономической стратегии перестройки Абель Аганбегян констатировал: «Уровень производительности труда у нас почти в два раза ниже, чем в Соединенных Штатах». По более позднему источнику производительность труда в СССР составляет примерно треть от американской, а в сельском хозяйстве — менее 15 % к уровню США.

Поразительно низкая производительность труда. Невероятно низкое качество изделий, породившее удивительное советское словосочетание «борьба за качество» «Что это за продукт без качества?» — спрашивает юморист Михаил Жванецкий. — Что такое сыр низкого качества? Может это уже не сыр? Или еще не сыр?» Не юморист, но газета «Правда» публикует передовую статью, озаглавленную: «Эксперимент на транспорте. Цель — доставить грузы в срок и без потерь». То, что более ста лет является смыслом существования железнодорожного транспорта, представляется в стране зрелого социализма объектом экспериментов. Та же газета, центральный орган КПСС, сообщает, что «качество цветных телевизоров — их ахиллесова пята». В чем их достоинства — газета не говорит. Но информирует, что министерство промышленности средств связи, выпускающее телевизоры, обещало увеличить их надежность к 1985 г. на 300%, а увеличила всего на 1,3 раза. В 1989 г. на выставке достижений советского народного хозяйства, открытой еще в сталинское время, вход на которую стерегут Рабочий и Колхозница — знаменитая скульптура В. Мухиной, быта открыта экспозиция предметов плохого качества. Многочисленные посетители не удивлялись, ибо все это могли видеть ежедневно в магазинах. Некоторое оживление вызывала только мышь в бутылке минеральной воды. Этот экспонат мог бы стать гербом выставки плохой работы. Низкое качество — определение, относящееся к деятельности всех социальных групп: работают медленно и плохо рабочие, колхозники, чиновники, врачи, учителя, писатели, ученые. Читатель пишет в газету «Известия»: «Германию вытоптали танками, Японию рвали атомными бомбами, а мы, страна с передовым общественным строем, с неисчислимыми природными и людскими ресурсами, страна-победительница, живем чуть ли не хуже всех».

Все работают плохо и подавляющее большинство населения живет очень плохо, хуже, чем во всех других социалистических странах, за исключением, возможно, Румынии. Живут плохо, потому что работают плохо? Работают плохо, потому что живут плохо? Ответ на эти вопросы найти проще, чем отгадать знаменитую загадку: что было раньше — курица или яйцо?

Население Советского Союза живет очень плохо. Это утверждение до недавнего времени позволяли себе высказывать лишь те западные специалисты, которые пренебрегали обвинениями в «антисоветизме», «антипрогрессизме», в противодействии «разрядке». Еще в 1980 г., например, один из виднейших американских советологов Северин Бялер подводил итог эпохи Брежнева: «Я вижу 60-е и 70-е годы как очень благоприятный период в советской истории. Вполне возможно, что будущие историки скажут, что это был величайший, лучший период в их истории. Это было общество, которое впервые оказалось способным дать одновременно пушки и масло, слегка повысить жизненный уровень и достичь военного паритета с Западом. У них было много проблем, но ни одна из них не развилась в систематический кризис. Следовательно, это был в целом исключительно успешный период в их истории и это не был короткий период. Брежнев занимал свой пост дольше, чем Рузвельт. Это целая эра».

Американский советолог прав, говоря о достижении в эпоху Брежнева военно-стратегического паритета с США. Он мог бы добавить, что в эту же «эру» Советский Союз создал себе третью империю — в Азии, Африке, Латинской Америке. Все остальное в его заявлении — плод фантазии, питаемой советской статистикой, отвергнутой сегодня как ложь даже советскими статистиками. В числе наиболее фантастических фантазий — утверждение о решении, наконец, вечной проблемы «пушек и масла».

В 1928 г. герой пьесы Николая Эрдмана «Самоубийца» просил у советской власти разрешения говорить: «Нам трудно жить». Он уверял власть, что «нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить». 60 лет спустя просьба была услышана. Разрешение говорить о трудностях жизни раскрыло шлюзы: на страницы газет и журналов, в радиоэфир, на телеэкраны хлынул поток фактов, Цифр, свидетельств о жизни в СССР. Каждый из фактов, каждая цифра, каждое свидетельство обнажало бесстыдную ложь всего того, что официально утверждалось раньше. Каждое слово, сказанное Борисом Сувариным в 1938 г., было подтверждено полвека спустя: «Пятилетние планы, статистика, итоги: ложь. Тексты и цифры: ложь. Займы, подписки: ложь. Доказательства: ложь. Фотографии: ложь. Свидетели, свидетельства: лживые свидетели, лжесвидетельства...».

Было бы ошибкой считать, что сегодня, в эпоху «гласности», говорится «только правда» и «вся правда». Делается все возможное и все необходимое, чтобы ограничить поток правдивой информации, разбавить ее ложью, приспособить к текущим нуждам. Действенным средством ограничения «разговоров» о трудностях жизни является разрешение на публикации в газетах и журналах, изданиях эфемерных, и преграждение информации на пути в книгу. При публикациях в книгах нередко происходит то, что случилось со статистическим сборником «Население 1987». Впервые за 60 лет появился в печати сборник, трактующий так серьезно демографические проблемы СССР, дающий такое обилие информации о рождаемости, смертности, населении и т. д. Но численность населения страны в 1939 г. указана на основании сфальсифицированной сталинской переписи. В итоге все остальные цифры сборника теряют свой смысл. К тому же отсутствуют данные за 1923—25, 1927—38 и 1941—1949 гг.

Несмотря на ограничения, поток информации, не принося ничего нового по сравнению с тем, что было известно на Западе, подтверждает наличие кризиса. «...В конечном счете, — констатирует экономист, — невозможно примириться с ситуацией, когда страна, самая богатая в мире по природным богатствам, существует в условиях хронического дефицита с одним из самых низких в Европе уровней жизни».

Уровень жизни в СССР не только один из самых низких в Европе, он один из относительно низких во всем мире. По объему потребляемых на душу населения товаров и услуг страна «зрелого социализма» занимает 50-60-е место в мире (в зависимости от набора сравниваемых элементов потребления). Основа социалистической политэкономии была сформулирована, кажется, во всех социалистических странах одновременно: они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем. Подлинность первого члена этой формулы подтверждает советский экономист. Он приводит данные о доле фонда заработной платы в национальном доходе развитых стран Европы. В США в 1870 г. она составляла 65%, а в 1980 г. — 64%. В России в 1908 г. цифра была сходной — 54,8%, в последний год нэпа, в 1928 г., доля заработной платы поднялась до 58,1 %. А к 1985 г. упала до 36,6 %. Министр финансов СССР Борис Гостев аргументировал свое резко отрицательное отношение к кооперативам, где можно зарабатывать по тысяче рублей в месяц, тем, что обычный советский «рабочий вкалывает по 10 часов и зарабатывает 200 рублей». Министр слегка преувеличил, говоря о десяти часах работы, но был точен, сообщив, что средняя заработная плата в СССР в 1988 г. была 205руб. Летом 1989 г. она составляла уже 236 руб. За это время оплата труда колхозников увеличилась со 153 до 166руб. Машины, печатавшие деньги, работали все быстрее.

Содержание средней заработной платы станет понятным, если принять во внимание, что в начале 80-х годов граница бедности, или «малообеспеченности», как выражаются на советском языке, составляла 70-80 рублей и — по плану — достигнет в ближайшее время 100руб. в месяц на члена семьи. По последним данным «десятки миллионов человек» (точная цифра не дается) имеют средний доход до 75 руб. в месяц. В стране — 58 миллионов пенсионеров. Средняя пенсия у рабочих и служащих — 84руб., у колхозников — 53руб. Следовательно, все они живут в лучшем случае на границе или ниже границы бедности. Минимальная пенсия с 1 октября 1989 г. поднялась с 45руб. до 60руб. По официальным данным в 1989 г. 41 млн. человек имели в Советском Союзе доход ниже прожиточного минимума (78 руб.). В США, где порог бедности — это годовой доход в 11.612 долларов на семью из 4 человек, насчитывалось в 1987 г. 32,5 млн. человек, живших в бедности.

Средние цифры, как обычно, скрывают больше, чем показывают. В СССР имеются семьи, где в месяц на человека приходится 40, 30 и даже 20 рублей.

В свое время смешил анекдот: в Советском Союзе ничего нет, зато все дешево, на Западе все есть, но очень дорого. Публикуемые сегодня цифры свидетельствуют, что в Советском Союзе действительно ничего нет, но зато — все очень дорого. По подсчетам советского экономиста в США семья тратит на питание 15% заработной платы, во Франции — 25%, в Советском Союзе — 71%. К 200-летию французской революции в советский язык уверенно вошло знаменитое слово: дефицит (200 лет назад французскую королеву называли «мадам Дефицит», сегодня с еще большим основанием можно называть Генерального секретаря — «товарищ Дефицит»). Прежде всего — дефицит продовольственных товаров. Причем таинственным образом на протяжении последних пяти лег продовольственный кризис не перестает обостряться. Требования колбасы, обращенные к Горбачеву, во время его визита в Сибирь осенью 1988 г., были достаточно ярким проявлением. Несколько раз в последнее время Горбачев высказывал одно и то же недоумение: «Почему в памяти сохранились впечатления магазинного достатка прошлых лет, а сегодня сплошь и рядом ощущается нехватка продуктов? Я в то время работал вторым секретарем Ставропольского крайкома партии, отвечал, в частности, за пищевую и легкую промышленность. Кто в то время работал на хозяйственной, советской работе помнит, какая проблема стояла: куда девать масло... Так в чем же дело, товарищи?» Естественно было бы обратить вопрос к нему, это он долгие годы руководил всем советским сельским хозяйством, это он 5 лет ведет страну вперед. Генеральный секретарь прежде всего спрашивает «товарищей». Они отвечают по-разному.

Всесоюзный научно-исследовательский институт конъюнктуры и спроса, изучив ситуацию в первую половину 1988 г., констатировал, во-первых, что «фактический уровень потребления продуктов питания значительно отстает от рекомендуемого и еще больше — от уровня потребления в развитых странах... Продолжается рост средних розничных цен на хлеб, мясо, плоды и овощи... Недостаток продуктов питания и разница в их потреблении (по регионам и социальным группам) приобретает все более негативный характер... Наибольший дефицит продуктов питания в государственной торговле наблюдается в малых городах, которые составляют 75% всех городских поселений страны, а наименьший — в крупных и крупнейших (свыше 100 тыс.), которых всего 13%». Население констатирует, что важнейшие продукты — мясо, масло, сахар продаются — более 40 лет после войны — по карточкам, которые официально называют «талоны». В Российской республике мясо продается по талонам в трети областей. А там, где нет талонов, значит, и по ним не было бы мяса. Даже в Москве введены талоны на сахар.

«Верхи» дают на вопрос Горбачева привычные ответы. Секретарь ЦК КПСС Александра Бирюкова, ведающая вопросами продовольствия, сказала в беседе с корреспондентом «Правды», что «ЦК КПСС, Политбюро постоянно заботятся об удовлетворении потребностей населения в товарах». Она подчеркнула: «...мы вплотную взялись за решение этой проблемы». Некоторые специалисты утверждают, что причиной дефицита товаров является отсутствие «инфраструктуры», магазинов, продавцов. Отсюда, в частности, чудовищные очереди. По недавним подсчетам на покупки советские граждане потратили 65 миллиардов человеко-часов в год. Высказывается, в частности Горбачевым, мнение, что советские граждане слишком много едят, поэтому им не хватает еды. Генеральный секретарь объясняет резкое увеличение потребления продуктов повышением покупательной способности населения и тем, что «к потреблению высококачественных продуктов (мясо, молоко, масло) подключились многие миллионы людей, для которых в прошлом они были недоступны». Он приводит цифры: в 1987 г. на душу населения приходилось 64 кг мяса, 341 л молока, 18 кг рыбы, 272 яйца. Директор института конъюнктуры и спроса Андрей Орлов обнажает «среднюю цифру», говоря о колоссальной разнице в потреблении между «богатыми» (доход на душу свыше 200 руб.) и «бедными» (доход до 50 руб.), добавляя: «10 миллионов человек у нас потребляет в месяц всего 200 г масла, 1,7 кг мясопродуктов, 300 г рыбы, 6 штук яиц, всего 5 л молока».

Все эти объяснения содержат в себе рациональное зерно: «инфраструктура» смехотворна, процесс урбанизации позволил новым горожанам увидеть, а иногда и попробовать, продукты, которых в деревнях вообще нет. Но «объективные причины» не объясняют, почему продовольственное положение стало резко ухудшаться в последние годы, становясь хуже и хуже с каждым днем. Накануне нового, 1989 г., советские газеты недоуменно перечисляли: нет сахара, колбасы, картошки, исчезло мыло и стиральный порошок, электрические лампочки и зубная паста... Летом 1990 г. положение еще больше ухудшилось. Исчезли, вдруг, папиросы и в разных городах страны вспыхивали «табачные бунты» под лозунгом: «Партия, дай покурить!»

В числе причин резкого ухудшения продовольственного положения в стране — решения, принимаемые для его улучшения. Плохо подготовленные декреты усилили традиционную советскую административную неразбериху до невообразимых размеров. Недаром самым коротким определением состояния советского аппарата в период «перестройки» стало сравнение с пожаром в публичном доме во время наводнения. Реформы подготовляются и реализуются без убеждения, что они дадут положительные результаты. Получаемые негативные результаты утверждают сомнения в пользе реформ. Понимание всеми экономистами, что только радикальная реформа цен позволит начать необходимые изменения, сочетается со страхом, связанным с неизбежным резким снижением жизненного уровня, прежде всего «малообеспеченных» слоев населения. Кнут и морковка — два главных метода побуждения человека работать. В годы «перестройки» кнут был отложен в сторону, но морковка еще даже не посеяна.

Ухудшение продовольственного положения — наиболее демонстративный знак сопротивления системы перестройке. Философ Вячеслав Карпов справедливо замечает, что «дефицит во всех его проявлениях необходим застойному обществу, так как препятствует расшатыванию его основ раскрепощенным сознанием». В этом верном наблюдении есть лишь один недостаток. Карпов говорит о «застойном обществе», т. е. использует термин, обозначающий брежневскую эпоху. История СССР безапелляционно свидетельствует, что дефицит, за исключением нескольких лет нэпа, является неотъемлемым элементом советской экономики, а в еще большей степени идеологии. По словам польского философа Лешека Колаковского, «нищета — это бессмертная душа коммунизма». Экономика контролируемой нищеты, дефицита, как говорят сегодня, активно сопротивляется горбачевским реформам не потому, что они радикальны, а потому, что они недостаточно радикальны, не затрагивают структуры системы. Слабость реформ оборачивается силой сопротивления. Отказ от дефицита будет означать желание подлинных перемен. «Верхи» не хотят менять систему, которая дает им возможность оставаться «верхами», и не могут осуществить частичного ремонта, ибо ослабла система управления. «Низы» против перемен, ибо боятся дальнейшего ухудшения положения. Анализируя отношение выделенных ею одиннадцати социальных групп к «перестройке», Заславская обнаружила, что социальная база перестройки необычайно узка. Рабочий класс — это, по определению социолога, «ведущая и наиболее массовая группа нашего общества». В целом перестройка отвечает его интересам. Но перемены несут с собой «минусы»: повышение цен, увольнения в результате сокращения неэффективных и ненужных рабочих мест. В итоге выясняется, что только «передовой» слой рабочего класса может поддержать перестройку, ибо «квалифицированным, инициативным, творческим и политически активным рабочим» преобразования грозят меньше, чем другим. Самый многочисленный слой рабочих — средней квалификации, а также те, кто «занят в привилегированных учреждениях и ведомствах» (имеется в виду военная промышленность. — М Г.), кто обладает дефицитной профессией, кто имеет возможность получать «левые» доходы, кто привык плохо работать и т.д. и т.д., — против перестройки, ибо она грозит устоявшейся жизни, предвещает ухудшение положения. Колхозное крестьянство, уверяет Т. Заславская, в целом выигрывает от перестройки. Но «у заметной части колхозников перестройка вызывает серьезные опасения». Нынешние экономические отношения неэффективны, колхозы не имеют никаких прав. Но зато они имеют определенные, пусть ничтожные, социальные гарантии и не несут ответственности за результаты своей работы, не подвергаются экономическому риску. Научно-техническая интеллигенция, знаменитые «технократы», на которых возлагают столько надежд западные эксперты, должны, по мнению Т. Заславской, выиграть от перестройки. Но поскольку общественное сознание этого слоя «сильно заражено скептицизмом», многие специалисты «не верят, что механизм торможения можно сломать». Значительная группа научно-технической интеллигенции «привыкла к теплым местечкам, солидным окладам, фактическому отсутствию какой-либо ответственности за результаты труда».

Группа хозяйственных руководителей, т.е. директора предприятий, производственных объединений, строительных и транспортных организаций, совхозов, колхозов, все те. кто непосредственно руководит экономической жизнью страны, в своем большинстве против перестройки. Заславская приводит результаты опроса. На вопрос, в какой мере оправдываются позитивные ожидания в результате экономической реформы, только 9% ответили «в основном оправдываются», «частично оправдываются» — 49%, «совсем не оправдываются» — 21 %, затруднились ответить — 21%. 82% представителей этой группы считают, что решения о реформе на уровне предприятий проработаны слабо или только в общих чертах. В то же время сегодня хозяйственные руководители получают высокую заработную плату, имеют широкий круг привилегий. Реформы означают изменение привычных методов руководства, требуют 01 руководителя инициативы, способности к риску, связанного с повышенной ответственностью.

Естественно, противниками перестройки являются ответственные работники торговли, общественного питания, бытового обслуживания населения. Это они практически реализуют политику дефицита и широко пользуются возможностями, которые открывает контролируемая нищета, для тех, кто ее контролирует. Группа «мелких социалистических предпринимателей» — плод перестройки, разрешившей кооперативную и «индивидуально-семейную трудовую деятельность». Это — союзники перестройки, — пишет Т. Заславская. Но выделяет в этой группе «крыло, озабоченное быстрейшим самообогащением, нередко без оглядки на право и мораль».

Социально-гуманитарная интеллигенция (педагоги, врачи, работники культуры и искусства, ученые гуманитарно-общественного профиля) — казалось бы, служат важнейшей опорой перестройки. Но Т. Заславская обнаруживает множество связей этой группы с «дореформенной эпохой». Низкая общественная оценка труда врачей и педагогов в «период застоя» обернулась коррумпированием этой группы частной платой за услуги. Возникла «организованная система поборов, взимаемых по определенной таксе и за госпитализацию больных, и за проведение обследований, операций и пр.». Бесплатная советская медицина превратилась в откровенно, хотя и неофициально, платную. «Организованная система поборов» существует и в школе. Гуманитарная интеллигенция не забывает, что принимала активное участие в формировании «сложившейся обстановки в обществе», часть ее не желает ничего менять. Наконец, большинство «ученых-обществоведов и преподавателей идеологических дисциплин внутренне связано своими прежними высказываниями и публикациями». Это, по мнению Т. Заславской, «одно из оснований консерватизма немалой части социально-гуманитарной интеллигенции».

Группа ответственных работников аппарата и управления, те, кого сейчас привычно называют номенклатурой, живет «много лучше большинства населения», имеет «большие материальные, социальные и культурные привилегии». Кроме того, «в период общественного застоя работники аппарата располагали огромной политической властью». Наконец, «ответственные работники аппарата являются, пожалуй, наиболее стойкими носителями идеологических взглядов поры застоя». Совершенно очевидно, что аппарат — против перестройки, которая грозит лишить их части привилегий, а, главное, нарушает привычное спокойствие и угрожает лишением места, на которое давно уже есть претенденты — люди нового Хозяина.

Заключив, что социальные группы советского общества, в своем подавляющем большинстве, не желают изменений, Т. Заславская обращается к последней (или первой?) из них, к группе политических руководителей, к высшим представителям власти, руководителям ее политической жизни. Социолог перечисляет: члены и кандидаты в члены ЦК КПСС, депутаты Верховного Совета СССР, министры, высший генералитет, крупнейшие дипломаты, партийные и советские руководители республик, областей, крупных городов. Это список должностей (номенклатура), назначение на которые производится по решению ЦК и Политбюро. Они — правят страной.

Хотят ли они изменений, нужна ли им «перестройка», которая начата по инициативе «сверху»? Т. Заславская выделяет два компонента, определяющие поведение членов правящей группы: общественный и личный. Общественный интерес заключается в «выведении советского общества из состояния застоя, ускорении его социально-экономического развития, наращивании его могущества и обеспечении надежной обороноспособности». Личный интерес проявляется прежде всего «в стремлении сохранить и укрепить свое служебное положение и власть».

Естественно возникают противоречия между теми, для кого общественный интерес важнее личного, и теми, кто прежде всего защищает свое положение. Иначе, между революционерами и консерваторами. Вспыхивает борьба за власть. В этой борьбе общественные интересы представляют «М. С. Горбачев, его ближайшие помощники, а также некоторые другие лидеры». Они обладают — «по признанию народа» — замечательными качествами: «высочайшими политическими, экономическими и социальными знаниями, огромным гражданским мужеством, несгибаемой волей и глубочайшей убежденностью в исторической необходимости перестройки».

 В начале века Ленин писал: узок круг революционеров. Из анализа Т. Заславской следует, что необычайно узок круг революционеров — инициаторов перестройки и сегодня. Это — вершина «верхов». В числе выдающихся достоинств, которыми обладают они, вернее Он, единственный названный по имени: высочайшие знания, огромное мужество, глубочайшая убежденность и, что необходимо подчеркнуть, «несгибаемая воля». Это качество представляет особый интерес, ибо оно было важнейшим атрибутом другого генерального секретаря. В августе 1934 г. Горький, на первом съезде советских писателей, говорил: «Мы выступаем в стране... где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина».

Если «М.С. Горбачев, его ближайшие помощники, а также некоторые другие лидеры» составляют вершину советской пирамиды, то, естественно, все другие группы будут ниже, будут «низами». Если перевернуть пирамиду вершиной вниз, то, как свидетельствует анализ Т. Заславской, окажется, что основанием пирамиды является ее вершина, т. е. фундамент перестройки — узкий круг ее инициаторов. Такая картина представляется неверной. Есть все основания полагать, что значительная часть «реально правящего ядра КПСС и советского государства» понимает необходимость изменения методов управления, видит нужду в ослаблении центральной власти. Разногласия вызваны различными представлениями о темпах изменений, которые продиктованы прежде всего борьбой за власть.

В итоге: все общество недовольно. В начале 1988 г. Горбачев признавал: «Кое-кому не нравится наша перестройка. Хотят ей помешать. Стараются посеять в сознании людей сомнения: нужна ли перестройка? Рабочему классу, мол, навязывают хозрасчет, госприемку. Продажу водки ограничили. Интеллигенцию обидели, переведя науку на хозрасчет. Аппарат управления сокращают». Все недовольны, «низы не могут».

Для определения «низов» в Советском Союзе необходимо обратиться к формуле Джорджа Орвелла, несколько ее переиначив: в СССР все «низы», но некоторые гораздо ниже других. Мало стран в мире, где социальная дифференциация носит такой острый характер, где она «усугубляется». В одном из своих самых первых выступлений Горбачев объявил о «необходимости последовательно проводить линию на укрепление социальной справедливости». Советские публицисты начали говорить о «социальной несправедливости». Она выражается прежде всего в гигантском диапазоне заработной платы. Поскольку уровень средней заработной платы упал ниже предела, за которым зарплата перестает быть стимулом труда, важную роль играют привилегии, связанные с положением на социальной иерархической лестнице. Подлинные «низы» — это та часть населения (подавляющее большинство), которая не только получает среднюю, а часто значительно ниже средней, заработную плату, но и вынуждена пользоваться так называемой бесплатной медицинской помощью, жить в коммунальных квартирах, ездить общественным транспортом, приобретать товары потребления только в государственных магазинах.

Бесплатная советская медицина была в течение многих десятилетий одним из убедительнейших свидетельств заботы о человеке в СССР, преимуществ социализма над капитализмом. Землетрясение в Армении позволило всему миру открыть подлинное состояние медицины в СССР. Цифры, факты, признания министра здравоохранения, репортажи, художественная литература демонстрируют, что положение в Армении — советская норма. Главное — как и во всех других областях жизни — было известно. Но, как любила говорить Екатерина II, важнее всего детали. Они страшнее всего, что можно было себе представить. Приняв в апреле 1987 г. пост министра здравоохранения, академик Чазов, долгие годы личный кардиолог Брежнева, дал множество интервью, рассказывая о состоянии советской медицины. Академик рассказывал журналистам «Правды», «Московских новостей», «Литературной газеты», других газет и журналов примерно одно и то же. В больницах на одного больного расходуется 60 коп. в день, в хирургии — рубль. На одну койку в больнице приходится 4,2 кв. м при норме 7 кв. м. Многие больницы в Средней Азии, например, до сих пор не имеют не только горячего водоснабжения, но и элементарной канализации, водопровода. Среднюю Азию министр называет «как пример» — положение примерно аналогично в других республиках. Отсутствует не только «сложная техника», «даже скальпель — и тот хирургу приходится затачивать через две операции на третью». Нет лекарств: население обеспечено ими «на 85%, а сердечно-сосудистыми препаратами и антибиотиками — на 40-60 %». Академик Чазов признает, что до недавнего времени предметом особой гордости советской медицины было огромное количестве врачей: больше, чем в любой другой стране мира. Сегодня министр открывает, что профессиональный уровень советских врачей низкий: «Нередко они не могут принять роды, провести простейшую операцию, разобраться в электрокардиограмме». Беда, однако, не только в этом. Даже самые высококвалифицированные врачи вынуждены выполнять план. Например, план приема пациентов: 8 в час. Следовательно, на каждого приходится — 7,5 мин., причем из этого времени 5 мин. уходит на заполнение формуляров. Если принять во внимание, что немало врачей хочет перевыполнить план, советская медицина бесспорно может быть названа самой быстрой в мире.

Цифры, несмотря на всю их выразительность, не могут еще соперничать с художественным словом. Короткая повесть Александра Великина «Санитар», очень просто, без литературных претензий, рассказывающая о рядовых днях врача московской скорой помощи, дает страшную картину положения советского больного. И нужно помнить, что это — столичный больной. Нет лекарств, простой аппаратуры, не хватает врачей и автомашин. Усталые или недобросовестные врачи, вкалывающие больному увеличенные дозы лекарства, чтобы он побыстрее успокоился. Совершенно беспомощные больные, ибо некуда больше обратиться за помощью. «Кто защитит этих беспомощных стариков от бессовестности, хамства, наглости?» — задает себе вопрос герой повести... Писатель не дает ответа. Он его не знает. Трудно быть здоровым в СССР. Несравненно труднее — быть больным.

Министр здравоохранения видит причину бед советской медицины в отсутствии средств. На здравоохранение выделяется сегодня 4% национального дохода и, добавляет Чазов, доля эта «имеет тенденцию к снижению» В абсолютных цифрах — по советским данным — это выглядит так: в середине 80-х годов в СССР было потрачено на здравоохранение 22 млрд. рублей, а в США — 174,8 млрд. долларов. Неудивительно, что хирургам приходится самим точить скальпели. Неудивительно, что в Советском Союзе только в 2000 г. планируют начать массовое производство игл одноразового пользования. До недавнего времени это не вызывало особого беспокойства. Иглы — кипятились. Но поскольку то вода плохо нагревалась, то санитары торопились, кипячение не всегда давало необходимые результаты.

В результате 13% населения Молдавии (оно составляет 4,2 млн. жителей) больны гепатитом Б. Газета «Советская Молдавия», сообщившая этот факт, добавляет, что для всего Советского Союза число больных составляет 3,8% (т.е. около 10 млн. человек). Проблема игл одноразового пользования стала предметом дискуссий не в связи с гепатитом Б, а после открытия в СССР больных СПИДом. Модная болезнь встревожила советскую медицину гораздо больше, чем хорошо знакомая «желтуха».

В 1978 г. «Уолл-стрит Джорнел» опубликовал статью, подписанную английским экономистом Кристофером Девисом и американским демографом Мюрреем Фешбахом. В ней вычислялась детская смертность в СССР, сведения о которой перестали публиковать с 1972 г. Девис и Фешбах установили, что детская смертность в СССР, составлявшая в 1971 г. 22,9 на тысячу новорожденных, поднялась в 1976 до 31,1 на тысячу. Эти цифры вызвали бурное негодование многих западных экспертов, выражавших свои чувства в статьях, озаглавленных: «Детская смертность в СССР: антисоветизм в США» или «Об использовании дезинформации для возрождения холодной войны: здоровье в СССР». Еще недавно Кристофер Девис сообщал, что «обвинения в антисоветизме продолжаются». Возможно, они прекратятся теперь, после публикации советского статистического сборника «Население СССР 1987». По официальным советским данным, детская смертность в 1976 г. составляла не 31,1 на тысячу новорожденных, как утверждали «антисоветчики» Девис и Фешбах, а — 31,4 на тысячу. Сегодня официально признано, что по уровню детской смертности СССР находится на 50 месте в мире после Маврикия и Барбадоса, по средней продолжительности жизни — на 32 месте. В 1979 г. на каждую тысячу женщин в возрасте деторождения приходилось 102,4 аборта. Соответствующие цифры для ФРГ — 5,9, для Великобритании — 11,4, для США — 27,5. Статистический сборник показывает, что 1979 г. не был пиком: в 1976 г. на 1000 женщин приходилось 107,4 аборта. В 1986 г. число абортов сократилось до 101,2.

Социальная структура советского общества изучается теперь социологами с использованием новейшей научной методологии. Различить «низы» и «верхи» очень просто, взглянув на питание. Борис Ельцин, отказавшийся от привилегий поста министра и члена ЦК, рассказал, что он, после изгнания с «верха», стал есть обычную колбасу, но «зажмурившись». Ее вид (вареная колбаса, продаваемая в Москве, синего цвета) вызывает у него ужас. Можно, анализируя советскую иерархию, использовать также «транспортный метод». Все, кто побывал в Советском Союзе, хорошо знают, с каким трудом удается сесть в трамвай, автобус, метро. Между тем, затраты на содержание 650 тыс. персональных автомашин в 4 раза превышает издержки на общественный транспорт и составляет 4,5 млрд. рублей. Наконец, критерием, позволяющим различить «низы» и «верхи», является медицинское обслуживание. В министерстве здравоохранения имеется 17 управлений, но одно IV управление, в просторечии именуемое «кремлевкой», забирает 50% средств, отпускаемых на все здравоохранение. Евгений Чазов, до его назначения министром здравоохранения, был заведующим IV управлением, поэтому он мог бы добавить, говоря о ничтожном бюджете своего министерства, что его следует поделить пополам: 50% для «верхов», для высшей номенклатуры, остальное — для «низов». В конце 1988 г. в Москве открылась «международная аптека»: иностранные граждане смогут приобрести там на свободно конвертируемую валюту лекарства, которых нет в других аптеках (кроме «кремлевской»). Журналист спросил председателя новой кооперативной аптеки: «Представьте себе, что советскому человеку срочно понадобится редкое лекарство, которое есть только в вашей аптеке». Председатель, советский человек и поэтому хорошо знающий, что вопрос не абстрактный, отвечает: «К сожалению, в этой ситуации ему нельзя помочь». 21 октября 1988 г. в Париже был подписан контракт о создании смешанного франко-советского общества, которое построит к лету 1990 г. в Москве больнично-гостиничный комплекс, рассчитанный на прием ежегодно 4 тысяч больных — иностранных граждан.

Сегодня, кажется, только в самых отсталых странах Третьего мира иностранцы («суперверхи»?) имеют преимущества в получении медицинской помощи по сравнению с туземцами. Нищенская зарплата, острый дефицит продуктов питания, жилищный кризис, катастрофическое медицинское обслуживание. Десятилетия централизованного планового строительства социализма нанесли тяжелейший, с трудом поддающийся учету, удар по окружающей среде. Экологический кризис — один из наиболее тяжело переживаемых в Советском Союзе. Самое краткое определение экологической катастрофы дал министр здравоохранения Чазов: «В 104 городах страны концентрация загрязняющих веществ в десять и более раз превышает установленные гигиенические нормативы». В десять и больше раз — это значит, что в 104 городах смертельно опасно дышать, пить воду, есть местные продукты. Министр не говорит, о каких городах идет речь. В 1987 г, в Советском Союзе насчитывалось 262 города с населением в 50-100 тыс. человек. Крупных городов с населением свыше 100 тысяч чел. — 161. В любом случае, данные Чазова свидетельствуют о катастрофе. Отравлены не только города. Советские газеты и журналы полны писем в редакции, сенсационных репортажей, ученых статей, рассказывающих об уничтожении рек, озер, внутренних морей, лесов, почвы в Средней Азии, Прибалтике, Сибири, Центральной России. «Широка страна моя родная, — пелось в знаменитой „Песне о Родине“, — много в ней лесов, полей и рек...» Сегодня можно добавить: все отравлено — леса, поля, реки. В числе самых страшных проявлений планового уничтожения природы с полным презрением к человеческой жизни — использование бутифоса в Узбекистане. Известно, что американская армия использовала в ограниченных размерах дефолианты во Вьетнаме. Практика эта была, как и следует, осуждена всем цивилизованным миром. Бутифос — дефолиант, аналог американских фолекс и ДЭФ: «высоко токсичный фосфороорганический препарат». Начиная с 1964 г. им опрыскивали с самолетов кусты хлопчатника, чтобы после опадения листьев пустить уборочные машины. У американцев было оправдание — они вели войну. Советские руководители — нуждались в хлопке. Ученые знают: «При воздействии на организм человека бутифос поражает центральную нервную систему, сердце, печень. почки, нарушает иммунологическую реактивность (особенно у детей)... влияет на детородную функцию женщин, давая обильную патологию беременности и родов». Дети и женщины упомянуты здесь не случайно. Хлопок собирают женщины и оторванные от учебных занятий дети. Нередко поля поливались ядовитым препаратом во время уборки, если не все листья опали. В марте 1987 г. министерство здравоохранения СССР запретило использование бутифоса. Заменителя, правда, еще нет, так что вполне законны сомнения.

Борис Ельцин объявил: «Мы дошли до кризиса, дальше — яма». Кризис — это недовольство «низов», которые «не хотят». Особенность «революционной ситуации» в Советском Союзе в 80-е годы в том, что если совершенно очевидно, почему не могут «верхи», сложнее определить чего «не хотят низы». Нет сомнения в их желании жить по-человечески, жить — нормально. В начале последнего десятилетия XX в. еще нет программы изменений, которые позволили бы превратить Советский Союз в нормальную страну. Это связано с многослойностью «низов»: от несчастных пенсионеров, получающих по 20 руб. на душу, до «бюрократов», дрожащих за свое место. Острое недовольство низкой зарплатой, тяжелыми условиями на производстве, продовольственными трудностями, всей советской обыденной жизнью, которая переносится нестерпимее, чем террор, ибо представляется вечной, в первые годы «перестройки» находило выражение в жалобах, которыми заливались редакции газет и журналов, в публикациях, с непривычной откровенностью говоривших о недостатках, в откровенных разговорах и публичных выступлениях на собраниях и митингах.

Всеобщее недовольство положением, жизнью нашло для выражения прежде всего — «национальный» язык. О национальных движениях будет сказано ниже. Формой выражения недовольства стал также и «экологический язык». Этому способствовали успехи защитников Байкала (впрочем, до сих пор еще недостаточно защищенного) и противников поворота северных рек в Среднюю Азию.

Важную роль в пробуждении «экологического сознания» сыграла катастрофа в Чернобыле.

Появление социального движения задерживалось в связи с тем, что советский человек уже очень давно открыл возможность выражать свое недовольство особым образом: плохой работой. Марк Твен шутил: человек не создан для работы и лучшее тому свидетельство — он устает от нее. Отношение к труду в СССР носит совершенно особый характер, не имеющий себе аналогии в развитых странах. Следует, видимо, добавить: в свободном обществе.

Прежде всего, трудящиеся не выходят на работу. Экономист В. Селюнин подсчитал, что ежедневно не выходит на работу 4 млн. чел., по сравнению с 1,8 млн. в США. Речь идет не о забастовках, но о — прогулах. «Правда» констатировала, что в 1987 г. в промышленности было потеряно 24,6 млн. рабочих часов, против 22 млн. в 1986 г. В следующие годы цифра продолжала расти. Выйдя на работу, советские трудящиеся работают медленно. Советская производительность общественного труда равна примерно трети американской, а в сельском хозяйстве — менее 15% к уровню США. Эти данные особенно поучительны, если мы сравним их с цифрами 1929 г. В первый год пятилетки производительность советского и американского рабочего была соответственно: каменный уголь: 240 т и 929 т; цемент — 140 т и 834 т; бумага: 13 т и 85,7 т; обувь— 420 и 1737 пар. В 1936 г. положение улучшилось, но оставалось еще неудовлетворительным: «Производительность труда, — жаловалась газета, — в США еще в два раза выше, чем у нас». Следовательно, полвека назад советская производительность составляла 50% американской, а сегодня — 33%. К этому следует добавить, что в годы пятилеток на заводы и фабрики пришли крестьяне, не умевшие работать, их учили палкой и пулей, а сегодня, судя по недавним заявлениям, советский рабочий — самый грамотный в мире.