Униженные и оскорбленные

Униженные и оскорбленные

На исходе второй трети 17 века ситуация на малороссийских украинах (или, как говорили поляки, na Kresach Wschodnich) сложилась, мягко говоря, непростая.

Ситуация устраивала разве что магнатов, но они, считавшие себя эуропейцами, а всех русскоязычных bydlem, были уже отрезанным ломтем. Все прочие балансировали на грани взрыва. Крестьяне, до сих пор жившие по традиционным, достаточно мягким «литовским» статутам, (пахарь лично свободен, прикреплен лишь к земле, которую обрабатывает; размер оброка и панщины четко зафиксирован; претензии к пану рассматриваются в суде), не могли смириться с новыми правилами, принятыми в Польше, где chlop считался собственностью. Да и в целом феодальное право по жесткости почти лидировало в Европе, отставая разве что от Венгрии и Германии, где после подавления восстания Дожи и Великой Крестьянской войны хозяева отыгрались по полной программе. Крайне раздражал селян и «еврейский вопрос». Если ранее руководителями низового уровня были «свои», с которыми при случае можно было и договориться по-хорошему, то с ростом польского влияния во владениях магнатов появились евреи, постепенно взявшие на себя функции экономов и распорядителей. Ничего криминального в этом, строго говоря, не было. В Польше евреев привечали, поскольку тамошнее общество, жестко разделенное на крестьян и воинов, нуждалось в ремесленниках, торговцах и всякого рода специалистах, но при этом немцам не доверяло. Однако деловая хватка новых управляющих, выжимавших для пана максимум дохода, не забывающих себя и при этом совершенно чужих, очень сильно осложняла «поспольству» и так не слишком легкую жизнь. Вполне разделяли мнение земледельцев и мещане, поскольку, во-первых, права и привилегии, автоматически и в полной мере распространяющиеся на католиков, для православных были предметом недостижимой мечты, а во-вторых, оседавшие в городах еврейские купцы и торговцы оказались весьма опасными конкурентами, к тому же еще имеющими неплохие связи с новыми хозяевами. Апокалиптические настроения в обществе не очень громко, но активно подогревало духовенство, оскорбленное своей второсортностью, предельно отрицательно оценившее массовую миграцию «нехристей» и опасавшееся иезуитов, вовсю занимавшихся охмурением доверчивых прихожан, вовлекая их если и не прямо в католичество (тут иммунитет был серьезный), то в новоявленное униатство. Причем следует отметить, что из соображений не только меркантильных. Хотя, чего уж там, материальная сторона дела играла весьма серьезную роль, однако времена были не те, что нынче, вопросы веры играли в жизни общества более чем важную роль. От малейшего канонического нюанса зависело, в Рай или в Ад пойдет душа. А «Греко-Католический» проект каноническим не был. Более того, относился к области не вероисповедания, а чистой политики (как в наши дни, скажем, УПЦ-КП, возглавляемая мирянином Денисенко, или самозваная Абхазская Церковь). И, следовательно, души, попавшие в сети униатов (а уж уговаривать они умели), после смерти обрекались Пеклу, что мало волновало миссионеров из Ватикана, но никак не устраивало православных иерархов, чувствовавших ответственность за свою паству. С каждым годом все больше психовали запорожцы. Репрессии 1637-1638 годов их напугали очень крепко, однако на Сечь постоянно бежали крестьяне из числа бывших «нереестровых», Сечь же была не резиновая, а насчет сбросить излишки, отправив их пограбить турок и татар, имелся строжайший запрет. Нарушать который «лыцари» пока что опасались, но и терпеть дальнейшее перенаполнение своих куреней уже не могли по причинам не столько уже социального, сколь чисто физиологического характера. И, наконец, на полном взводе были реестровые. Если ранее они в подавляющем большинстве (исключения, конечно, бывали, но единичные), даже выступая против властей, вели себя аккуратно, не сжигая за собой мосты и легчайше принося в жертву «быдло», то теперь все изменилось. Люди солидные, они умели молчать, но немного позже поляков очень удивят единодушие, с которым «зимовые» изменили короне, и отказ их, по крайней мере, на первом этапе войны, вернуться в лоно. А зря. Потому что именно в годы «золотого покоя» началось то, чего казацкая старшина более всего опасалась и во что до последнего момента пыталась не верить — конфискации земель. Уберечь собственность можно было лишь поменяв веру, но при этом, став «латыной», потерять контакты на Сечи и вместе с ними ценность в глазах поляков. Оказавшись, в лучшем случае, одним из мелких шляхтичей, кормящихся с магнатского стола. В общем, на полном взводе были даже самые законопослушные реестровые. Вроде чигиринского сотника Богдана Зиновия Хмельницкого.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.