Под тяжестью регалий

Под тяжестью регалий

— Что, дружище, так согнулся? Разве прямо ходить не легче? — постарался я завести разговор.

— Многие спрашивают меня об этом, Ваше благородие, да только всем я говорю, что тяжело носить вот это.

И тут он указал на свои регалии. Я присмотрелся и заметил медаль, данную победителям за мир с Турцией в 1791 году. Рядом красовался Георгиевский крест и медали за штурм Очакова, Измаила, Праги и за 1812 год.

Мое изумление при взгляде на этот длинный ряд воинских отличий росло с каждой минутой. Как можно было остаться в живых и вроде бы без ранений — и это после таких страшных штурмов?

— Неужели, старина, ты не был даже ранен?

— Три раза, Ваше благородие. В Сулинских гирлах картечью контузило в левый бок, да только оборвало мундир и рубашку. Затем в пах под Тульчей. И в правую ногу под Аустерлицем, и тринадцать лет носился с пулей. А все-таки, слава Богу, жив.

Я промолчал, покачав лишь головой.

— Мне и самому удивительно, — задумчиво произнес мой собеседник, — пока мы воевали с Суворовым, я был цел, пули точно меня боялись, а не стало его, вот и начал прихварывать.

— А где же вы еще воевали с Суворовым?

— Воевали и в Италии, и на Альпийских горах.

— Ну, дед, ты просто чудо-богатырь! — сказал я, желая показать собеседнику, что и нам известно то славное прозвище, которое солдаты не раз слышали от своего вождя. — А турка, дедушка, небось и теперь штыком свалишь?

Ветеран взглянул на меня живее. Глаза его засверкали. Он быстро осмотрелся кругом, как бы отыскивая врага, и с воодушевлением сказал:

— Ох, Ваше благородие, в прежнее время не устоял бы он у меня, а теперь, может статься, и устоит.

Вечером того же дня на крыльцо моей квартиры явился давно ожидаемый старик. Я вместе с несколькими офицерами бросился к нему навстречу, он же, сняв перед нами шапку, весело проговорил:

— Здравия желаю, господа,

К вам явился я сюда.

Подали чай, и все принялись дружески шутить со стариком. Я просил его выпить стакан чаю.

— Это нам не по нутру,

Была бы рюмка водки поутру, —

отвечал старик очередной рифмой.

Тогда я налил ему стакан рому. «Что это вы изволите делать?» — «Да разве не видишь, дедушка, наливаю тебе ром». — «Ох, нет, знаю я его — это гром».

— Господа, — сказал я товарищам, — почтенный старик обещал рассказать нам про свои славные походы и про своего чудо-богатыря Суворова.

При этом я должен заметить, что вся история походов старика рассказана им самим. Я со своей стороны счел лучшим не справляться ни с одним сочинением о походах нашего полководца{109}, чтобы передать изустное предание в том виде, в каком мне довелось его услышать из уст рассказчика.

Имя Суворова неизгладимо врезалось в души его воинов, которые верили в своего вождя, как в чудо; все распоряжения и приказания, облеченные их полководцем в особый склад речи, они исполняли с каким-то религиозным чувством.