ГЛАВА VI Цитадель

ГЛАВА VI Цитадель

Немного времени спустя после невеселого отбытия французских и немецких крестоносцев некий мэтр Иоанн из Вюрцбурга совершил путешествие за море и оставил нам свою путевую записную книжку.[127] Благодаря рассказам — его и других паломников, бывавших в Иерусалиме — можно представить и картину собственного посещения Соломонова Храма.

Путешественник, сошедший на берег в Яффе, должен был подняться к Иерусалиму, минуя самые бесплодные на свете пейзажи. После Рамлы нужно было перебраться через голую, крутую гору. Далее следовал утомительный дневной переход, к концу которого, после того как путник пересекал последнюю узкую и глубокую ложбину, перед ним вдруг открывался вид на Святой Град. Два огромных купола возвышались над легендарным городом: на западе — купол Templum Domini (Храма Господня), бывшей мечети Омара; на востоке — огромная ротонда церкви Гроба Господня, свод которой раскрывался в небо, чтобы впускать священный огонь Троицы. Близ Голгофы высилась дозорная башня ордена Госпитальеров. Весь горизонт между этими ориентирами был изрезан башенками с колокольнями и террасами; четыре главные башни венчали ворота четырех кварталов Иерусалима.

Святой Град рассекали четыре главные улицы: две из них — улица святого Стефана и улица Сиона — пересекали пояс укреплений с севера на юг, от ворот святого Стефана до ворот Сиона. Две других, пересекающихся с ними, назывались: на западе — улица Давида, а на востоке — улица Храма. Кварталы, расположенные между этими путями, состояли из церквей, монастырей, обителей, окруженных в беспорядке извилистыми и узкими улочками.

Все описания Святой Земли,[128] эти средневековые путеводители, начинаются у врат святого Стефана, в северной части города, ведя читателя, как на экскурсии, осматривать памятники. Мы поднимаемся по улице святого Стефана, проходя мимо паперти церкви Гроба Господня, потом прогуливаемся по защищенной от зноя сводом улице Трав, на которой располагались лавки торговцев фруктами и специями. Путеводитель ведет нас на другую крытую улочку — Суконную, с кипами переливающихся шелков, и, наконец, на улицу Скверных кухонь, где на углях с шипением готовятся экзотические блюда. Мы проходим улицей Храма, где можно купить пальмовые ветви и ракушки паломников, исполнивших свой обет, и, оставив позади себя торговцев сувенирами, выходим на простор мостовой — часть территории, отданной тамплиерам монахами Храма Господня.

Между стенами Иерусалима и Золотыми вратами находится Храм. Там есть пространство длиной более полета стрелы и шириной в бросок камня, и оттуда подходят к Храму. Эта площадка вымощена, откуда и происходит её название. На выходе из этого портала, слева, и находится Храм Соломона, где пребывали тамплиеры.[129]

От земляной насыпи ступени ведут вверх к Собору в Скале — Храму Господню, где рыцари прогуливались в часы досуга. Храм был городом в городе, крепостью в крепости. Иоанна из Вюрцбурга особенно поразили огромные конюшни, которые он посетил.

Направо от полуденной линии, — пишет он, — находится дворец, который, говорят, был построен для Соломона.[130] В этом дворце, или здании можно видеть конюшню столь удивительной вместимости и столь великую, что в ней может разместиться более двух тысяч лошадей или полторы тысячи верблюдов.[131] У рыцарей ордена Храма много прилегающих к дворцу зданий, широких и просторных, с новой и великолепной церковью, которая не была окончена, когда я ее посещал.

Как и большинство церквей ордена Храма, эта была посвящена Богородице, «ибо Богоматерь была началом нашего ордена, и в Ней и Ее чести пребудет окончание наших жизней и конец нашего ордена, когда Богу угодно будет их прервать».[132]

Церковь называли «Святая Мария Латеранская»{25} — церковь латинян, — чтобы отличать от Святой Марии Большей и Меньшей и от Святой Марии Магдалины в еврейском квартале.

Трапезная, которую тамплиеры упорно называли палатами,[133] была просторным залом с изогнутым сводом, поддерживаемым колоннами. Стены увешивались военными трофеями, коими тамплиеры украшали и свои церкви: мечи, шлемы с золотыми и серебряными узорами, разрисованные щиты, золоченые кольчуги, захваченные у врага.[134] Оруженосцы расставляли вдоль стен столы и перед обедом покрывали их скатертями из холста; пришедшие первыми усаживались спиной к стене, прочие — лицом. Особые места были отведены только для магистра и капеллана монастыря. Плиты пола посыпали тростником, как во всех замках, и, несмотря на запрещение тамплиерам охотиться, не было недостатка в собаках, лежащих под столами, которым, как и кошкам, не разрешалось давать остатки еды, предназначенные для бедных.[135]

Согласно Иоанну из Вюрцбурга, «Дом ордена Храма раздает довольно щедрые милостыни приверженцам Христа, но даже не десятую часть того, что дает орден госпитальеров».[136] Однако благотворительность ордена Храма была велика и ее оказывали с благородной учтивостью.

А еще в Доме было отдано распоряжение, чтобы братья, когда их обносят мясом и сыром, отрезали себе кусок таким образом, дабы и им было достаточно и — насколько возможно — кусок оставался красивым и целым <…> И сие было установлено, дабы кусок выглядел поприличнее, чтобы можно было отдать его какому-либо застенчивому бедняку, а бедняку было пристойнее принять его.[137]

Тамплиеров не раз упрекали в гордыне, но забота о чести застенчивого бедняка позволяет многое им простить. И сверх милостыни в виде остатков еды (они были столь обильны, что несъеденного двумя братьями должно было хватить двум нищим) в каждом замке или цитадели ежедневно кормилось четверо бедняков, и пятеро — всюду, где трапезовал магистр. В течение сорока дней, которые следовали после смерти брата, нищими съедалась доля усопшего, а когда Бог призывал магистра, то в течение недели сто бедняков получали обеды и ужины.

Гостей всех рангов были множество. Не только достойным мужам — друзьям Дома, приглашенным откушать с магистром или великими бальи, но и друзьям простых рыцарей, даже братьям-сержантам во время обедов предоставлялось место. Каждого приглашенного усаживали за стол, ему подобающий: рыцаря — среди рыцарей, воина — с сержантами.

Между дворцом и церковью находились спальни братьев-рыцарей — ряды келий, выходящих в коридор.[138] В каждой келье был стул или скамеечка, ларь или сундук, кровать с соломенным тюфяком, подушкой в виде валика, простыней и одеялом — с покрывалом, «если кто-либо пожелает им его дать».[139] Спальни братьев-сержантов были только общими. Все имели доступ в церковь, куда братья спускались каждую ночь петь заутреню. Возле церкви находились также лазарет для больных и покои командоров и великих бальи.

В дальнейшем в подчинение маршалу монастыря был отдан маршальский склад, в котором хранились оружие, доспехи и прочее снаряжение, вместе с большой кузницей, где изготовлялись доспехи, шлемы и кольчуги; кузня для подковки лошадей и склады для упряжи с шорной мастерской.[140] Работали также сукнодельня и швейная, первая — склад тканей, потребляемых орденом: грубая шерстяная материя, парусина и бархат, лощенка и полотно из Реймса; вторая — мастерская, где шили одежду братьям. Одна и вторая управлялись суконщиком монастыря, равно как и сапожная мастерская по изготовлению обуви, поясов и перевязей.[141]

Во владения командора по провианту включались кухни, винный погреб и печи, где целый день у братьев-пекарей были руки в тесте (поэтому им прощали непосещение дневных служб, как и братьям из кузницы). Командор по провианту заведовал также свинарниками, курятниками и огородами, где растились чечевица, бобы, капуста, чеснок и лук. До сих пор существуют вырубленные в скале огромные площадки, отведенные под силосные башни, а также под зерно и фураж. Глубокие цистерны использовали как бассейны или водопойные желоба. Хлевы, овчарни располагались за городом, где паслись и табуны лошадей.

Вся эта кипучая деятельность имела целью содержание монастыря, подвижной военной силы ордена Храма, состоящей приблизительно из трех сотен рыцарей и неопределенного числа сержантов. Рыцари носили гербовую котту{26} и белую эксклавину (одежда с капюшоном), сержанты одевались в черное; коричневый цвет предназначался для рыцарей-мирян, примыкавших к ордену. Все нашивали на одежду большой красный крест, помещая его на груди и спине. [142]

По правде говоря, вряд ли рыцари ордена Храма презирали своих сержантов. Напротив, в статутах обычно пишется о братьях монастыря, без уточнения, о ком идет речь. Все подчинялись одной и той же дисциплине; одежда, снаряжение, обязанности приблизительно были одинаковы. Братья сержанты-ремесленники, работавшие в кузнице, швейной или сапожной мастерской, были скромнее рангом, так как не проливали кровь за Святую Землю. Но алый крест тоже был на их одежде из грубого сукна, и они давали те же обеты, что и тамплиеры-воины. Оруженосцы, служившие по найму, не являлись частью ордена, как и туркополы, то есть местные наемники, сражавшиеся под командой рыцаря из монастыря, называемого туркополье.[143] Для самого тяжкого труда использовались рабы, сарацинские пленники или обитатели замков, принадлежащих ордену Храма, откуда присылали на работы непокорных братьев, будь то рыцари или сержанты.

Но Иоанн из Вюрцбурга смотрел на все это совсем не благосклонно. Он был немцем (кто станет утверждать, что в XII в. не существовало национального сознания?), и его самолюбие было задето жалкими неуспехами его императора в Палестине.

Сей Дом ордена Храма содержит великое число рыцарей для покровительства Христианской земле; но, как говорят (не знаю, правда это или ложь), их подозревают в предательстве, которое было хорошо доказано их поведением в Дамаске по отношению к королю Конраду.[144]

Несколькими годами ранее цитадель принимала более приветливого путешественника. В ту пору франки и дамасские мусульмане часто создавали союзы против общего врага, атабека Мосула. Султан отправил в Иерусалим «самого обворожительного из послов»,[145] Усаму ибн Мункида, который описал свое пребывание там с великим воодушевлением:

Во время моего посещения Иерусалима я вошел в мечеть Аль-Аксар. Рядом находилась маленькая мечеть, которую франки обратили в церковь. Когда я вступил в мечеть Аль-Аксар, занятую тамплиерами, моими друзьями, они мне предоставили эту маленькую мечеть творить там мои молитвы. Однажды я вошел туда и восславил Аллаха. Я был погружен в свою молитву, когда один из франков набросился на меня, схватил и повернул лицом к Востоку, говоря: «Вот как молятся». К нему кинулась толпа тамплиеров, схватила его самого и выгнала. Я вновь принялся молиться. Вырвавшись из-под их надзора, тот же человек вновь набросился на меня, и обратил мой взор к Востоку, повторяя: «Вот как молятся!» Тамплиеры снова кинулись к нему и вышвырнули его, а потом извинились предо мной и сказали мне: «Это чужеземец, который на днях прибыл из страны франков. Он никогда не видел, чтобы кто-либо молился, не будучи обращен к Востоку». Я ответил: «Я достаточно помолился сегодня». Я вышел, дивясь, как искажено было лицо этого демона и какое впечатление на него произвел вид кого-то, молящегося в сторону Каабы.

Далее Усама рассказывает:

Я увидал одного тамплиера, подошедшего к эмиру Муин-ад-Дину (да будет к нему милостив Аллах!), когда тот находился в Соборе в Скалах. «Ты хочешь, — спросил он его, — увидеть Бога (в тексте — Аллаха) ребенка?» — «Да, конечно», — ответил Муин-ад-Дин. Тамплиер шествовал перед нами до тех пор, пока не показал нам образ Мариам с Мессией (да пребудет спасение с ними!) в ее лоне. «Вот, — сказал тамплиер, — Бог-ребенок». Да вознесется очень высоко Аллах над тем, что говорят неверные.[146]

В 1144 г., после смерти своего покровителя Муин-ад-Дина, Усама покинул Дамаск и явился ко двору каирских халифов Фатимидов, где прожил десять лет. Таким образом, его не было в Сирии во время крестового похода Людовика VII и первых подвигов Балдуина III.

В 1149 г. молодой иерусалимский король и его бароны начали приготовления к наступлению на Аскалон.

Близ Аскалона в десяти милях на юг было старинное местечко, названное Газа. Оно было большим и было разрушено, так что в нем никто не жил: это был один из пяти городов филистимлян. Король и бароны полагали, что, если бы они смогли вновь обнести Газу стенами и укрепить, Аскалон оказался бы со всех сторон окружен их крепостями <…>

Однажды они все собрались и приехали на это место, и обнаружили высокие стены, церкви в руинах, разрушенные водоемы, колодец с чудесной живительной водой, по-видимому, это было величайшее творение. Оно раскинулось на довольно высоком холме, но так как кольцо стен было достаточно широким, мудрые мужи ясно поняли, что снова восстановить все эти стены — дело нелегкое. Слишком продолжительные и большие расходы пришлось бы понести, и весьма серьезным делом было бы укрепить хорошо. Поэтому они взяли часть этой земли, заложили там фундаменты и возвели тяжелые и крепкие башни, высокие и толстые стены, отвесные и глубокие рвы; превосходно был построен сей замок, и всё это — по общему совету тамплиеров, ибо тогда в этом ордене доставало братьев, бывших добрыми рыцарями и достойными мужами. И заполучив его, они прекрасно охраняли замок. Много неприятностей доставили они оттуда жителям Аскалона <…>[147]

С 1140 г. тамплиеры являлись сеньорами Сафета в Галилее; возможно, они надеялись стать хозяевами Аскалона, когда этот порт попадет в руки христиан.

В 1153 г. франки начали осаду этого последнего стратегического укрепления египетских сарацин. Через четыре месяца египетский флот прорвал блокаду, доставив гарнизону продовольствие и подкрепления. Павшие духом сирийские бароны были готовы снять осаду, но госпитальеры и тамплиеры держались стойко, и борьба продолжилась. Наконец, 13-го августа осажденные обстреляли их огнем, пытаясь поджечь боевые машины франков, но ветер перебросил пламя на стены. Они горели всю ночь, а на заре часть стены рухнула.

Великий шум произвело сие разрушение, такой, что подскочило все войско, и все бросились к оружию, чтобы войти в город через этот пролом в стене. Но великий магистр ордена Храма, Бернар де Тремеле, со своими тамплиерами намного опередил других и оказался у этого пролома, дабы никто, кроме его братьев, туда не вошел. А поступил он так, чтобы захватить побольше добычи в городе. Ибо обычай сей тогда был распространен в Заморской земле, чтобы придать отваги смелым действиям из-за вожделения: когда крепость бралась силой, каждый вступающий в нее мог получить для себя и своих наследников все, что он захватит у врага. Но в городе Аскалоне было столько ценностей и прочей добычи, что все, кто был снаружи, если бы им удалось, могли бы обогатиться сообразно тому, кем был каждый. Случается много раз, что дела, начатые с дурными намерениями, не приводят к доброму концу, и сие было здесь хорошо доказано. Ибо в город проникло сорок тамплиеров, а прочие обороняли брешь в стене, за ними никто не последовал. Турки, которые поначалу были ошеломлены, увидели, что за теми, кто был внутри, никто не идет. Итак, они воспряли духом и бросились на них со всех сторон. Тамплиеры, которых была лишь горстка, не смогли защититься и, таким образом, были перебиты. Когда турки, которые уже отчаялись, услыхали об этом деле, они осмелели и приободрились из-за этого происшествия; тогда они стали сбегаться все вместе к узкому проходу в стене и защищать вход. Они поспешно подтащили к пролому большие балки и брусья всех пород дерева, которых у них было достаточно; таким образом, вскоре проход в стене был так хорошо заделан, что никто не мог туда войти <…> Потом они схватили тех тамплиеров, которых убили, и повесили их всех на веревках на стенах пред войском.[148]

Атака провалилась, и осада растянулась на многие недели до сдачи города.

Из этого обстоятельного рассказа очевидна непростительная ошибка Бернара де Тремеле, которая, хотя и частично, искупается его смертью в проломе. Однако Жак де Витри приводит много более благоприятную для тамплиеров версию дела, в которой повешенные рыцари предстают мучениками.[149] Именно здесь мы встречаем первое из бесчисленных обвинений, которыми осыпали тамплиеров архиепископ Тирский и его продолжатели. Их претензии весьма обоснованны, но можно было бы много сказать и об их предубеждениях, переходящих в настойчивое желание переложить на Дом упреки в неудаче. Следует посмотреть, как Гийом Тирский излагает другую историю, поистине клевещущую на тамплиеров, и только их друг Усама, сам того не ведая, снимает с них обвинение.

Усама жил в Каире с 1144 по 1154 год. Его пребывание там закончилось кровавой драмой: придворный фаворит Насреддин убил халифа, двух его братьев и великого визиря. Мамлюкская гвардия восстала, и Насреддину пришлось бежать; он покинул страну в окружении эскорта из армянских рабов и отряда в три тысячи всадников, увозя в караване огромные суммы, похищенные из сокровищницы. Усама и его брат, отчасти замешанные в покушении, сопровождали Насреддина в бегстве.

Однако сестра халифа, которая должна была отомстить за троих братьев, послала тамплиерам Газы предупреждение о добыче, переправлявшейся по их территории, и обещала щедрое вознаграждение, если они отдадут ей Насреддина живым или мертвым. Тамплиеры захватили караван в оазисе Анн Мувейлех. Армянский эскорт бежал; Насреддин и брат Усамы были схвачены и препровождены в Газу. Сам Усама ускользнул, пересек франкскую сеньорию за Иорданом и прибыл в Дамаск. Через четыре дня после схватки (Усама тщательно датирует свой рассказ) тамплиеры передали Насреддина посланцам нового египетского визиря, получив 60 000 динаров, убийцу отвезли в Каир, где его, прежде чем предать смерти, в течение многих дней мучили женщины гарема.[150]

Возможно, тамплиеры воспользовались случаем, чтобы установить полезные связи с каирским двором. Усама рассказывает эту историю беззлобно, не внушая мысли о том, что рыцари действовали бесчестно. Но Гийом Тирский, тамплиеров не переносивший, придает событиям совершенно иную окраску.

Насреддин, оказавшись пленником тамплиеров, пробыл в их руках довольно долго, чтобы получить наставление в главных догматах христианской веры, выразить желание обратиться к ней, и чтобы изучить французский язык (за четыре дня!). Именно тогда тамплиеры, соблазненные предложением 60 000 динаров, выдали его египетскому двору, который предал его смерти <…>[151]

Критическое отношение к фактам доказывает лживость рассказа, сочиненного, чтобы очернить орден, могущество и богатства которого уже породили немало завистников, рассказа, в который архиепископ Тирский имел заблуждение поверить и воспринять слишком легкомысленно.[152]

Когда Усама прибыл в Дамаск, город только что был взят Нуреддином, сыном Зенги. Он хорошо принял Усаму и подарил ему рыцаря из числа руководителей тамплиеров, прозванного Меченый, за которого франки предлагали выкуп в тысячу динаров. Усама обменял этого тамплиера на своего брата, пленника ордена.[153]