ГЛАВА XXIII Проекты Климента V

ГЛАВА XXIII Проекты Климента V

Бертран де Го, принявший имя Климента V, происходил из гасконской семьи и вследствие этого, являлся подданным короля Англии,{87} которому служил несколько лет, прежде чем стать капелланом папы Целестина V; он едва знал Италию и имел непродолжительный опыт в Курии; и его карьера, и личность ничем не выделялись. Новый Папа был болезненным, постоянно озабоченным своим здоровьем человеком, одновременно слабовольным и упрямым. Он отказался вернуться в Рим и избрал для собственного посвящения Лион, епископский город, где 14 ноября 1305 г. и состоялась церемония. Климент сразу выказал себя весьма благосклонным к французскому королю; из десяти кардиналов, которых он возвел в этот сан в Лионе, пятеро были из его собственной семьи и четверо — из окружения Филиппа: Беранже Фредоль, епископ Безье; Этьен де Сюизи, канцлер с 1302 по 1305 гг.; Пьер де Ла Шапель-Тейфер, епископ Тулузы; и Никола де Фреовиль, доминиканец, в прошлом — исповедник короля. Тем не менее Папа отказался принять Гийома де Ногаре или дать ход делу Бонифация VIII, что поставило Ногаре в крайне незащищенное положение. В марте месяце, ко всеобщему изумлению, Климент перенес Курию в Бордо.[515]

В противоположность своим предшественникам, Климент V искренно заинтересовался Святой Землей. Обстановка в Малой Азии изменилась после побед, одержанных татарами над каирскими султанами, и монгольский хан стремился к союзу с христианами. В Лионе Папа принял послов; они предложили поставить сто тысяч всадников и выделить столько же лошадей для крестоносцев. В связи с этим Климент обратился за советом к магистрам обоих военных орденов, и ответ Жака де Моле должен был найти его в Бордо.

Последний магистр ордена Храма родился около 1244 г. в Раоне, в Юре, и получил свое имя по владению в окрестностях Безансона. В 1265 г. он стал тамплиером и был принят Эмбером де Перо, генеральным смотрителем и дядей Гуго де Перо. Моле служил в Святой Земле под началом Гийома де Боже и в 1294 г. стал великим магистром. Известно, что группа бургундских рыцарей предпочла его Гуго де Перо; в любом случае несправедливо предполагать, что ни тот, ни другой не были бы избраны, если бы орден Храма не лишился своих лучших рыцарей при осаде Акры.

Жак де Моле, растерявшийся, когда несчастье обрушилось на его орден, говорит о военных вопросах авторитетно и с пониманием. Его донесение должно было составляться с согласия совета, и если некоторые выводы выглядят пессимистичными, то они одновременно и проницательны, и объясняются естественным недоверием к некоторым проектам, которые были созданы при французском дворе и поддержаны Папой.[516] Имелось в виду наступление на Морею (Пелопоннес) и военная кампания по отвоеванию Византийской империи в пользу Карла де Валуа, брата короля, женатого на Екатерине де Куртене, наследнице латинских императоров Константинополя. Отъезд был назначен на май 1307 г., и Папа, поставлявший финансовую помощь Карлу де Валуа, втайне надеялся снискать симпатии армян, помогая им в борьбе с мусульманами Сирии.[517] Несомненно, тамплиеры предвидели разгром, который последовал бы за этими недостаточно продуманными проектами; разгром, который, как всегда, поставили бы в вину духовно-рыцарским орденам: этим объясняется тон вступления в послании Моле.

Святой Отец, вы спросили меня, кажется ли мне предпочтительным организовывать большую или малую экспедицию. На это я отвечаю, что маленькая экспедиция ничего бы не стоила при нынешнем состоянии Святой Земли, но обернулась бы к ущербу и стыду христианства, ибо стала бы погибелью для тех, кто принял бы в ней участие. Сейчас христиане не владеют на этой земле ни замком, ни крепостью, где они могли бы укрыться при необходимости. И если войско будет неожиданно атаковано с какой-либо части заморской земли и не будет достаточно мощным, чтобы сразиться с войском султана, оно будет полностью уничтожено.

Мусульманская армия, защищающая Иерусалим, насчитывала, по мнению Моле, от двенадцати до пятнадцати тысяч всадников, более сорока или пятидесяти тысяч лучников; в военных действиях ее поддержала бы армия Египта. Магистр ордена Храма не советовал высаживаться в Армении, стране, которая, со своим «малонадежным населением», казалась опасной, но если пожелают снарядить крупномасштабную экспедицию, он совершенно согласен.

Item:{88} должно приказать с этого времени генуэзцам, венецианцам и людям из других морских стран построить корабли и прочие большие суда, способные перевозить лошадей и снедь, и каждый должен начать запасаться необходимыми вещами <…>

Item: я советую использование не галер, но кораблей и других крупных судов, и сие оттого, что они лучше галер и много выгоднее. Ведь один корабль перевозит больше, чем четыре галеры, а одна галера стоит больше, чем три корабля. И флоту не придется сражаться на море, оттого, что у наших врагов мало военных судов и они не осмелятся на нас напасть.

Далее Моле касается контрабанды; европейские страны, говорит он, посылают туркам все для войны, вплоть до «предварительно изготовленных» галер, которые те только собирают и сбивают, а это должно быть строго запрещено. Что касается необходимых военных сил, он оценивал их в двенадцать или пятнадцать тысяч всадников и пешего войска, включая тысячу арбалетчиков. Он ничего не пожелал сказать ни о месте сбора, ни о месте высадки, но предложил устно назвать Папе и королю Франции наилучшие из них.

Item: я советую вам <…> велеть приготовить этой зимой десять галер, которые выйдут в море в начале весны, чтобы защищать остров Кипр и охранять море, чтобы дурные христиане не перевозили больше контрабанду сарацинам. И дабы знать, как эти, галеры смогли бы продержаться без отдыха до генерального перехода и как получить средства для их оплаты, я вам объясню, если вам угодно, секретно <…> ибо мой проект не из тех, которые можно было бы записать. Но, как я надеюсь, эти галеры с Божьей помощью принесут столько пользы, что смогут легко удерживать море.

Проект Жака де Моле был не чем иным, как типичной формой войны на Средиземноморье, соurse;{89} он был разъяснен Клименту устно Умбером Бланом, командором Оверни, и его другом Пьером де Лангром, марсельским судовладельцем. Папа не колеблясь принял план, увлекшись идеей войны, финансирующей сама себя, не требуя субсидий, которых для различных целей от него добивался каждый.

Из Бордо Климент обратился к командору Оверни и его компаньонам двумя буллами от 13 июня 1306 г., из которых вторая предоставляла тамплиерам долгожданную духовную привилегию:

Мы вам уступаем <…> право избрать скромного священника в качестве исповедника, который сможет нашей властью давать полное отпущение грехов тем, кто принимает участие в вашем походе <…> Тому же священнику мы уступаем <…> власть <…> отпускать грехи тем из людей, кто бы перевозил запрещенные товары в страны язычников, и освобождать их от приговора отлучения, который они навлекли бы на себя ввиду этого <…>, если они будут вас сопровождать в вышеназванные страны и останутся там в соответствии с тем, как вам покажется добрым располагать ими.[518]

С первых дней существования своего ордена тамплиеры, которых интересовала участь отлученных, разыскивали и собирали рыцарей, изгнанных из Церкви. Но Святой престол всегда отказывал им в высшей привилегии — даровать отпущение грехов отлученному, постучавшемуся в их дверь, при помощи своих капелланов. Эту-то привилегию и включил Климент в длинный список прав и исключительных привилегий ордена Храма: доказательство его уважения и доверия. Но не достаточно ли было этого, чтобы вызвать подозрение, даже зависть инквизиции? Нет ли серьезной причинной связи с тем, что высшая привилегия, предоставленная тамплиерам, оказалась и последней?

В течение 1306 г. Гийом Ногаре сблизился с доминиканцами, и особенно — с верховным инквизитором, Гийомом Парижским, который стал исповедником короля вместо другого доминиканца, Никола де Фреовиля, возвысившегося до багряных облачений кардинала. Ранее Гийом Парижский был исповедником детей Франции (королевских детей), за обучением которых он следил между 1299 и 1301 гг., и эту должность он уступил третьему доминиканцу, отцу Эмберу.[519] В деле Бонифация VIII инквизитор и парижские доминиканцы присоединились к Филиппу, что доминиканцы юга сделать отказались. Гийом де Ногаре, которого считали жертвой, намеченной инквизицией, избежал — говорили, чудесным образом — анафемы; его правоверие никогда не ставилось под сомнение при его жизни, невзирая на посягательство, совершенное в Ананьи. Но его спасение целиком зависело от милости Филиппа, и он изо всех сил старался услужить королю. Союз, который мало-помалу оформился между Гийомом Парижским и Гийомом де Ногаре, был логичен, поскольку один завидовал духовным привилегиям ордена Храма, а второй желал обратить материальные средства ордена на пользу короне.

В течение лета финансы Филиппа Красивого настиг новый кризис. Банкиры короля, семейство Франчези, исчерпали все возможности и находились на грани разорения, и тогда Ногаре осенила идея захватить имущество евреев, поселившихся во Франции, как уже поступили с ломбардцами в 1292 г. Он сам отправился в Тулузу, чтобы наблюдать, как для этого расставляются сети, идея была осуществлена 22 июля. Чиновники короля конфисковали все имущество евреев, оставив тем только незначительные средства для того, чтобы покинуть страну.[520] Из собранных таким образом ценных металлов монетный двор начеканил новые монеты, между тем как объявили переоценку старых.[521] Результатом этого было великое недовольство; в сентябре в Париже разразился бунт, и Филиппу пришлось укрыться в командорстве ордена Храма. Мятеж вскоре подавили, вожаков повесили, но денежный кризис так и не был разрешен. После ломбардцев — евреи, после евреев?..

В апреле 1307 г. в Пуатье Филипп встретился с Папой. Климент все еще отказывался принять Ногаре, но не мог помещать ему сопровождать короля. Чтобы добиться осуждения Бонифация и в связи с этим — собственного оправдания, которым он дорожил, как самой жизнью (что зависела от него), легист противился искусственному продолжению конфликта, и так сильно мешавшего отношениям французского двора и Святого престола: он проделал это с большой ловкостью, но, несомненно, неожиданная твердость Климента побудила Ногаре взяться за исполнение уже разработанного плана против тамплиеров.

Во время пребывания в Лионе Филипп сообщил Папе о некоторых подозрениях, что он испытывает в отношении ордена Храма; Климент, однако, выразил свое полное недоверие. На последовавшей встрече в Пуатье, во время прощания, когда Папа и король вместе шли через большой дворцовый зал, Филипп вернулся к этой теме, но не сразу и не без смущения. По словам Климента, один из секретарей короля изложил суть дела, но Папа снова счел обвинения невероятными.[522]

Как зародились подобные подозрения? Прежде всего, их распространял некий Эскиус из Флуарака, что в диоцезе Ажен, именовавший себя слугой французского короля и игравший роль осведомителя то при арагонском дворе, то при дворе французском.

Именно около 1300 г., в Лериде, в покоях короля Иакова II Арагонского он поделился некоторыми секретами, которые, по его утверждению, выманил у тамплиеров, а именно, что они отрекались от Бога во время своего вступления в орден и поклонялись идолу на своих капитулах. Информатор старался воспользоваться кратковременной ссорой между Иаковом II и магистром Испании и получил от Иакова ответ (иронический?) — «Ежели это будет доказано, я дам вам тысячу ливров ренты и три тысячи ливров из имущества ордена». Выставленный королем Арагонским, Эскиус отправился попытать счастья в Париже подле своего соотечественника Гийома де Ногаре, который тут же понял, какую выгоду он может извлечь из подобного обвинения.[523]

Не вызывает сомнений, что дело тамплиеров, как и дело Бонифация VIII, было взращено Ногаре: именно он велел разыскать и собрать свидетелей, которые были необходимы, чтобы обосновать публичную диффамацию и начать процесс по обвинению в ереси без санкции полномочного обвинителя. Хронист Иоанн Сен-Викторский рассудительно утверждает: «Дело тамплиеров было раскрыто задолго до этого некоторыми командорами и некоторыми людьми, благородными и простолюдинами, которые были тамплиерами и находились в темницах в различных частях королевства, которых Гийом де Ногаре велел собрать как свидетелей и в большой секретности стеречь в темнице Корбей; брат Эмбер, доминиканец и исповедник короля, был их стражем и мог располагать их особами». Не призывает ли нас каноник Сен-Виктора догадаться о его мысли, которую он не может выразить яснее?[524]

Призванный в Курию, чтобы встретить там послов монгольского хана, Жак де Моле прибыл в Пуатье после отъезда Филиппа[525]; он нашел там большую часть великих бальи ордена. Магистр и его совет уже что-то знали об обвинениях, выдвинутых Филиппом; Папа раскрыл им детали, нелепые, но тревожные. По словам Рамбо де Карона, командора Кипра, именно сам Климент дал знать, что их подозревают в поклонении идолу на тайных капитулах. Папа все еще находил эти обвинения «невероятными и невозможными до такой степени, что они не укладываются у него в голове». Но, по настоянию великих бальи, он решился провести расследование, «дабы оправдать их, если Мы найдем их невиновными, или наказать, если они виноваты».[526] Климент сообщил Филиппу письмом от 24 августа, что он намерен раскрыть имеющиеся сведения, и просил короля передать всех свидетелей, которые были бы доставлены ко французскому двору. К несчастью, Папа добавил, что собирается пройти некое лечение в течение сентября, что помешает ему принять королевских послов раньше середины октября. Таким образом, он дал понять Ногаре, что готов начать расследование, но только через шесть или восемь недель. Легист, в свою очередь, постарался ускорить свои приготовления.

14 сентября в Понтуазе Ногаре написал от имени короля и велел разослать секретные послания, адресованные избранным агентам по всему королевству, сенешалям, бальи, прево и особенно новым missi dominici (государевым посланцам (лат)), рыцарям короля. По словам хрониста Амори Оже, эти инструкции были заключены в двойные конверты и должны были распечататься только в назначенный день и час.[527]

В уже знакомых выражениях легист представил мрачнейшую картину преступлений тамплиеров, как если бы преступления эти были уже доказаны:

Прискорбное дело, горестное дело, отвратительное дело, гнусное преступление, отвратительное злодеяние, омерзительный поступок, ужасный позор, нечеловеческий проступок достиг нашего слуха благодаря чистосердечию многих лиц, ввергнув нас в великое оцепенение и заставив трепетать от ужаса <…>[528]

Очищенные от исступленной риторики Ногаре, четыре главы обвинения повторяют одно и то же в отношении церемонии принятия новых братьев на секретных капитулах. Командоры ордена Храма заставляли вступающих отрекаться от Бога и плевать на крест при произнесении своих обетов; они принуждали их к неким непристойным и кощунственным действиям, облачая в одеяние ордена Храма; они предавались содомии и приказывали новым братьям заниматься тем же.

Крайне сходные обвинения уже сослужили службу против Бернара Сессе и Бонифация VIII, но на этот раз Ногаре собирался получить компрометирующие свидетельства с помощью инквизиторов. Неделей позже Гийом Парижский отправил провинциальным инквизиторам письмо, списанное с текста Ногаре, где с точностью повторил уже сформулированные поручения и разъяснения, переданные королевским чиновникам, и к этим поручениям верховный инквизитор сделал некоторые уточнения. «У нас нет намерения вести судебное дело против ордена Храма и против всех братьев вместе, нам нужно только проверить подозреваемых лиц», — говорит он; инквизиторы должны были допрашивать подозреваемых, которых им представляли бы люди короля, и производить расследование по поводу справедливости обвинений делегированной им апостольской властью.

И если вы найдете эти обвинения правдивыми, позаботьтесь проинформировать об этом порядочных монахов, не с тем, чтобы дело сие стало предметом скандала у них или в народе, но скорее с целью поучения. И не медлите с отправкой показаний свидетелей к королю и к нам самим, с вашими печатями и печатями людей короля, специально назначенных для этого расследования.[529]

Различие между тоном послания Ногаре и послания верховного инквизитора объясняется трудностями, которые инквизитор должен был устранить. Папа, провозглашая намерение начать расследование, отобрал дело у всякого низшего трибунала; чтобы оправдать свой демарш, Гийом Парижский ссылался на передачу инквизиции чрезвычайных полномочий. С другой стороны, тамплиеры — по существовавшему порядку — подчинялись только своим собственным капелланам и лишь затем — Святому престолу: орден не должен был повиноваться ни одному приказанию Курии, по крайней мере — поименному вызову в суд.[530]

В конце сентября Жак де Моле возвратился в Париж, где имел беседу с Филиппом Красивым. Король задал ему несколько вопросов о том, как тамплиеры «проводят капитул», ибо «говорили, что магистр, хотя и мирянин, давал отпущение грехов братьям ордена». Как видно из статутов, капитулы заканчивались формулой прощения, что относилось исключительно к проступкам против устава и освященных временем обычаев: непослушанию, небрежности, растрате средств общины, препирательству или простым вспышкам дурного настроения. Моле пришлось согласиться, так как, не имея возможности поддерживать полное соблюдение устава, некогда столь свято почитаемого, он сам изменил формулу прощения и произносил: «Я прощаю вам ошибки, в которых вы мне не исповедались из плотского стыда или из страха правосудия Дома <…>» Это было двусмысленное отпущение, которое могло быть дурно истолковано и которое указывает на слабость характера последнего магистра.[531]

Воспользовался ли Жак де Моле этим случаем, чтобы объяснить королю, в чем состояла церемония принятия в орден Храма? Церемония — простая и строгая, когда вступающий трижды просил хлеб, воду и одеяние Дома, и трижды отвечал на вопросы, которые ему задавали. В ордене не было новициата (срока послушничества), новый брат получал свою должность и приступал к службе немедленно. Потом его дважды подвергали строгому допросу, в связи с необходимостью быть готовым к самопожертвованию в крестовых походах: не оставил ли он законной супруги? Не был ли он беглым монахом? Не старался ли он ускользнуть от кредиторов? Не страдал ли он какой-либо тайной болезнью? Если ответы казались удовлетворительными, его заставляли клясться на Евангелии и говорить правду, а принимавший командор задавал те же вопросы в третий и последний раз, после чего кандидат уже не мог больше отступиться.

Именно здесь следует искать причину тайны, которой тамплиеры окружали прием в свой орден. Со свойственным им здравомыслием они понимали, что единственный способ узнать правду на этом допросе — уверить вступающего в секретности, сравнимой с тайной исповеди, а поэтому посторонних удаляли с церемонии, в которой не было ничего показного.

Если его просьба была благосклонно принята, вступающему оставалось только произнести три монашеских обета — послушания, целомудрия и нестяжания, сопровождаемых четырьмя другими, относящимися к состоянию монаха-воина, получить у командора плащ ордена и поцеловать его за радушный прием, пока капеллан читал псалом Ecce quam bonum.{90} Некоторые братья помогали вновь принятому сменить его мирскую одежду на монашескую, потом его уводили из капитула, командор повелевал ему сесть у себя в ногах и давал первые наставления, относящиеся к новым обязанностям. Это назидание должно было начинаться следующими словами:

Дорогой брат, Господь вас привел к (исполнению) вашего желания и поместил вас в сие прекрасное общество, каковым является рыцарство ордена Храма, а посему вы должны очень остерегаться, чтобы не совершить ничего, из-за чего вам придется его потерять, от чего храни вас Бог <…>

В заключение командор должен был еще раз предупредить: «Итак, мы сказали вам вещи, которые вы должны делать, и вещи, которых вы должны избегать <…> и еще мы не сказали все, что должны, но вы будете спрашивать сие — и Бог позволит вам хорошо говорить и хорошо поступать. Аминь».

После этого нового тамплиера передавали друзьям, которые ожидали его во дворе, и если церемония происходила утром после мессы, его приглашали завтракать в трапезную в обществе братьев командорства.[532]