«Частично есть…»

«Частично есть…»

А скажи, простая штука

Есть у вас?

Какая?

Вошь.

И макая в сало коркой,

Продолжая ровно есть

Улыбнулся вроде Теркин

И сказал:

Частично есть.

Значит, есть? Тогда ты воин…

А. Твардовский. «Василий Теркин. Книга про бойца».

О том, что «частично были», можно услышать практически от любого, кто побывал на Великой Отечественной, и не просто услышать. Ветеран 312-й стрелковой дивизии Василий Фалалеев на вопрос: «Были ли у вас вши?» ответил более чем оживленно: «Что значит были? Да они нас обжирали, можно сказать, поедом ели просто! Как обстановка позволяла, самолеты его не летали, занимаешься санобработкой. Зимой разденешься догола, над костром рубаху нательную распахнешь — аж треск стоит, вши лопаются. Потом гимнастерку так же прожариваешь. Оденешься — какое-то время хорошо, а потом та же песня по новой».

По воспоминаниям танкистов, у них вшей не было. «Мы же с солярочкой, у нас вся одежда газойлем пропитана. Вот пехотинцы, артиллеристы — другое дело. Обмундирование «раз, два» в солярку опустил, и нету их. Еще было мыло «К». Холодной водой прополоскал — все, чистота».

Мыло «К» (очевидно, карболовое. — Авт.) имелось не только у танкистов, но помогало оно против вшей не особенно хорошо, так же, как и порошок дуста, который поначалу действовал вроде бы неплохо, но стоило человеку вспотеть, как тело его начинало просто невыносимо чесаться.

Вши имели и свои приметы — немецких, солдаты именовали «черноголовками» или «фрицевкой», наши по цвету были серыми. Имелись также красные и белые. Существовала примета: красные — жить, белые — погибать.

Единственно надежным, но тоже недолговечным способом борьбы с этой мерзостью было прожаривание обмундирования с помощью так называемых «вошебоек» — специально оборудованных машин, а чаще обычных бочек с решеткой наверху. В бочку наливали воды, ставили ее на костер и так прожаривали обмундирование.

Порой выведение вшей с помощью самодельных прожарок приводило к довольно печальным последствиям, и солдаты попросту оставались без обмундирования — сгорало. Об этом говорится в уже упоминавшихся воспоминаниях Мансура Абдулина и Семена Соболева. О таком же случае автору рассказывал участник Сталинградской и Курской битв барнаулец Николай Аверкин. Дело было в 43-м под Курском, перед началом наступления немцев.

«Нам, конечно, было чем заняться, но все равно немного расслабились, и жить мешали только насекомые. Для борьбы с ними мы сделали из бочки прожарочную камеру, и так ее по неопытности раскалили в землянке, что сгорело все наше обмундирование, включая шинели. Остались мы в одном нижнем белье, хорошо хоть июнь месяц. Сутки ходили без формы, а на второй день привез старшина новые гимнастерки, брюки, кому кирзовые сапоги, кому ботинки с обмотками, стали мы опять настоящими солдатами. Боялся я, что меня, как командира, за такую порчу имущества под трибунал отдадут, но ничего, обошлось. А вскоре и бои начались»

Имелась на фронте даже игра под названием «вшанка».

«Брали лист бумаги: круг начертим, каждый свою вшу поймает и пускает, — вспоминал один из летчиков. — Чья первая дошла до центра, тот выигрывает сто грамм вечером. И со вшами не унывали, вот что значит молодость».

Но «вшанка» «вшанкой», а наличие этих маленьких паразитов доводило некоторых людей просто до исступления, и избавиться от них совсем можно было, наверное, только одним способом, о котором рассказал побывавший в окружении в Мясном Бору рядовой И. Калабин:

«Вши — враги наши ненавистные. Разве какой писатель станет их описывать, если его никогда так не кусали? А я их до конца дней не забуду. Вшивость — дело не новое, но чтоб в таких масштабах. Серые дьяволы ели нас поедом, со злостью, сплошь покрывая тело и одежду. Их не давили — просто, если выпадала свободная минута, стряхивали на землю. Они, паразиты, ухитрялись внутри каждой пуговицы жить по 5–6 штук! Шутка ли — шесть месяцев без бани! И все шесть месяцев не раздевались.

Медиков же больше всего поразила моя чудовищная завшивленность. Моют меня, моют, и белье ежедневно меняют, а проверят — снова вши. «Откуда ты их только берешь?» — спрашивают. Я отвечал им: «Наверное, это спутники голода, страха и ужасов. Уйдут, когда отодвинется все пережитое»

В заключение повествования о фронтовой одежде хочется привести два отрывка из воспоминаний офицера-артиллериста Евгения Монюшко и тяжело раненного в августе 1944 года под румынским городом Плоешти механика-водителя Т-34 яровчанина Ильи Глеба. Они посвящены уже майским дням 45-го. Думается, что без них этот короткий рассказ будет неполным.

Евгений Монюшко:

«Как только в начале мая закончились боевые действия, армия была снята со снабжения по военным нормам и переведена на обеспечение по нормам мирного времени. В снабжении продовольствием это было не очень заметно, а в части обмундирования положение ухудшилось резко. То, что было получено в начале 1945 года, к середине мая уже изрядно истрепано в заключительных боях и требовало замены. Но замены не было. Все ресурсы шли на обеспечение тех районов страны, где прошла война, да еще кое-что требовалось на Дальний Восток. В результате армия ходила в обносках. Даже на офицерах можно было часто видеть не штатные кожаные или хотя бы кирзовые сапоги, а сшитые из плащ-палатки мастерами-солдатами щегольские сапожки. Во избежание обвинений в нарушении формы одежды зеленый брезент плащ-палатки закрашивали гуталином и начищали до зеркального блеска. Надо сказать, в венгерском климате такие сапоги были не так уж и плохи — нежарко, ходить легко, но хватало их ненадолго.

Офицерам «повезло» еще и в том, что мы получили после окончания боев новое обмундирование как подарок от англичан (как говорили — от королевы). Правда, это обмундирование было записано в вещевые аттестаты как очередная выдача, но все же это был новый комплект. А вот с солдатами и сержантами дело обстояло много хуже. Вышедшему из строя обмундированию и обуви не было замены.

И вскоре к уставной форме строевой записки, которую каждый день представляют в штабы командиры рот и батарей, были добавлены новые графы. Кроме обычных сведений о наличии и отсутствии людей «по списку», «больных», «в наряде», «в командировке» и т. п., появились строчки «без сапог», «без шинелей», «без штанов» и пр.

В подразделениях в нашем полку, например, число полностью одетых и обутых было меньше половины. Когда батарея или дивизион выходили на учения строем, то передняя и задняя шеренги, правая и левая стороны колонны составлялись из полностью обмундированных, а чем ближе к середине строя, тем меньше был «коэффициент обмундированности». В центре строя шагали в тапочках, в кальсонах. Но у каждого — автомат или карабин, противогаз, телефонный аппарат, рация, стереотруба, буссоль, бинокль. Окрестные жители удивлялись, глядя на это войско — как это они смогли разгромить германский вермахт, не имея обуви и штанов?

Все это требовало от командиров определенных решений и действий. 25-я артдивизия воспользовалась находившимся где-то недалеко трофейным складом германских воздушно-десантных сил. Из находившихся там грузовых парашютов соорудили лагерные палатки. Из этого же искусственного парашютного шелка сшили для солдат гимнастерки и брюки, договорившись с местными кустарями за какую-то оплату (чаще всего это была перевозка грузов на наших машинах). Покрасить белое обмундирование в зеленый цвет было нечем, но удалось договориться с цыганами об окраске в синий цвет. Так вот и появились «милиционеры», однако — до первого дождя. Искусственный шелк не воспринимал цыганскую синьку, и все перешло на солдатские плечи и спины. Предъявлять претензии было уже некому — табор успел откочевать.

Особенно плохо стало к осени 1945 года, когда началось массовое увольнение солдат старших возрастов. Отправляемых на Родину нужно было одеть с ног до головы — так требовалось и по всем приказам, так было необходимо и потому, что ехали они в разрушенную и разоренную войной страну, и им предстояло еще долго носить армейскую форму, хотя и без погон.

Нередко приходилось отбирать у остающихся солдат все еще более или менее годное обмундирование и обувь, чтобы передать отъезжающим. В первую очередь «раздевали» молодое пополнение, которое уже начинало поступать. Конечно, это вызывало недовольство, но другого выхода не было.

Командир полка, не имея права приказать, обратился к офицерам с просьбой отдать отъезжающим свои шинели, которые были несколько лучше солдатских. В моей шинели уехал к себе в Литву разведчик из моего взвода рядовой Викентий Сабынич.

Особенно трудно было подобрать что-либо для солдат-огневиков, как правило, рослых и крепких. Были случаи задержки с отправкой увольняемых по причине невозможности одеть их как следует. Ехали они, конечно, не самостоятельно, а эшелонами, и тому, кто задержался, приходилось ждать формирования очередной команды. Все понимали, что едут не в рай, а на труд по восстановлению, возрождению, что там может не оказаться ни жилья, ни хлеба, но все рвались домой, и каждая задержка была драмой».

Илья Глеба:

«В канун Победы выписали меня из госпиталя домой, обмундировали. Делалось это так: берешь новые шаровары и старую шинель. Шинель новую хочешь — шаровары с гимнастеркой бери старые. В общем, получил я шинель настолько залатанную, что выглядел в ней точь-в-точь, как бравый солдат Швейк. Когда я на костылях, в шинелке этой и шапке бэушной (бывшей в употреблении) зашел к своим родственникам в Славгороде, они меня не узнали».