РАССУЖДЕНИЯ

РАССУЖДЕНИЯ

Чтобы быть более значимым, настоящее исследование военных моделей равнинных индейцев должно проводиться в более широких рамках изменений в равнинной культуре вообще. Наиболее глубоким и точным в изучении традиционных культур был, пожалуй, Вислер. Однако подходя к его схеме с позиции функционально-исторической, сразу сталкиваешься с её чрезмерной статичностью. Конечно, было необходимо, чтобы существовала некоторая географическая стабильность в положении племён, дабы определить точные культурные центры с радиально расходящимися от них лучами влияния. Однако время выявило, что племенные экспансии были слишком стремительными, миграции очень быстрыми. Следовательно, возникла необходимость прогрессивном пересмотре традиционного отношения к равнинным племенам, что, собственно, и происходит уже некоторое время. Как Стронг, так и Кроебер критиковали очевидное отсутствие глубины в традиционной концепции. Из работы Стронга стало ясно, что до возникновения контакта с белыми людьми дикари в культуре равнинных индейцев преобладали оседлые земледельческие группы, а не кочевые охотники. Кроебер указывал, что этот факт свидетельствует, что в “доконтактную” эпоху на равнинах не существовало самостоятельной культуры, так как все обитатели находились под активным прямым влиянием крупных юго-восточных и северо-восточных земледельческих центров.

Соединяя воедино динамический взгляд Кроебера на культурные центры со специфической картиной исторической глубины его работы, можно обнаружить ещё более значимую структуру для интерпретации проблем равнинной культуры. Так в период до 1600 года мы не видим единого культурного центра. Перед нами – народы, разбитые на две основных категории: восточные оседлые земледельцы и западные пешие кочевники субарктической зоны. Восточные территории составили западную периферию великого восточного земледельческого и садоводческого региона Северной Америки. Эти земли, как подчёркивает Кроебер, имели двойную зависимость от северо-восточных и юго-восточных культурных центров. Археологические исследования показывают, что два этих культурных центра на востоке страны развились рано и сосуществовали, так или иначе влияя друг на друга. Но шло время, и распространение земледелия на запад, то есть на равнины, привело к тому, что один из двух этих центров сделался более активным в тот период времени. Например, существуют неоспоримые доказательства того, что в более раннюю эпоху влияние Хопвелианской культуры (Hopewellian culture) простиралась в западном направлении до центрального и восточного Канзаса. Более того: Арикары, Поуни и Вичиты являют собой свидетельство того, что культура распространилась также на север и запад от юго-восточного направления, по которому, как предполагалось, шло её влияние. В то же время западное очертание влияния этого земледельческого ареала колебалась к востоку и западу практически от одной естественной границы равнин до другой, что, возможно, связано с климатическим перепадами.

Охотничьи культуры западных равнин периода до 1600 года мало известны, но должны быть схожи с охотничьими и собирательскими культурами к западу и северу от равнин. Различия могут заключаться в том, что использовались собаки в качестве транспортных средств и небольшие волокуш, охотники ютились в маленьких типи из шкуры бизона, и бизон служил их основным источником питания. Эти культуры были малоразвиты, а их элементы слишком рассеяны, чтобы говорить о каком-то едином культурном центре. Это и есть старая до-лошадная культура равнинных дикарей, которую, по мнению Вислера, развила и активизировала (intensified) лошадь. Однако ничего более отличительного он сообщить не мог.

После 1600 года старый аборигенный центр юго-востока видоизменился за счёт добавления к его традиционным качествам испанской культуры. Результатом этого оказалось гораздо более сильное влияние нового культурного центра на прилегающие равнинные пространства, чем влияние прежнего культурного центра индейцев Пуэбло. Привлечение лошади кочевыми охотниками (в данном случае имеются в виду восточные Апачи) имело совершенно неожиданные последствия – на равнинах возник высокоактивный культурный центр, где прежде не существовало и намёка на это. И любопытно здесь то, что на фоне бурного роста этой культуры практически отсутствовали какие-либо изобретения или же они были крайне редкими, однако в изобилии присутствовали всевозможные заимствования, переделывания, комбинирования уже ранее существовавших элементов. И всё же это была новая культура, и распространилась она по всем равнинам. Это был тот самый культурный центр, который развил военное снаряжение, навыки, тактические приёмы, на базе которых более поздний период выработал характерную церемониальную, организационную и декоративную надстройку так называемой “типичной” равнинной культурой.

Это исследование проследило развитие пост-лошадной и до-огнестрельной военной модели названного юго-западного равнинного культурного центра и его распространение по всем равнинам.

Во многих отношениях эта новая культура была подражающей, но оригинальность и самобытность её очевидны. Например, лошадь была заимствована и верховое снаряжение испанских всадников почти полностью воспроизведено, как правильно заметил Вислер. Но садились на лошадь всегда с правой стороны, так как индейцы не переняли у испанцев саблю. Лезвие сабли нашло иное применение – его привязывали в качестве наконечника копья. Мы также указали, что кожаные доспехи пост-лошадной и до-огнестрельной модели являются своеобразным сплавом испанской и индейской броневой традиций.

Бесспорно, что в тех случаях, когда лошади не было, а вместо неё использовалась собака (как в случае с волокушами), индейцы без колебаний переложили на лошадь эту функцию, увидев в ней идеальную замену собаке. Однако применение более крупного животного для перевозки волокуш позволило увеличить не только саму безколёсую повозку, но и типи, так как одни и те же шесты применялись для того и для другого.

Индейский всадник-лучник со всей его непревзойдённой воинской техникой не был скопирован у испанцев, так как испанские солдаты использовали лучников только для пешего боя. Всадник-лучник явился результатом интеграции собственного боевого искусства и пришлых элементов. Более того, верховой лучник сделался участником групповых действий, он не только воевал, но и занимался охотой на бизонов. Совершенно естественно, что новые техники социальной организации развивались и нашли своё применение в больших бизоньих охотах.

Любопытным является то, что в тех условиях появление лошади не положило конец земледелию, но наоборот продвинуло его вперёд. Так как пост-лошадная и до-огнестрельная модель была сначала принадлежностью одного народа, отдельные группы которого жили в мире друг с другом (так обстояло дело с равнинными Апачами), это давало им огромные преимущества над другими племенами, а следовательно, и безопасность.

При условиях военной безопасности кочевая жизнь с наличием бизоньей охоты не казалась более выгодной в сравнении с жизнью земледельческой. Они сочетались в зависимости от годовых циклов и позволяли максимально использовать ресурсы равнин. Но при отсутствии военной безопасности оседлая земледельческая жизнь становилась крайне уязвимой и либо уничтожалась совсем, либо превращалась в обузу или “ахиллесову пяту” племени. Так Апачи процветали при своей военной безопасности лишь до тех пор, пока имели явное превосходство в источнике этой безопасности – в своей военной модели. Это тянулось до того момента, пока пост-лошадная и до-огнестрельная модель не была скопирована Команчами и не усилена Блуждающей Нацией. Теперь Апачи почувствовали слабину в наличии земледельческой стороны своей жизни. В конце 19-го века восточные равнинные племена, такие как Поуни, не имея никаких особых военных преимуществ, обнаружили, что их земледелие является помехой для них.

Третья четверть 18-го века ознаменовалась появлением второго культурного центра на равнинах. Он охватил район вокруг Чёрных Холмов и протянулся оттуда к земляным деревням на верхнем течении Миссури. В результате различных переселений, в этом регионе пересеклись три разных влияния. Первое из них и наиболее основательное – влияние центра юго-западных равнин, который послужил базой для конной кочевой жизни. Второе пришло из оседлой жизни земледельческих и садоводческих племён, обитавших на верхнем Миссури, хотя эта ветвь возникла в более ранние периоды в юго-восточном и северо-восточном центрах земледельческой культуры. Третье направление – западное ответвление северо-восточных лесов, которое представляли в основном племена Сю.

Взаимодействие трёх этих направлений привело к новому культурному толчку, который держался на основных принципах юго-западного культурного центра и расцвёл той самой супернадстройкой, которую Вислер назвал “наиболее характерной” для равнинных индейцев второй половины 19-го века. Конечно, вполне может быть, что Пляска Солнца и типичные воинские общества развились в полной мере именно здесь. После этого культурный центр северных равнин стремительно распространил своё влияние на все степи. К середине 19-го столетия этот центр проник на запад и на юг от Чёрных Холмов в следствие миграции наиболее динамичных племён-носителей данной культуры – Кайовы, Шайены, Арапахи, Вороны.

Изменение и распространение специфических военных навыков происходило в пределах общей картины изменения равнинной культуры. Когда только началось знакомство дикарей с огнестрельным оружием и лошадьми на разных концах равнин, зародились две различные военные модели: до-лошадная и пост-огнестрельная – пост-лошадная и до-огнестрельная.

Пост-лошадная и до-огнестрельная появилась на юго-западных равнинах. Воин сражался верхом на коне, пользуясь коротким луком, копьём и боевым топором. Он закрывался кожаными доспехами и щитом, пользовался уздечкой, стременами, высоким седлом. Его конь тоже оберегался доспехами. Индейцы этого периода применяли тактику масштабных сражений между двумя выстроенными друг против друга линиями.

Пост-огнестрельная и до-лошадная модель появилась на северных равнинах. Но восточная часть этой зоны отличалась от западной и навыками походила на зону восточных лесов. Воин был пешим и часто пользовался ружьём. Он мог также иметь при себе топор или нож. Индейцы могли при необходимости собираться либо крупными отрядами, либо небольшими группами. Но они не строились рядами.

В западной секции северных равнин пост-ружейная и до-лошадная модель сложилась несколько иначе. На ранней стадии она была сильно отрезана от торговли и получала мало огнестрельного оружия из лесов. Позже, когда ружья стали проникать в степи, произошло слияние между до-огнестрельной пост-лошадной моделью и моделью пост-огнестрельной и до-лошадной. На северо-западных равнинах, в связи с этим, образовалось две модели с полным использованием ружья и лошади: кавалерийские битвы, характерные для пост-лошадной, но до-огнестрельной эпохи, и пешие сражения в линиях. Вторая из них развилась, вероятно, благодаря слиянию двух разных тенденций: 1. применение ружья в пешем бою из пост-огнестрельной и до-лошадной эпохи; 2. противостояние воинов строгими шеренгами, что могло прямо или косвенно прийди из до-лошадной и до-огнестрельной модели северо-западных равнин.

Пост-лошадная и до-огнестрельная модель появилась и распространилась на равнинах раньше. Она начала расходиться по южным равнинам при посредстве Апачей. Племена Кэддо с восточной оконечности южных равнин переняли её для самозащиты. Затем она дошла до Шошонов на севере, которые и распространили её широко по северным равнинам.

Пост-огнестрельная и пост-лошадная модель установилась на северных равнинах в более позднее время. В начале 18-го века обе модели столкнулись на берегах верхнего Миссури, на северо-восточных равнинах и вдоль лесостепной полосы северо-западных равнин. Здесь и выработалась военная техника с применением как лошади, так и ружья, распространившись на запад и юг по мере продвижения “ружейной” границы. Эта модель, зафиксированная различными письменными источниками 19-го века, и стала известна всем как “типичная” равнинная культура.

Те воины, которые не могли обеспечить себя огнестрельным оружием, продолжали пользоваться луками. Однако пробивная сила винтовок была больше, чем убойная сила лука, и вскоре из употребления вышли кожаные доспехи. При этом остались кожаные щиты, которые считались удобными в бою, обладали магическими свойствами и оставались весьма эффективными против ударов стрел.

Ружьё заметно снизило роль копья. Наряду с отказом от кольчуги, делавшей тело воина огурцеподобным, пришлось отказаться от других связанных с копьём вещей. Уздечка и стремена сохранились, а вот седло с высокими луками (передней и задней) было заменено на обычное кожаное. Оно позволяло всаднику проделывать всевозможные акробатические движения для защиты в бою, что стало заменять ему негнущиеся доспехи.

Любопытно, что полная зависимость всех этих военных моделей от наличия лошадей и ружей на территории Великих Равнин обозначило и взаимозависимость войны и торговли. Лошадей можно было украсть или купить. Что же касалось огнестрельного оружия и боеприпасов, то здесь военные действия с целью захвата желаемых вещей не всегда оказывались благополучными, так что наиболее надёжным источником оставалась торговля.

Торговля на равнинах прошла через две основные стадии. Первая относится к периоду до 19-го столетия и характеризовалась низкой интенсивностью и постоянной нехваткой товаров, предлагаемых индейцами. На этой фазе относительно активная торговля провоцировала войны против соседних племён, особенно когда те находились в худшем положении. В свою очередь, успешные военные походы позволяли дикарям увеличить предложение товаров и тем самым стимулировали торговлю. Военные неудачи давали противоположный эффект.

С наступлением 19-го столетия широкое распространение торговли шкурами на равнинах обозначило новый интенсивный период торговли. Появление нового огромного рынка сбыта шкур равнинных животных и лошадей превратило недавний недостаток предложения со стороны индейцев в чрезмерно огромное предложение.

В заключение мы можем отметить, что настоящее изучение военной модели равнинных индейцев вскрывает некоторую неадекватность в концепции культурной модели вообще, рассуждаем ли мы о равнинной культуре или захватываем более широкую территорию. Так, например, Бенедикта в своей знаменитой работе “Видения в культуре равнин” выбрала в качестве исследований религиозный аспект различных равнинных культур. Анализируя, она показала, что несмотря на единый базис многих религий, каждая из рассматривавшихся ею религий выросла в самостоятельную структуру (или модель), совершенно отличную от остальных.

Однако обратив внимание на военные модели, как это было сделано в настоящей работе, становится ясно, что все три их вида (пост-лошадная и до-огнестрельная; пост-огнестрельная и до-лошадная; лошадная и огнестрельная) оставались одинаковыми, переходя из культуры в культуру. Такое единство является хорошим указанием на то, что военные модели равнинной культуры составляют часть системы, охватывающей соответствующие части других культур.

Очевидно, что военные техники и модели какой-то одной культуры в огромной степени формировались в соответствии с влияниями других культур в области торговли и войны. Сила этого внешнего влияния продемонстрирована в данной работе на примере скорости, с которой все культуры входили в контакт с более высокоорганизованной военной моделью и принимали эту модель, если тому не препятствовали внешние политические или торговые барьеры. Наличие соединения между военной моделью названной культуры и другими аспектами культуры (например, религия), которые образовывали самодостаточные системы внутри этой культуры, не ставится под сомнение. Но что интересует, так это сила такого соединения, качество её воздействия на военные техники и приёмы. Кажется, что такое воздействие минимально, когда принимается во внимание влияние других культур. Соответственно, изучение общекультурных моделей – это малоэффективный инструмент для исследования тех аспектов указанной культуры, которые (как военная модель) обычно имеют мощные связи со схожими аспектами целого ряда других культур, что и является основанием для создания мульти-культурной системы.