ГЛАВА XXVI.

ГЛАВА XXVI.

Нападение японских войск на революционные войска 4 и 5 апреля. — Казни и расстрелы — Слет белогвардейщины. — Согласительная комиссия. — Гибель Сергея Лазо, Луцкого и Сибирцева.

На-ряду с принципиальными спорами, разгоревшимися в партийных кругах Владивостокской организации, среди рабочих и в партизанских отрядах по вопросу о характере и форме власти происходила напряженнейшая работа коммунистов во всех областях партийного, государственного и профессионального строительства. Главное внимание было уделено, конечно, армии. Она была первейшей заботой партии. Перешедшие на сторону революции бывшие колчаковские воинские части нужно было взять под свой политический контроль и повести там политическую работу. При Военном совете Временного приморского правительства был организован политический отдел, который занялся созданием в военных частях партийных организаций и укреплением авторитета политических уполномоченных. Институт политических уполномоченных в ротах, батальонах, полках и т. д. был введен сейчас же после переворота. На эту работу политотдел совместно с Владивостокским партийным комитетом выделил лучшую часть коммунистов. В крупных гарнизонах, в бригадах и дивизиях были также созданы политотделы. В первую очередь они были введены в городе Никольск-Уссурийске и во флоте. Везде закипела работа, и через некоторое время армия, названная народно-революционной, будучи покрыта сетью партийно-политических организаций, стала расти и укрепляться не по дням, а по часам, как действительно надежная опора революции. Из бывших колчаковских полков была изъята офицерская масса, которая проявила в прошлом активность в борьбе с революцией, а наиболее лойяльная ее часть стала работать вместе с нами не за страх, а за совесть, движимая, правда, патриотическими чувствами, подогреваемыми японским империализмом.

На-ряду со строительством народно-революционной армии шла не менее энергичная работа и в других направлениях. Партия, вышедшая из душного подполья и из-за тюремных решеток, также быстро собирала и сколачивала свои силы, создавала свои ячейки в учреждениях, на фабриках и заводах, в воинских частях и на морских судах. Спор, который происходил по вопросу о власти, принимал оживленный и страстный характер еще и потому, что условия подполья, которые порождали разобщенность членов партии и невозможность обсудить совместно вопросы текущей политики и тактики, накопили много сомнений и невысказанных мыслей у каждого коммуниста.

Наша победа над колчаковщиной развязала могучие творческие силы партии, каждый товарищ горел желанием активно принять участие в строительстве и укреплении рядов революции; поэтому дискуссия имела необычайно широкий размах. С другой стороны, каждый из товарищей за годы нечеловеческих страданий накопил в себе такую злобу и ненависть к контр-революции и такую страсть и желание скорее восстановить на нашей территории советскую власть, диктатуру пролетариата, реализовать свои идеалы, — что лозунги советской власти в чистом виде, естественно, не могли не получить широкой поддержки в партийных и рабоче-крестьянских массах. Во владивостокском народном доме очень часто происходили многолюдные митинги по этому и другим вопросам. Работы — край непочатый стоял перед партией.

Немало усилий было приложено партией для создания профессиональных союзов, разгромленных колчаковской контр-революцией. На каждом заводе, в учреждении, казармах, всюду, куда ни заглянешь, гудело, точно улей пчел, проснувшихся от зимней спячки. Конечно, не мало в это время было ненужной суеты, напрасной траты сил. Демонстрации, устраивавшиеся по различным поводам, отличались небывалой многолюдностью, торжественностью и энтузиазмом. Чувства и настроения трудящихся масс Приморья сливались в единый бурно кипящий поток всенародного ликования, и сила этого потока была так велика, что оказалась в состоянии расплавить даже некоторые японские войсковые части, скованные железной дисциплиной милитаризма. В те дни, когда улицы Владивостока захлестывало от края до края людское море, часто в ряды демонстрантов вливались группы японских солдат. Расплывшиеся в добродушную улыбку широкие желтые лица, с белыми зубами, с черными, еле заметными, укрывшимися в косых узких щелях глазами, говорили о неподдельном чувстве ликования и радости. Солдаты расстегивали свои гимнастерки, с гордостью показывали демонстрантам приколотые на внутренней стороне красные ленточки и, выставляя большой палец сжатой в кулак руки, говорили на ломаном русском языке: «Моя тоза барсука[15], барсука шибко хоросе». Так было во Владивостоке, Шкотове, Никольск-Уссурийске и других местах.

Неменьшее оживление было среди сельского населения. Происходили волостные и уездные съезды трудящихся, устраивались по примеру города митинги, демонстрации. Смежные села выходили с красными флагами целиком, вместе с детьми, женщинами и стариками, в определенные пункты и там устраивали многолюдные народные празднества. Сюда приезжали представители партии и рабочих, разъясняли необходимость создания демократической власти, указывали на тяжелую международную обстановку и на наличие на нашей территории японских войск, вынуждающее нас временно отказаться от введения советской власти. Крестьяне оказали немалое сопротивление попыткам ввести у них в селах демократическую власть. Они говорили: «Бились за советы, а когда победили, — на? тебе демократию. Если создать советы нельзя, проклятые японские буржуи не дают это сделать, тогда вы у себя вверху делайте буфер, а нам в деревню дайте советы».

В марте состоялся областной съезд трудящихся; партия намерена была перед рабочими и крестьянами поставить вопрос о введении демократической власти и убедить их в необходимости временно воздержаться от советов. На этом съезде присутствовал приехавший из Москвы т. Виленский-Сибиряков. Он долго и красочно рассказывал о героической борьбе, страданиях рабочего класса и крестьянства Советской России, о тифе, голоде, разорении, которые испытали трудящиеся в борьбе с контр-революцией. От имени рабоче-крестьянских масс, партии, от имени вождя Ленина он предлагал съезду трудящихся согласиться на образование Дальневосточной демократической республики. С затаенным дыханием и неослабным вниманием съезд слушал тов. Виленского. И, как ни настроен был съезд установить у себя советы, авторитет партии и Ленина заставил его согласиться на выполнение их воли. Директива Ленина была принята к исполнению. Областная земская управа, выполнявшая функции временного правительства, была оставлена как переходная форма к демократической власти. В ее состав были введены коммунисты тт. П. Никифоров и Кушнарев.

Нужно отметить, что борьба двух течений — за и против буфера приняла наиболее острый характер именно во Владивостоке и вот почему. В самом городе и вблизи его были сосредоточены партизанские отряды, где требование советов было выражено наиболее ярко и непримиримо. Против политики уступок и компромиссов в вопросе о власти были настроены также и рабочие массы. Под давлением этих настроений здесь, а также в наиболее революционном Ольгинском уезде были сделаны некоторые отступления от принятой линии. Эти уступки характеризовались тем, что на-ряду с областной земской управой — временным приморским правительством в городе Владивостоке и в волостях Ольгинского уезда были избраны городской и сельские советы. Правда, постигшие нас неожиданно в ближайшие же дни после избрания советов события исключили всякую возможность существования этой двухпалатной системы управления (вверху буферная форма, внизу советы). Однако самый факт избрания упомянутых советов является показательным в том отношении, что он характеризует высокую степень давления на партию со стороны трудящихся масс. Это показывает, насколько глубоко и прочно идея советовластия вросла в сознание трудящихся масс Приморья и Дальнего Востока.

Разумеется, что развернувшийся всюду, на всех участках (армия, профсоюзы, партия), небывалый темп организационного строительства не мог оставаться незамеченным со стороны японских милитаристов, бдительно следивших за нашей работой. С одной стороны, перестроение армии, ее укрепление, вооружение вышедших из сопок многотысячных отрядов партизан, происходившее за счет богатейших материальных ресурсов владивостокских интендантских складов и арсеналов, находившихся под строгим японским наблюдением и контролем, и, с другой стороны, процесс разложения японских частей, доходивших иногда до открытого проявления своего недовольства перед почтенными самураями, заставляли японские штабы всерьез тревожиться за судьбы своей империалистической политики на Дальнем Востоке. Избрание городского совета во Владивостоке, тот энтузиазм масс, с которым было встречено первое его заседание, для японского штаба являлись сигналом назревающей опасности для контрреволюционных сил. Японские генералы с грустью и тревогой должны были смотреть за процессом катастрофического разложения и вырождения всех противосоветских политических партий — кадетов, эсеров, меньшевиков и т. д. В самом деле, армия охвачена большевистскими организациями, профсоюзы целиком идут за коммунистической партией, авторитет Военного совета укрепился: все это не могло не оказать соответствующего результата на распад белогвардейских элементов. Вполне законная тревога японских милитаристов обнаруживалась ежедневно — сначала в виде всевозможных мелких придирок по отношению к нашей власти, а затем и в виде открытого вторжения японцев в нашу работу. То внезапно появляются японские части на центральном телеграфе, то ими захватывается вокзал, то происходят конфликты с отдельными воинскими частями и гарнизонами. Там, глядишь, окружен наш склад с вооружением и обмундированием, опечатан японскими офицерами, выставлен патруль, арестовывается заведующий этим складом. Там захватят нужные для нас казармы и лишают возможности разместить наши воинские части. Все эти булавочные уколы требовали много сил, чтобы сдержать негодование партизан. Мы ясно понимали, что наши завоевания стоят как кость в горле у японских хищников и что при дальнейшем укреплении нашего дела перед японцами фатально должна будет стать альтернатива: или покинуть территорию Дальнего Востока, или объявить нам вооруженную борьбу. Поэтому мы не теряли времени и всеми силами старались как можно больше выхватить из Владивостока оружия и приступить к поголовному вооружению трудящегося населения. Совершенно естественно, что потратившая так много сил и средств на организацию колчаковской контрреволюции и достаточно свыкшаяся с мыслью о том, что добрую часть Дальнего Востока можно будет захватить в свои империалистические лапы, Япония всеми мерами старалась сохранить белогвардейщину на тот случай, если развернется вновь борьба против рабочих и крестьян. Через свои партизанские полки и в первую очередь через 1-й Дальневосточный советский полк, который по нашим расчетам должен был явиться организационным центром возможной партизанской войны, мы вывозили в села большое количество оружия, припасов и обмундирования. В частности почти поголовно было вооружено корейское население.

Сучан и Ольгинский район, понятно, являлись опорными пунктами и базой на случай вооруженной борьбы с японскими интервентами. Внешне официальные японские круги старались показать свое миролюбие. Они часто устраивали банкеты, рауты, широко принимали участие в наших парадных торжествах. Дипломаты Исоме, Мацудайра, Хужесуки и другие бессменно работали то в той, то в другой русско-японских согласительных комиссиях, создававшихся на почве «недоразумений», как называли японцы свои повседневные вторжения в нашу горячую творческую работу.

В конце марта 1920 г. была создана во Владивостоке русско-японская согласительная комиссия, куда с нашей стороны входил представитель Военного совета т. Цейтлин. Задачей этой комиссии считалось урегулирование взаимоотношений с японцами; мы надеялись через комиссию добиваться оттяжки неминуемого столкновения с ними. Особенно неприязненно относились японцы к партизанам.

Учитывая это, а также в целях наиболее успешной подготовки населения к вооруженному сопротивлению японцам на случай их выступления, мы разместили партизанские отряды по преимуществу не на территории города Владивостока. Это обстоятельство должно было облегчить нашу политику оттяжки выступления интервентов против нас. Однако, не смотря на внешнее спокойствие и показное дружелюбие японцев, их воинские части все время держались начеку и тем самым обязывали нас к бдительности и настороженности. Загадочное передвижение японских военных эшелонов по железной дороге, сооружение окопов, насыпей, проволочных заграждений вокруг японских казарм — все это предвещало наступление грозы и указывало на неизбежность столкновения с японцами. Нам нужно было оттянуть час наступления японцев еще и для того, чтобы дать передышку партизанским отрядам, боровшимся целые годы с контр-революцией в условиях тайги, полуголодного существования, лишений и невзгод. Не в меньшей мере требовалась эта передышка для рабочих и крестьянских масс, переживших ужасы казней, расстрелов, террора и надругательств. Стратегически же в первую очередь нужно было разбить войска атамана Семенова, выбить «забайкальскую пробку»[16], которая разъединяла нас с Советской Россией.

Одним словом, мы должны были уступать японцам для того, чтобы окончательно разгромить русскую контр-революцию и получить хотя бы небольшую передышку. Все это заставляло нас, скрепя сердце, заседать в различных согласительных комиссиях. Напряженное состояние, которым сопровождались работы согласительной комиссии, должно было, как казалось, смениться, в результате достигнутого сговора, более спокойной обстановкой.

4 апреля, в 5 часов дня, был заключен с японцами договор, согласно которому устанавливались наиболее терпимые взаимоотношения. Он носил характер обоюдных обязательств и формально признавал за обеими сторонами равноправие. Все верили, что опасность столкновения, по крайней мере на самое ближайшее время, миновала. Но мы ошиблись в расчетах. Мы не могли подумать, что через час-два после соглашения мир явится свидетелем небывалого злодейства и коварства японских империалистов. Никто из нас не думал, что это соглашение явится дымовой завесой, заслоняющей перед нами варварские намерения нашего врага. Надо полагать, что в тот момент, когда мы успокоились в результате достигнутого соглашения, японское командование отдало приказ по всей линии расположения своих военных сил приготовиться к бою.

В 11 часов ночи с 4-го на 5-е апреля, т. е. через шесть часов после заключения дружественного соглашения, на главных улицах Владивостока, в районе расквартирования наших воинских частей и учреждений, повсеместно и одновременно раздались раскаты ружейной, пулеметной и артиллерийской стрельбы. Японская эскадра, расположенная в бухте Золотой Рог, открыла ураганный огонь по городским кварталам. Все важнейшие пункты — областная земская управа, Военный совет, штаб войск, морской штаб, вокзал, флотские казармы и т. д. — были атакованы и захвачены многочисленной японской пехотой, и затем над этими зданиями были вывешены японские флаги.

По городу сновали автомобили, перебегали бесконечные цепи японских солдат, воздух наполнился трескотней пулеметов, винтовок и гулом артиллерийской пальбы. Город превратился в ад. Женщины и дети с ужасом перебегали из квартиры в квартиру, пытаясь найти убежище от разрушающего артиллерийского огня. Наши военные части, захваченные врасплох, частью сдались в плен, частью дрались с полчищами озверелой японской армии. Сотнями убитые и раненые валялись на улицах. Здание, где помещалось правительство, было изрешетено из установленных на балконах противоположных домов японских пулеметов, здание Военного совета было разгромлено цивилизованными вандалами: столы, стулья и прочая мебель изрублены, изломаны, во всех окнах выбиты стекла, все комнаты превращены в развалины.

Разгулу японской военной реакции теперь почти никто уже не мог противостоять. И вот почему.

Наши руководящие и партийные центры с самого начала, как только мы пришли к власти, считали столкновение с японскими милитаристами неизбежным. Э т а  н е и з б е ж н о с т ь  б ы л а  з а л о ж е н а  в  с а м о м  ф а к т е  п р и с у т с т в и я  в о о р у ж е н н ы х  д о  з у б о в  и н т е р в е н ц и о н н ы х  я п о н с к и х  д и в и з и й. Да и вся тогдашняя политика Японии по отношению к русскому Дальнему Востоку предопределяла их попытки  в о о р у ж е н н о г о  н а п а д е н и я  и  з а х в а т а  П р и м о р ь я — по крайней мере. Исходя из этого, Военный совет заблаговременно разработал стратегический план действия для наших войсковых частей на случай выступления японцев. Согласно этому плану, который был заранее сообщен специально собранным командирам отдельных частей и гарнизонов, военные части в гарнизонах должны были быть расквартированы так, чтобы их можно было с наименьшими жертвами вывести в область в момент внезапного нападения противника. По части боевых действий приказом давалась директива в том смысле, что сопротивление противнику могло быть оказано в той мере, как это было необходимо для наиболее организованного вывода частей из-под огня японцев.

Как видно из сказанного, командование не предполагало ввязываться с противником в серьезные бои. В основе этого приказа — плана действий — лежал здравый реальный учет соотношения живых и технических сил своих и противника. Перевес был полностью на стороне японцев.

Однако события развернулись так, что этот приказ остался невыполненным, и в результате этого наша армия, точнее — некоторые гарнизоны, оказались разбитыми, разоруженными и частью сдались в плен, причем понесли и довольно значительные жертвы. Помимо внезапности выступления японцев, нужно указать еще на одно важнейшее обстоятельство, деморализовавшее в критический момент наши части и содействовавшее полному разгулу японцев.

Состоявший в качестве командующего войсками при временном правительстве — тогда еще эсер — А. А. Краковецкий, назначенный на этот пост больше по дипломатическим соображениям, допустил следующий шаг: узнав о выступлении японцев, он в первый же момент немедленно отдал приказ по войскам «не оказывать японцам сопротивления и сдавать оружие», причем приказ этот был отдан без согласования хотя бы с отдельными членами Военного совета, которому Краковецкий непосредственно был подчинен.

Такое распоряжение естественно предрешило исход дела: оно развязало японцам руки и дало возможность быстро разгромить и разоружить в первую голову владивостокский гарнизон.

Остается и до сих пор непонятным, почему все-таки Краковецкий поспешил сепаратно избрать такой выход из положения, чреватый тяжелыми последствиями не только для нашей армии.

С большим трудом и риском для жизни членам Военного совета — тт. Лазо, Луцкому и Мельникову, а также секретарю парткома Вс. Сибирцеву удалось в момент развернувшихся событий собраться в здании Следственной комиссии (на Полтавской ул. в д. № 3), откуда они полагали, связавшись с частями, руководить их действиями.

Прежде других им удалось связаться с одним из пехотных полков, располагавшимся в Гнилом Углу (предместье Владивостока); этот полк и сообщил Военному совету о полученном от командующего приказе. Полку дано было распоряжение в боевом порядке и готовности отступить из города, когда были получены сведения из ряда других частей о таком же приказе и о том, что они разоружены, взяты в плен или окружены японскими войсками и лишены возможности выйти из города.

Естественно, для таких частей, поставленных под дуло винтовок и пулеметов, было бы безрассудством вступать в драку с японцами, и они с проклятием должны были исполнять приказ Краковецкого.

Вскоре Военный совет потерял всякую связь с войсковыми частями: телефонные провода были перерезаны.

На здание Следственной комиссии напали японцы и здесь арестовали всех перечисленных выше товарищей.

Однако этой участи ловко избежал главком Краковецкий. Он во-время скрылся в штабе чехо-словацких войск, а через несколько дней покинул Владивосток и на морском транспорте, вместе с чехо-словацкими легионами, под их покровительством, уехал в Чехо-Словакию, в Прагу, и уж потом оттуда пожаловал в Советскую Россию.

Нападению подверглись наши гарнизоны также в Никольск-Уссурийске, Имане и Спасске, а наибольшую жестокость японцы проявили в Хабаровске, где были сосредоточены главным образом партизанские отряды. Город в значительной своей части был подвергнут полному разрушению. Лучшие здания были превращены в развалины и пепелища снарядами японских батарей. В эти страшные дни 4—5 апреля японцами были схвачены и арестованы и затем расстреляны тысячи русских граждан. Сотни и тысячи молодых жизней были загублены японскими генералами. Особенно зверски японцы расправились с корейцами. Нечеловеческая ненависть японцев к корейцам в те дни была продемонстрирована в неподдающихся описанию видах. Корейская Слободка, — окраина Владивостока, где проживали корейцы, — пережила потрясающие разбои и насилия. Озверелые банды японских солдат гнали несчастных корейцев из Слободки, избивая их прикладами. Пленные, оглашая стонами и воплями улицы Владивостока, избитые до полусмерти, путаясь в своих длинных белых халатах, разодранных и залитых кровью, шли, еле поспевая за японскими конвоирами. Подвалы, погреба, тюрьмы были заполнены арестованными. Трудно сказать, сколько корейских товарищей погибло в эти дни от рук палачей.

Тогда же были арестованы японцами во время делового заседания тт. Сергей Лазо, Луцкий, Мельников и Сибирцев. За исключением Мельникова, сумевшего ловко обмануть японцев и освободиться из-под ареста, все эти товарищи, — в том числе и наш партизанский вождь — т. Лазо, — погибли. После пыток и издевательств они были при помощи русских белогвардейцев живьем брошены в топку паровоза и там сгорели. Тов. Лазо, будучи под арестом, первое время не был опознан, и партийная организация уже наладила ему побег. Однако этот благороднейший товарищ, видя вокруг себя много других арестованных бойцов, отказался от побега, считая предложение партийной организации неприемлемым для себя вследствие того, что оно ставило его в привилегированное положение по отношению к другим арестованным бойцам. Сергей заявил: «Или все будут освобождены, или я вместе со всеми должен умереть». И он умер трагической смертью. Сравните героическую смерть Лазо с поведением Краковецкого, бежавшего в Прагу в момент казни рабочих и крестьян, и тогда личность Сергея представится еще более возвышенной.

Конечно, нападения японцев не ограничились разгромом войсковых частей. Жесточайшим разрушениям и репрессиям подверглись рабочие и крестьянские организации. Сапог и приклад японского солдата — слепого орудия в руках генералов — здесь проявил свою безобразную власть. Но что могли сделать рабочие в тот момент, когда армия разрушена и разгромлена? Со скрежетом зубов им приходилось итти в подполье, а город отдать на хозяйничание варварам. Террор усилился еще пуще, когда после описанных событий во Владивосток из Харбина стали прибывать группы офицеров и солдат белогвардейских частей, разбитых на фронтах Сибири Красной армией. Под явным покровительством японских штабов эта разношерстная банда семеновцев, дутовцев, хорватовцев, каппелевцев, калмыковцев и прочих многочисленных «защитников родины» здесь почувствовала себя как щука в омуте. Заломив лихо шапку набекрень, демонстративно навесив достаточно поблекшие погонишки, эта сволочь занялась ремеслом собак-ищеек. Хватали на улицах всякого, кто по их соображениям казался большевиком или партизаном; производили направо и налево казни и порки. Ходили слухи, что японцы передадут этому белогвардейскому сброду власть в городе и что этот «переворот» должен состояться в 20-х числах апреля. К этому дню пришли со станции Пограничной несколько эшелонов с офицерами. Партийным комитетом была выделена «тройка» для организации защиты города от захвата власти белогвардейскими головорезами; в состав «тройки» были назначены тт. Рукосуев-Ордынский (расстрелянный в 1921 году каппелевцами), Титов М. и Костя Пшеницын. «Тройка» наскоро вооружила грузчиков Эгершельда[17], рабочих судостроительного завода и партийцев винтовками и бомбами и одела их в форму милиционеров (милиция японцами была разрешена тогда в числе 300 человек, и называлась она «дивизионом народной охраны»). В указанный срок устроены были засады в основных стратегических пунктах и общественных учреждениях города. Но переворот не состоялся, очевидно потому, что японцы еще не потеряли надежду путем давления на нас добиться добровольной передачи власти белогвардейским элементам. Все коммунисты находились на полулегальном положении. В атмосфере террора и угрозы в любой момент быть раскрытыми, схваченными и растерзанными приходилось нам, сравнительно небольшой по численности группе коммунистов, искать выхода из ада кромешного, не имея связи с внешним миром, находящимся за пределами города, а порой даже улицы. В первый же момент после разгрома японцы наглухо закупорили город со всех сторон. Бойцы нашей армии, ринувшиеся из города в сопки для вступления в ряды партизанских отрядов, встречали почти на каждой тропинке, не только на дороге, японские цепи, которые без всякого предупреждения открывали ружейный огонь по ним и убивали на месте. Поэтому выход из города в первые дни после погрома почти был немыслим. Однако постепенно кровавый ураган проходил, и мы мало-по-малу, снабжая товарищей подложными паспортами, стали отправлять их в одиночку и небольшими группами в разные концы губернии. Тяга в таежные сопки была невероятная. Да оно и понятно. Каждый сознавал, что в городе он бессилен что-либо сделать, что в деревнях крестьянство тоже достаточно растерялось и не отдает ясного отчета в событиях и что, следовательно, нужно всем революционерам, могущим стать в ряды бойцов, отправиться туда и создавать военные части. Началась разгрузка города. Ежедневно днем и ночью уходили товарищи в тайгу, минуя японские кордоны. Были похожие на анекдот случаи, характерные для того момента. Так напр., через два-три дня после разгрома мы принялись за очистку складов с вооружением и обмундированием, находившихся при различных русских частях. Обозы из ломовых извозчиков, рискуя головой, вывозили на пароходы и китайские шаланды все ценное имущество прямо на глазах у японцев. Когда японцы пытались препятствовать этому, наши товарищи заявляли, что они купцы и везут товар мирного значения. Такие контрасты, как необычайная жестокость японцев, проявлявшаяся на каждом шагу ко всякому в малейшей степени заподозренному в сочувствии коммунистам и партизанам, и, с другой стороны, полное спокойствие и находчивость тех же коммунистов и партизан, под носом врага разгружающих склады военного имущества, могли уживаться только в обстановке, свойственной полной неразберихе и сумятице.

Что же в это время происходит в других городах?

В момент выступления японцев в Никольск-Уссурийске заседал Приморский областной съезд трудящихся, где решались вопросы о власти. Часов в 6 вечера 4-го апреля в этом городе вокзал был внезапно захвачен японскими жандармами. Местная власть начала вести с японцами переговоры для ликвидации инцидента. Однако переговоры затягивались. Ночью около вокзала японские цепи стали окапываться и не допускали к нему никого из русских. Через некоторое время наши части также стали принимать боевой порядок. В 2 часа ночи со стороны японцев началась редкая ружейная стрельба, которая вскоре была подхвачена их же артиллерией, направившей огонь по нашим казармам. Благодаря постепенному развертыванию событий наш гарнизон имел возможность более организованно, нежели в других местах, отступить из города. Отступавшие войска брали направление к городу Спасску. Однако все важнейшие пути и железная дорога были уже заняты японцами, и поэтому нашим частям пришлось пробиваться с боями. Небольшая часть гарнизона во время боя в городе подверглась сильнейшему обстрелу японцев и должна была отступать в беспорядке. В это время был весенний разлив многоводной реки Суйфуна. Некоторые части, дезорганизованные огнем противника, пытались перейти реку вброд, и многие погибли. Однако через 6—7 дней войска никольско-уссурийского гарнизона все же достигли района города Спасска.

В самом Спасске до переворота японский гарнизон имел тысячи 2—21/2 солдат различного рода оружия при 3 бронепоездах. Расположенные в казармах на окраине города, японцы после своего выступления укрепились, опутали казармы в несколько рядов проволочным заграждением и устроили окопы. К моменту событий численность их гарнизонов удвоилась. Инициатива боевых действий и здесь, конечно, принадлежала им. Наш гарнизон со значительными потерями отступил из города, но потом, приведя себя в боевой порядок, предпринял наступление на японцев. В результате упорных боев наши заняли сначала вокзал, а затем и бо?льшую часть города. Когда прибыли части никольско-уссурийского гарнизона, нами был взят весь город, а японцы заперлись в своих казармах. Они таким образом потеряли связь с Владивостоком и Хабаровском. С приходом войск из Никольск-Уссурийска был образован спасский фронт. По стратегическим соображением мы оставили город, который после этого представлял собою нейтральную межфронтовую полосу. Во главе фронта стоял полевой штаб; командующим фронтом являлся т. Андреев, и начальником штаба — Ильюхов. Однако, если японцы были изолированы от своих главных сил, то и мы не имели никакой связи с Владивостоком, откуда можно было бы получить информацию и директиву. Штаб фронта расценивал положение так: выступление японцев знаменует собой оккупацию Приморской губернии, которая должна перейти в аннексию если не всего Дальнего Востока, то большей его части. Исходя из этого, штаб считал необходимым держать в состоянии изоляции японский спасский гарнизон, образовать заслон на Красной Речке, около Хабаровска, и в случае наступления японцев, против которого мы оказались бы не в состоянии держаться, произвести разрушения железнодорожной магистрали и всех укреплений, чтобы японцам оставить пепелища. Из Хабаровска японцы делали несколько попыток пробить наш заслон для оказания помощи спасскому гарнизону, но эти попытки были безуспешны. В селах в эту пору, благодаря отсутствию нашей информации, ползли всюду самые нелепые слухи. Белогвардейщина распускала сведения, что коммунисты сговорились с японцами и собираются предать рабочих и крестьян и отдать их на растерзание интервентам; говорили, что главари сейчас состоят на службе у японцев и получают большие деньги. Вернувшиеся в свои села, зараженные паникой, деморализованные партизаны иногда поддерживали эти слухи. Особенно ревностно занялись такой «работой» партизаны анархистствовавших ранее отрядов Гурко в Имано-спасском районе и не безызвестного марионеточного атаманчика Савицкого на Сучане. Отряд его перед выступлением японцев занимал окраину Шкотова и не подвергся нападению японцев; вместо того, чтобы оказать поддержку партизанам 1-го и 2-го советских полков, на которых был сосредоточен весь огонь японцев, отряд ушел из Шкотова в сопки почти в полном своем составе.

Когда т. Титову пришлось снова, по приказу партийного комитета, отправиться на Сучан с целью собрать оставшиеся партизанские отряды и организовать их, он встретил со стороны части партизан, с которыми долгое время провел в сопках, довольно недружелюбное и недоверчивое отношение; так была сильна агитация против коммунистов и руководителей, якобы продавшихся японцам. Немало потребовалось усилий, чтобы дать ясное понимание смысла происходивших событий и рассеять черные провокационные слухи об измене и предательстве. Нужно сказать, что вскоре Владивостокский комитет партии отправил значительное количество партийцев, бывших политических уполномоченных в военных частях, по деревням с целью дать правильное освещение событий, подкрепить настроение бойцов и организовать их снова для дальнейших битв. Основные наши силы должны были сосредоточиться на левом берегу р. Амура, где предполагалось образовать фронт против японцев. Тт. Титов и Соскин собрали партизан на Сучане и решили отправиться с ним через тайгу в город Иман, а затем на барже плыть по реке Уссури до села Казакевичей и оттуда на фронт. Во время своего перехода отряд стал разбухать за счет присоединявшихся к нему партизан. Многие товарищи последовали совету партии и отправились за сотни верст по глухой тайге на фронт, терпя нечеловеческие лишения.

* * *

Совершив омерзительный разбой в городах Приморской губернии, японское командование остановилось на распутьи, что делать дальше: объявить формально оккупацию в Приморьи или держаться иной тактики? Для оккупации как будто не было достаточных условий, не было одобрения со стороны других иностранных держав, к тому времени эвакуировавших свои войска с Дальнего Востока. Оставить Приморье в руках Японии империалистические государства, конкурирующие с ней за сферу влияния, не соглашались, — уж больно жирный и лакомый кусок представляло это побережье Тихого океана. Наступил период фактического междувластия, который однако долго длиться не мог. Японцы начинают через своих дипломатов разыскивать т. Никифорова, с тем чтобы он составил правительство. Так как т. Никифоров, по директивам партии, отказывался от разговоров с японцами по этому вопросу, последние вынуждены были согласиться на признание власти временного правительства Приморской области, которое было избрано на съезде трудящихся. Это правительство предъявило японцам ряд требований в духе признания за ним законных прав и настаивало на выполнении обязательств, которые японцы взяли на себя в договорах, заключенных до событий 4—5 апреля. Опять на сцене появляется русско-японская согласительная комиссия, которая больше известна была как комиссия т. Цейтлина.

В эту пору американские резиденты и многочисленные корреспонденты с видом туристов расхаживали по городу, фотографировали разрушенные здания, трупы расстрелянных и убитых и собирали документы для коллекций о былых днях своего интервентского господства на Дальнем Востоке.

Японские газеты — «Владиво-Ниппо» и другие — усиленно муссировали версию, что на японских солдат, этих «невинных и беззащитных» людей, в ночь на 4—5 апреля внезапно напали русские части и притом именно шайки красных партизан и что в целях обороны японцы вынуждены были сражаться. Это подлое лицемерие, эта невероятная ложь с полной очевидностью могли быть опровергнуты хотя бы тем, что на зданиях, откуда громили город японцы, при всем желании нельзя было обнаружить ни одного пулевого знака. Американцы, конечно, знали цену этим утверждениям японских газет и дипломатов. Они засняли разгромленное здание областной земской управы и тот дом, из окон и с балкона которого был пущен свинцовый дождь из японских ружей и пулеметов по зданию управы. Расстояние между этими двумя домами не превышало 30—35 метров, и очевидно, что, как бы плохо ни стреляли наши бойцы, но на такой дистанции должно было бы попасть в трехэтажный дом хотя бы несколько пуль. Словом, американцы вполне могли составить себе представление о событиях в их истинном свете, но перед рабочим классом и крестьянством они не желали разоблачать своих соратников.

29 апреля между нашим правительством и японским командованием был заключен договор, согласно которому ни в одном городе Приморской губернии и в пределах 30-верстной железнодорожной полосы мы не имели права держать военных сил. Для охраны порядка нам разрешалось иметь лишь милицию численностью не свыше трех с половиною тысяч человек, из которых 1100 человек могли находиться во Владивостоке. Однако фактическая численность милиции была гораздо меньше, так как японцы не давали нам оружия и удостоверений личности, без которых милиционер не мог выполнять возложенных на него обязанностей. Этот договор обычно называли «брестским договором», но такое сравнение едва ли является правильным. Дело в том, что в силу создавшегося положения мы без японцев, без японского документа не имели права носить оружие, ставить на милицейский пост милиционера, передвигать милицейские части из одного пункта губернии в другой, не получали железнодорожного подвижного состава, без визы японских интендантов не могли получить ничего для обмундирования милиционера, ни одного фунта муки для довольствия дивизиона народной охраны. Договор от 29 апреля был подписан под дулом револьвера нашими товарищами, согласившимися на такой шаг в интересах революции.

Часть русско-японской согласительной комиссии выехала на фронты с целью добиться добровольного отступления наших войск на левый берег Амура, где договор уже не имел силы. В числе выехавших на фронт членов комиссии от нас были тт. Уткин и Граженский, а также товарищ Владивостоков. Эти товарищи вместе с японскими представителями объехали все фронты и, выполнив свои поручения, возвращались во Владивосток. Поезд, в котором они следовали, охранялся японскими войсками. В г. Имане белогвардейцы при содействии японцев ворвались в вагон русской делегации и выстрелами из револьвера убили Уткина и Граженского. Убийцы не были не только задержаны японскими часовыми, но им было оказано даже содействие для побега. Вскоре после этого возвращавшийся из г. Имана в гор. Владивосток бывший командующий спасским фронтом т. Андреев был в г. Спасске снят с поезда японцами и затем, по примеру с т. Лазо, был также живым брошен в топку паровоза. Перед нами продемонстрирован был новый акт коварства и наглости японских генералов. С болью в сердце переживали мы все унижения. Партизаны, рабочие и крестьяне Приморья не могут забыть этих надругательств. Но не было у нас сил обуздать распоясавшихся международных бандитов. Боль от унижения лишь с большей силой сплачивала борющиеся массы. Вокруг партии и ее лозунгов, вокруг идеи диктатуры пролетариата в железную фалангу сковывались революционные ряды рабочих и крестьян.

В Приморской губернии не осталось почти ни одной воинской части, за исключением небольшого отряда в селах Ракитном и Анучине.

События 4—5 апреля, в результате которых мы потеряли тысячи лучших товарищей и в числе их нашего любимого вождя т. Лазо, открыли новую главу борьбы рабоче-крестьянских масс за советскую власть на Дальнем Востоке. Долго трудящиеся Приморья будут вспоминать эти события и, скрепя сердце, ждать достойной расплаты с виновниками многочисленных жертв, страданий и надругательств.