От деревенской драки к «кулацкому заговору»

От деревенской драки к «кулацкому заговору»

При общей схожести следственных методов и одинаковом понимании своей задачи по выбиванию нужных показаний, работники ОГПУ и милиции тем не менее по-разному использовали собранный материал на следующем этапе разбирательства. Так, участковый Титов с самого начала был убежден, что убийство совершили Данила Морозов и один или несколько из братьев Шатраковых. Титов и его помощники Суворов и Потупчик к «Протоколу подъема трупов» [6] и «Акту осмотра мертвого тела» [10— 11,7] старались присовокупить документы, подтверждающие их версию. С этой целью 6 сентября Титов произвел обыск в доме Морозовых [8] и допросил Анну Степанченко, которая видела, как Ефрем Шатраков и его отец утром 3 сентября работали в поле. Кроме того, Анна Степанченко встретила Ксению Морозову, идущую в лес за ягодами в сопровождении двух односельчан [28]. 7 сентября Титов допросил Сергея [12] и Ксению [19] Морозовых. В тот же день он взял показания у Прохора Варыгина, осодмильца и соседа Морозовых, из которых следовало, что Шатраковы враждовали с Павлом, так как подозревали его в доносительстве. У Шатраковых нелегально хранилось оружие, о чем Павел мог сообщить в милицию [13]. Помощник Титова Иван Потупчик, работая в том же направлении, снял показания с Дмитрия Шатракова, отрицавшего свое участие в преступлении [16], и Данилы Морозова, признавшего свою вину 7 сентября[92] [22].

8 сентября Титов допросил Ефрема Шатракова [24], его мать Ольгу [18] и двух свидетелей, знавших о перемещениях Ефрема: Ивана Пуляшкина [25] и Василия Прокопенко [27]. Пуляшкин первым поведал историю, которая позже станет основой обвинения Данилы. Однажды (дата не упоминается) Павел и Данила принародно и жестоко подрались из-за седелки, части конской упряжи. Между тем Иван Потупчик занимался Антоном Шатраковым, отцом Ефрема [17] — единственная запись допроса Потупчиком Антона Шатракова датируется 8 сентября.

На этой стадии следователей не особенно интересовали идеологические разногласия между Шатраковыми и братьями Морозовыми. Они рассматривали этот конфликт как акт мести «зуб за зуб», вылившийся в убийство Павла и Федора за донос на Шатраковых о нелегальном хранении оружия. Как заявил Дмитрий Шатраков 6 сентября на допросе у Титова, «морозов Повел доказывал что у нас есть скрытое вторье ружо у нас была отобрана 1931 году тисмоноя (тогда. — К.К.) когда отберали ружя в кулаков и в нас тогу и [тою и] отобрали. А дугоя мы спрятали 1932 году 22 июля у нас отобрали другое ружье доказал что у нас ружо ест доказал Морозов Павел и может мой брат Шатраков Ефем длята [из-за того] сердился я незнаю» [26об.].

Не исключено, что Титов сам сочинил эти показания, чтобы выдвинуть обвинение против подозреваемого. Но даже если это и так, интереснее в данном случае то, какой смысл он вкладывает (а вернее, не вкладывает) в слова информанта. Павлик нигде не назван пионером или активистом общественных собраний: он просто «донес» на соседа, нарушившего закон[93]. В протоколах Титова мало упоминаются кулаки (а если упоминаются, то, как правило, опосредованно, как, например, в вышеприведенном заявлении Дмитрия Шатракова: «когда отбирали ружя в кулаков»). Это же замечание справедливо и по отношению к протоколам Ивана Потупчика [см., например, 17, 22]. Из всех заявлений первых дней расследования только одно, сделанное Татьяной Морозовой 6 сентября на допросе у следователя Суворова, содержит утверждение, что Павлик — пионер («но этот сын на сел [наш] 13 лет был пионером [1]). Во всех других вспоминается только о неоднократном доносительстве Павлика.

Картина меняется, когда 11 сентября к следствию подключается Спиридон Карташов, сотрудник районного ОГПУ[94]. Он приехал, вооруженный стопкой официальных анкет допроса (в суматохе первых дней Титов писал протоколы на обратной стороне форм — актов вскрытия тел). 11 сентября Карташов допросил Ивана Потупчика [29], а также школьников Анастасию Сакову [31], Павла Фокина и Пелагею Коваленко[95] [33]. Кроме того, он получил письменное заявление местного селькора о причинах преступления: «Морозовы оказались убиты вскоре после обыско ружья и кулацкого скрытого хлеба и ходко… убили Морозовых те люди у которых искали ружья и хлеба»[96] [40].

12 сентября Карташов допросил торговца лошадьми Владимира Мезюхина из Владимировки, находившейся в нескольких километрах от Герасимова [42], а также двух других свидетелей[97]. Денис Потупчик, со своей стороны, представил письменный документ: «Характеристика 1932 года 12 сентября. Выдана Герасимовским с/советом Тавд. Района Урал. Области на группу кулаков деревни Герасимовки Герасимовского с/совета» [44— 46]. Наконец, следственная группа участвовала в состоявшемся в Герасимовке Съезде бедняков, на котором была принята резолюция, излагавшая историю убийства: Павлик шел правильным путем к строительству социализма и за это подвергался со стороны кулаков многочисленным угрозам, нападениям и в конце концов был ими убит. В резолюции также высказывалось требование расстрелять преступников[98] [58—60].

В деле Н—7825 нет информации о том, каким образом ОГПУ контролировало расследование на местном уровне, видимо, руководство осуществлялось районным начальством лично. Можно предположить, что Титов, или Потупчик, или они оба уехали из Герасимовки в Тавду 9 сентября, прибыли туда в тот же день или на следующее утро, 10 сентября, и связались с сотрудниками ОГПУ, после чего Карташова послали в Герасимовку, куда он прибыл вместе с Титовым и (или) Потупчиком 10 или 11 числа. Вероятно также, что Карташов оказался в Герасимовке случайно: 8 сентября Тавдинский райком партии спустил секретную инструкцию, согласно которой участковые обязывались отчитываться ОГПУ об их руководящей работе по сдаче зерна и предупреждению саботажа. Так что Карташов вполне мог приехать в Герасимовку, чтобы проверить, как выполняется это указание{115}.

Как бы то ни было, Карташов сделал основной упор на идеологическую сторону в работе с подозреваемыми. В своем первом заявлении Татьяна Морозова говорит о конкретных действиях Кулуканова и Силина, утверждая, что она видела, как они заходили друг к другу утром 3 сентября [2]. На допросе у Карташова Татьяна приходит к более общим выводам: «…подозрение падает на указанных гр-н: Морозова Сергея и его жену Аксенью Ильиничну и его внука Морозова Данила Ивановича и также Кулаканову Химу, Кулуканова Арсентия и Силина Арсентия потому, что вся эта кулацкая шайка всегда собралась в месте группой и у них разговоры были о ненависти к сов.-власти, а так же к руководителям проводимых всех издаваемых сов. мероприятий и партией, а мой сын Морозов Павел Трофимович 13 лет пионер который всеми силами боролся запроводимые мероприятия сов. власти и был душевно предан этому делу несмотря нато, что онеще пионер, который непощадно своего родного отца Морозова Трофима Сергеевича [нрзб.: разоблачал?] что Трофим сам работал документами, т.к. служил председателем Герасимовского с/совета и эти документы продавал чуждо-классовому элементу кулачеству спец-переселенцев то этот пионер Павел нанего донес, зачто Трофиму дано 10 лет меры соц. защиты а этот отец жертвы Трофим является Морозову Сергею родным сыном» [3].

Как видно из текста, Карташов плохо знал правила грамматики и пунктуации и не всегда мог совладать с синтаксисом, но усвоил несколько пропагандистских формул: «кулацкая шайка», «за (против) проводимые мероприятия» (имеется в виду главным образом коллективизация), «всеми силами бороться» и, не в последнюю очередь, «доносить» (а не «доказывать» или «докладывать», как говорилось в первых заявлениях деревенских жителей).

Так задачей второго этапа расследования стало разоблачение «кулацкой шайки». Для этой цели с большой тщательностью собирался материал, который бы мог засвидетельствовать ее существование. Тут пригодились не только результаты обыска в доме Кулуканова и отчет Дениса Потупчика, но и ряд свидетельских показаний. Иван Потупчик рассказал Карташову, что Павлик выступал на сельских сходках, разоблачал кулаков и докладывал в сельсовет об укрывательстве зерна. Он также утверждал, что Павлик донес на своего отца местным властям [29]. Следователи стремились расширить круг соучастников — они искали свидетеля, помимо Мезюхина, который бы подтвердил, что Ксению Морозову видели с мальчиками 3 сентября [31, 32]. С другой стороны, именно на этом этапе расследования из круга подозреваемых был исключен Дмитрий Шатраков, который сумел представить алиби [65].

Еще одна важная задача следствия состояла в придании жертвам, и прежде всего Павлу, статуса юных активистов. С этой целью заново опрашивали свидетелей. В первых показаниях Варыгина Павел фигурировал просто как один из «братьев Морозовых». А Карташову Варыгин описал Павла как пионера и активного участника общих собраний, на которых он разоблачал кулаков за то, что они прятали зерно и вещи [14]. Интересна характеристика обоих мальчиков, данная Денисом Потупчиком. В этом документе от 12 сентября Трофим Морозов возведен в ранг вожака целой шайки, изготовлявшей фальшивые документы: «…и у него еще работали Агенты при суде сын Павел обрисовал все подробности на своего отца» [61].Денис Потупчик первым высказал предположение, что Павел подвергался постоянным угрозам со стороны деда, бабки и других за свою разоблачительную деятельность, но продолжал твердо стоять на своем[99] [61об.].

Кульминацией второй фазы следствия стало предъявление семи подозреваемым обвинений по статье 58.8. В эту семерку попали Арсений Силин, Ксения Морозова, Сергей Морозов, Арсений Кулуканов, Хима Кулуканова, Ефрем Шатраков и Данила Морозов (восьмому подозреваемому, Владимиру Мезюхину, обвинение по той же статье было предъявлено 3 октября [55]).

16 сентября началась третья фаза следствия. Районный уполномоченный Быков вел его более профессионально и время от времени прибегал

к помощи одного из своих заместителей Речкалова. В первый день Быков провел длительные и подробные допросы Сергея [105] и Данилы [78] Морозовых. Он также организовал им очную ставку [82]. На этот раз Данила отказался от признания в убийстве, а Сергей продолжал обвинять внука, но подтвердил, что чувствует себя виноватым в смерти Павла и Федора и особенно в том, что не сообщил в милицию раньше о подозрительных заявлениях Данилы. Сергей настаивал на том, что Данила осуществил убийство не в одиночку и был «только исполнитель кулацкого приговора» (последние слова принадлежат, конечно, Быкову, а не Сергею).

Похоже, что к этому моменту Сергей находился в состоянии душевного расстройства. В биографических данных, которые собраны в ордере на арест, составленном 16 сентября, в качестве домочадцев Сергея, очевидно по его собственным показаниям, названы «Аксинья» (Ксения) и «Павел Иванович» Морозов (имелся в виду Данила Иванович Морозов) [135об.]. На допросе 16 сентября и во время очной ставки он путался в объяснениях, кому принадлежали штаны и рубашка, найденные в доме во время обыска 6 числа. Очевидно, что Быков истолковал его поведение как свидетельство вины. В отчете начальству, написанном 17 сентября, он назвал Сергея Морозова главным подозреваемым, но подчеркнул, что убийство совершило «местное кулачество». Оно «обижалось» на постоянные доносы Павлика не только на «родного отца», но и на некоторых оставшихся неназванными местных жителей, хранивших у себя «незарегистрированные ружья». В отчете Быкова также упоминаются в качестве подозреваемых Хима и Арсентий (так! — К.К.) Кулукановы, Арсентий (так! — К.К.) Силин и трое Морозовых, которые, по его словам, «неоднократно в разных сводках проходили как лица, настроенные антисоветски» [149— 151].

В другой части своего расследования Быков сконцентрировал внимание на Даниле Морозове. Младшего Морозова вызвали на допрос 22 сентября, и он сознался, что драка из-за седелки действительно имела место, датировав ее 26 августа. Быков допрашивал Данилу также 1 [86] и 4 октября [87]. 23 сентября ему организовали очную ставку с Арсением Кулукановым [81], а 5 октября — с Ефремом Шатраковым [89]. На этих допросах Данила дал компрометирующий материал на Кулуканова (например, рассказал историю о золоте спецпоселенца и о тридцати рублях).

Работая с Данилой, Быков одновременно собирал материал на «местное кулачество». Так, он дал распоряжение об инвентаризации имущества Сергея Морозова (что и было сделано 17 сентября), вероятно, рассчитывая найти доказательства принадлежности Сергея к кулачеству или обнаружить у него спрятанную чужую кулацкую собственность [56— 57]. Кроме того, Быков внес в протокол обвинение Сергея Морозова в адрес Кулуканова, согласно которому в августе 1932 года тот украл принадлежавшее сельсовету зерно, которое Данила Морозов 11 августа повез в

Тавду продавать. Из записей допросов видно: Быков подстрекал Химу Кулуканову свидетельствовать против мужа. Она призналась, что он укрывал имущество, чтобы избежать конфискации, и имел связь со спецпоселенцами. Хима, кроме того, дала обвинительные показания на своего отца, утверждая, что сказала ему: «Ты всегда грешил с ребятами Морозовыми… а у тебя нашли рубаху в крови», — и что ответом ей было многозначительное молчание [93, 93об.].

Быков также разрабатывал и самого Арсения Кулуканова. Он добился от него признания, что тот обманывал Советскую власть, пряча вещи, в том числе кузов, конскую упряжь и колеса для телеги, от конфискации. Однако Кулуканов отказывался признать какое бы то ни было участие в убийстве [96— 97]. Тогда Быков предпринял попытку пришить Кулуканову дело с другой стороны. 28 сентября Арсений Силин не только показал, что зарытая на огороде телега Кулуканова первоначально была спрятана у Морозовых (тем самым подтвердив существование антисоветского заговора, в котором участвовали все три семьи), но и сделал заявление, что продал купленную в Тавде мануфактуру Даниле за 30 рублей [99]. В глазах Быкова, такое признание, безусловно, подтверждало правдивость рассказов Данилы о том, что подлый кулак Кулуканов дал ему 30 рублей и таким образом втянул его в преступление.

К Ефрему Шатракову Быков не проявил особого интереса. Он, конечно, ознакомился с мнениями Потупчика и Титова, которые вновь повторили свои подозрения насчет Ефрема и Данилы и утверждали, что те сделали свои признания по доброй воле [74—76, 77]. Но на повторном допросе 22 сентября и на очной ставке с Данилой 5 октября Ефрем отрицал свою причастность к убийству и настаивал на том, что не имел никакой неприязни к Павлу, а также отрицал свою дружбу с Данилой. Данила же продолжал утверждать, что они с Ефремом дружили, и нарисовал трогательную картину, как они вдвоем гуляли по Герасимовке с гармошкой [89]. Однако теперь Данила отрицал, что совершил убийство вместе с Ефремом. Следователь никак не попытался заставить их повторить ранее сделанные признания.

Кроме того, Быков, видимо, принял решение, что Силин и Хима Кулуканова принесут больше пользы процессу в качестве свидетелей, а не обвиняемых. У обоих имелось алиби на 2— 5 сентября, и оба охотно свидетельствовали против других. Может быть, причиной этому послужило физическое насилие или угрозы насилия, а возможно, дело было в обещании снисхождения в обмен на помощь следствию. Нельзя исключить и предположения, что Быков считал их действительно невиновными или что обвинение против них может рассыпаться на суде. Во время великого террора 1937— 1938 годов следователи, гонясь за высокими показателями, стремились привлечь к делу и довести до признания своей вины как можно большее количество людей в максимально короткие сроки — как и во всей плановой экономике, здесь тоже существовали свои нормативы. Но в начале 1930-х положение пока иное: еще существует правовая система, в которой, например, можно было добиться отмены приговора о выселении, как это сделал Арсений Кулуканов, подав апелляцию в Уральский кассационный суд [97]. В августе 1931 года сам Г. Ягода в обращении к работникам ОГПУ, посвященном «перегибам в следствии», наставлял своих подчиненных: «Каждый наш работник должен знать и помнить, что даже малейшая его ошибка, сделанная хотя бы не по злой воле, пятном позора ложится на всех нас»{116}. У арестованных еще оставалась надежда на правосудие, а чрезмерная ретивость следователя ОГПУ могла повредить его карьере.

Другим подозреваемым, к которому Быков быстро потерял интерес, был Мезюхин. Причиной этому, вероятно, послужила фраза, якобы сказанная им Павлу и сообщенная Ксенией Морозовой с целью обвинить Мезюхина: «я этому сопляку пионеру покажу как про красных партизан доказывать» [101]. Неизвестно, произнес ли Мезюхин эти слова на самом деле, но по политическим соображениям власти не могли принять версию, что бывший красный партизан замешан в убийстве активиста. Любая информация, допускавшая возможность сочувствия к старому режиму, фиксировалась с особой тщательностью, как, например, тот факт, что Арсений Силин служил в царской армии в годы Первой мировой войны [129об.] или что отец Сергея Морозова был тюремным надзирателем [105]. Протокол об аресте Мезюхина исчез из дела (возможно, материалы по тем арестованным, с которых снимались обвинения, хранить не полагалось), но, судя по обстоятельствам, ранний выход Мезюхина из круга обвиняемых связан с его «неподходящим» для данного случая прошлым (или как раз «подходящим» при других обстоятельствах, когда требуется доказать свою лояльность к новой власти).

Таким образом, Быков сузил круг подозреваемых до группы лиц, тесно связанных друг с другом и неспособных доказать свою преданность делу Коммунистической партии. Кроме того, он считал важным, чтобы в адрес подозреваемого были высказаны обвинения более чем одним человеком, будь то свидетель или другой подозреваемый. Значительная часть собранных данных связана с Данилой. Постепенно вырисовывалась такая картина: он действовал один, хотя и по наущению Арсения Кулуканова.

Перекрестный допрос подозреваемых и свидетелей на этом этапе также нацелен на создание образа Павлика как активного политического борца. В таком ракурсе представленная жертва позволяла вести дело по статье 58.8 — «убийство активиста». К этому времени Татьяна Морозова утверждала, что ее сын «состоял в отряде пионеров», и подробно рассказывала о нападении на него Данилы, который якобы кричал: «я тебя проклятого коммуниста все равно зарежу» [68об, 69]. Даже родная бабка Ксения, если верить протокольной записи, называла внука «Пионер Морозов Павел» [101].

Последний штрих в расследование был внесен 18 октября, когда Речкалов допросил спецпоселенца Федора Тимошенко, который просидел неделю в камере с обвиняемыми. Не исключено, что Тимошенко подсадили «наседкой», чтобы собрать необходимую информацию (в советских тюрьмах это считалось обычной практикой). Тимошенко сообщил о подслушанных им разговорах сокамерников. По его утверждению, они пытались убедить Ефрема взять на себя ответственность за убийство, поскольку ему как несовершеннолетнему грозил более мягкий приговор. Как сказал Тимошенко, Сергей Морозов собирался заявить, что во время допросов его избивали, а Силин и Кулуканов получили записку, которую они вместе читали, а потом порвали и бросили в парашу [114].

Многие детали в рассказе Тимошенко выглядят сомнительными. Так, Кулуканов определенно был неграмотным, а Силин едва умел писать (судя по его подписям и заявлениям в протоколах), так что история с запиской выглядит выдумкой. Это, однако, не помешало Речкалову отнестись с доверием к показаниям Тимошенко. 20 октября он доложил Быкову, что Тимошенко подслушал, как Кулуканов сказал Сергею: «ну из затебя гада старого нам придется рассчитаться потому что ты нас выказал», — на что Сергей ответил: «да если бы не ты т-е Кулуканов Аре. Да ты Силин Арсентий то я и мой внук Морозов Даниил не сидели бы здесь» [124]. В результате Сергея поместили в отдельную камеру — чтобы не столько, как можно предположить, предотвратить столкновение между арестантами, сколько усилить на него давление.

Работа Быкова с материалами подходила к концу. Однако 8 октября он получил указание передать результаты своего расследования в секретный политотдел ОГПУ Свердловска и отправить материалы дела на рассмотрение тройки [148]. 13 октября пришла срочная телеграмма, повторившая этот приказ в непререкаемой форме: НЕМЕДЛЕННО ШЛИТЕ ДЕЛО УБИЙСТВЕ ПИОНЕРОВ». 14 октября Быков обратился в Тавдинский райком партии с просьбой о месячном отпуске, который был ему предоставлен{117}. 16 октября он подписал распоряжение об освобождении Мезюхина и Химы Кулукановой. А 21 октября, т.е. более чем через неделю после получения указания передать дело, — направил материалы и список подозреваемых начальнику секретного политотдела [146].

Отчет Быкова начальству за этот период не сохранился, но из хода следствия, начиная с середины сентября, видно, что он пересмотрел свое мнение относительно Сергея Морозова в качестве главного преступника и стал подозревать в убийстве Данилу, а Кулуканову отвел роль подстрекателя. Как бы то ни было, эта нить следствия, вопреки предположению Быкова, ни к чему не привела. Он не добился признаний, а записи произведенных им допросов представляют собой клубок взаимных наговоров, из которого не вытекает никакая логически связная история. Требовалось внести в дело ясность и определенность.

В начале ноября к следствию подключился уполномоченный СПО{118} Тагильского операционного сектора ОГПУ Федченко, присланный из Нижнего Тагила (150 км к северо-западу от Свердловска)[100], и началась четвертая фаза расследования. С приездом Федченко допросы стали проводиться с пристрастием, с целью во что бы то ни стало добиться признаний. Не исключено, что подозреваемых подвергали психологическому давлению, «ставили на конвейер», т.е. допрашивали без перерыва даже на сон в течение нескольких дней. Следствие велось интенсивно. Один Данила, например, подвергся трем продолжительным допросам в течение короткого времени — 5 и 6 ноября. Главный удар пришелся на морозовское «трио», хотя 4 ноября Федченко вызвал также Ефрема Шатракова [175] и сделал копию с его свидетельства о рождении [188]. Кроме того, он присовокупил к делу еще одно свидетельское показание о передвижениях Шатракова 3 ноября [160] и обсудил результаты более ранних дознаний с Иваном Потупчиком [163]. Но большая часть собранных материалов относилась к Морозовым, и все — обвинительного характера. С этой целью специально разыскивались свидетели, готовые подтвердить, что видели Ксению с детьми 3 сентября [164, 169, 170], но найти удалось только одно такое свидетельство, и то из вторых рук [164]. В основном же были зафиксированы обрывки подслушанных разговоров («надо было сбросить тела в Петрушенский овраг» и т.п. [165]).

Федченко добивался признаний от Данилы, Сергея и Ксении Морозовых. Ксения первой признала раскол в семье, подробно, но путано рассказав 2 ноября о конфликте: Сергей Морозов ненавидел Павла за пререкания по поводу движимого имущества, оставшегося после высылки Трофима; Павел не хотел отдавать не только конскую упряжь, но и оглобли от телеги и топор; он даже подал в суд на деда, окончательно обострив этим отношения; приблизительно за два дня до убийства произошла большая ссора из-за седелки[101]. Павел потребовал у Сергея вернуть седелку, после чего Сергей «ударил Павла очень сильно и выбросил его из избы ударив кулаком в спину». Тогда Павел разбил палкой окно, а Сергей в ответ сказал: «Все равно сукин сын не будешь долго на свете скоро тебя прикончу». По словам Ксении, ее муж странно вел себя в день убийства: когда его спросили, почему он не идет рыбачить, тот ответил: «лучше прикончу свое хозяйство» (слово «прикончу» следователь многозначительно выделил курсивом). После убийства Сергей сказал, что пожалел, что не сжег тела [154]. 5 ноября Ксения созналась, что она узнала об убийстве в день его совершения: Сергей сказал ей: «Мы с Данилой решили (те. убили)[102] ребят Морозовых»[173]. Но она, боясь наказания, не стала рассказывать об этом милиции.

Данила и Сергей полностью подтвердили свое участие в убийстве. 6 ноября Данила выдал следователям подробный и последовательный рассказ. Его дед и пионер Павлик Морозов враждовали друг с другом, потому что Павлик хотел разоблачить Кулуканова. Сергей неоднократно подговаривал Данилу на убийство Павла, но все не было «подходящего момента». Наконец наступил день, когда Арсений Кулуканов сказал ему, что Павел и Федор пошли за ягодами, и дал ему 30 рублей, чтобы он покончил с детьми. Дед тоже подстрекал его на убийство. В 2 часа пополудни вдвоем с дедом они отправились в лес. Когда Сергей зарезал Павла, Федор бросился бежать. Дед закричал: «Держи его!» Данила догнал Федора, тут подоспел Сергей и «нанес несколько ударов тем же самым ножем и Федору Морозову». Напуганный криком мальчиков Данила бросился домой, а дед оставался в лесу еще с час. После убийства они переоделись, а Ксении ничего не сказали [176].

Показания Сергея по главному пункту совпадали с показаниями Данилы. Да, он нанес раны мальчикам, Данила их держал. Да, он сменил одежду после убийства. Однако Сергей ничего не сказал о связи с Кулукановым, хотя и подтвердил, что находился под влиянием последнего и был очень обижен на Павлика[103]. Сергей настаивал на том, что преступление не было заранее спланированным: «Сознаюсь, что делая (слово «делая» вставлено. — К.К.) преступление я не сознавал то что я делал а теперь только отдаю себе отчет о происшедшем. Даниле Морозову я сказал о подготовленном убийстве только в день совершения его. Кроме того добавляю, что по приходе домой и скинув окровавленное платье, у нас не было намерения выстирать его с тем чтобы уничтожить следы преступления. Повторяю что убийство совершено по злобе на Морозова Павла т.к. слышал от него что он говорил сожжет мой дом и не даст мне пощады» [179об.-180].

На этой стадии следствия было решено, что признаний от нескольких подозреваемых вполне достаточно. Федченко вызывал Кулуканова всего два раза: 1 ноября — для очной ставки с Данилой, повторившим свою историю о тридцати кровавых рублях, и для допроса 2 ноября [153, 157]. В обоих случаях Кулуканов твердо придерживался своей, уже высказанной, версии: он ничего не знал об убийстве. Возможно, Федченко почувствовал, что Кулуканова будет трудно «расколоть», а может быть, решил, что истории с 30 рублями, а также свидетельств о связи Кулуканова с кулаками (приговор к высылке, признание в попытке утаить собственность при раскулачивании) и так достаточно, чтобы произвести должное впечатление на суде. Или, возможно, Федченко просто не хватило времени, что-

бы вызвать Кулуканова еще раз. Как бы то ни было, он понимал, что Данила и Сергей у него в руках, и на этом завершил свое расследование.

Последние допросы, проведенные Шепелевым, уполномоченным СПО ПП (полномочного представительства) ОГПУ в Свердловске, связали все нити расследования в один узел. Вдело было внесено одно значительное изменение: Данила признал свое непосредственное участие в убийстве. 11 ноября [192—194] он поведал складный и, с точки зрения ненавистников кулаков, убедительный рассказ с множеством красочных подробностей. Павлик сообщил в сельсовет об имуществе, спрятанном у деда. Иосиф Прокопович, член комиссии по сдаче зерна, находившийся с Кулукановым в родственной связи через женитьбу, сказал Кулуканову о доносе Павлика; это привело к взрыву негодования: «вот такая поскуда если так будешь доказывать так на свете не будешь жить!» Кулуканов сказал Даниле, что мальчики собираются в лес за ягодами и что наступил подходящий момент, и дал ему 30 рублей в качестве вознаграждения, а сам уже сговорился с Сергеем, что они с Данилой сделают дело и уйдут. Сергей все еще держал на Павла зло за предательство отца, поэтому решился на убийство. Подбадривая внука, дед и Данила ушли на дело после обеда. «Я подбежал с ножом в правой руке к Павлу и резнул его в живот». Павлик закричал: «Федя, братишка, убегай!», — «а его Федора дед (Сергей Сергеевич. — К.К.) держал уже я Павла резнул ножом вторично и побежал к Федору и ударил ножом в живот». Потом Данила высыпал ягоды из мешка, а дед предложил надеть его на голову Федору, чтобы тот не нашел дороги домой. Данила не отрицал, что его более ранние показания сильно отличались от настоящих, но объяснил это так: мол, он хотел спровоцировать Кулуканова, чтобы тот признал, что дал ему деньги, хотя Кулуканов велел ему молчать. Далее Данила заявил: Ефрем Шатраков на самом деле тут совершенно ни при чем.

В тот же день [195—196] Сергей Морозов подтвердил участие Кулуканова в убийстве, сказав, будто Кулуканов обвинял Павла в происходящих у него обысках и настаивал на том, что Павла необходимо «уничтожить» (глагол «уничтожить» вряд ли входил в словарь Сергея Морозова, но это не смутило Шепелева). Он больше не искал виновных, взяв за основание версию Данилы, согласно которой тот наносил удары ножом, пока Сергей держал мальчиков. Этот складный рассказ предъявили Кулуканову на двух очных ставках: с Сергеем [198] и с Данилой [200], но тот продолжал все отрицать. Силин, в свою очередь, тоже все отрицал: он ничего не знал о доносе Павлика на своего отца и вообще о разоблачительной деятельности детей: «я на них как на малых ребят не обращал внимания» [197].

Шепелев, вероятно, мог бы продвинуться еще дальше и украсить дело новыми подробностями, но начальство требовало скорейшего завершения следствия. Как только в начале октября известие об убийстве докатилось до центральной прессы, дело приобрело неслыханную огласку, каждое следственное действие привлекало к себе общественное внимание, непривычное для оперативников из далекой глуши. На подготовку показательного суда бросили все силы. Ко второй неделе ноября журналисты «Пионерской правды», возмущенные затягиванием следствия, начали требовать скорейшей передачи дела в суд. 15 ноября газета опубликовала материал об очередных заминках в расследовании, сопроводив его раздраженным комментарием от редакции: «Несмотря на поступающие со всех концов Союза многотысячные протесты и требования быстрейшего суда над убийцами, следствие ведется крайне небрежно и медленно. Редакция “Пионерской правды” обратилась вчера к прокурору республики тов. Вышинскому за содействием». Тут же последовала телеграмма Вышинского свердловским чиновникам, в которой он требовал закончить дело в трехдневный срок{119}. Этой телеграммы нет среди материалов дела Н—7825, но даты других документов свидетельствуют о том, что история, изложенная в «Пионерской правде», в сущности, правдива[104]. Обвинительный акт был готов к 15 ноября [206—213], а к 16 ноября Уральская районная прокуратура послала дело с пометкой «срочно» в Уральский областной суд: «Дело прошу рассмотреть показательным судом на месте участием сторон обвинение будет поддерживать Прокуратура Содержащиеся под стражей перечисляются сего числа за Вами» (текст напечатан на бланке, курсивом выделено вписанное в бланк от руки. — К.К.) [216].