Глава третья ОПЫТ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ (1772–1774)

Глава третья

ОПЫТ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ (1772–1774)

Я не знаю никого, кроме императрицы российской, на ком еще можно женить этого человека.

Мирабо-старший

I

Редкое дело было плодом более циничного расчета и велось более бессовестно, чем женитьба Мирабо; редкий союз вызвал столько приключений и бедствий.

Решившись пробиться наверх, еще более амбициозный, чем герой Стендаля, молодой человек прекрасно знал, где его главный шанс. Его поддерживал Бальи, мечтавший о великолепном браке, который добавил бы блеска Рикети, а еще более госпожа де Лиме-Кориоли, желавшая сохранить любовника при себе. Что до главного заинтересованного лица, то он на данный момент хотел лишь одного: заполучить крупное состояние.

Все эти различные соображения склонили к выбору богатой южанки, разумеется, самой богатой.

Экс-ан-Прованс справедливо считался одним из самых очаровательных провинциальных городов; депутаты парламента выстроили вокруг его фонтанов красивые каменные особняки цвета охры; там можно было встретить утонченное, легкомысленное и беззаботное общество.

Семейство Кове де Мариньян было, возможно, самым типичным из местных родов; на берегах Беррского пруда выстроились его роскошные поместья, носившие звучные названия: Сен-Викторе, Витроль, Жиньяк. Замок возвышался неподалеку от того места, где сейчас находится марсельский аэропорт Мариньян[15]. Кроме того, маркиз де Мариньян был губернатором Золотых островов у побережья Прованса, и его штандарты развевались над левантийскими фортами.

Несмотря на то, что он был местной знаменитостью, о нем порой говорили с улыбкой: каждый в Провансе знал, что он не был сыном своего отца и продолжал род Мариньянов лишь юридически. Вдовая маркиза, урожденная Маргарита д?Орсель, очень рано пустилась в галантные приключения. Едва выйдя замуж, она переехала жить в Париж, рядом с «госпожой герцогиней» — побочной дочерью Людовика XIV, матерью герцога Бурбона. Госпожа де Мариньян так ловко направляла карьеру мужа из Парижа или Версаля, что он стал одним из самых молодых генерал-лейтенантов. Она не позволяла отпускать мужа на побывку, и, когда хотела завести очередного ребенка, сама выбирала ему отца. Отцом нынешнего маркиза де Мариньяна был граф де Ванс, который так и остался ее фаворитом: овдовев, маркиза жила с ним в гражданском браке.

Она женила сына на дочери первого председателя парламента, мадемуазель де Маливерни. Та должна была однажды унаследовать состояние в 900 тысяч ливров, это было ее единственным достоинством.

Такой же эпикуреец, как и его родной отец, маркиз де Мариньян терпеть не мог своей жены: некрасивая и сварливая, она к тому же была нимфоманкой. Скоро утомленный супруг ушел: он предпочел жить с менее требовательной любовницей, каковой стала для него госпожа де Кроз. В несчастливом браке родилась единственная дочь — Эмили.

Девочка выросла на руках бабушки, нераскаявшейся куртизанки, жившей со старым любовником. Это было, прямо скажем, незаурядное воспитание. Жизнь ее протекала между особняком в Эксе и роскошным замком Турв. Там царил маркиз де Вальбель, тридцать лет ослеплявший земляков блеском своих празднеств и «судом любви». Когда ему было уже под пятьдесят, Вальбель изъявил желание жениться на юной Эмили де Мариньян, хотя той было всего пятнадцать. Она не была красива: слишком смугла, нос толстоват, волосы чересчур черны, но плотоядный рот с загнутыми кверху уголками пикантно улыбался, голос был великолепен, и девушка так успешно занималась пением, что Друг людей прозвал ее «сладкоголосой обезьяной».

Обладая поверхностным умом и жаждой удовольствий, не будучи способна отличить дарование, а еще того менее ум, мещанка по натуре, Эмили охотно вышла бы за господина де Вальбеля, так как сразу стала бы тогда королевой Прованса. Любовница Вальбеля, баронесса де Роллан, была начеку, она устранила опасность. У Эмили не было проблем с выбором супруга. Хотя по поводу ее физической привлекательности можно было поспорить, все остальные достоинства делали ее первой невестой в округе, и от женихов не было отбоя.

Эмили колебалась между маркизом де Граммоном, «прекрасным, как Амур и богатым, как Крез», и маркизом де Лавалеттом, поддерживаемым любовницей Вальбеля. Луиза де Кабри хотела сосватать ей своего брата, о том же думала госпожа де Лиме-Кориоли. На сей раз Бальи сам взялся за дело: он попросил у господина де Мариньяна руки его дочери для своего племянника и в ответ услышал, что девушка помолвлена. Тогда он написал Другу людей, что брачная сделка не состоится.

Испытывая большие денежные затруднения, маркиз де Мирабо сильно разгневался и обвинил сына в бестолковости: «Вы потеряли свое состояние по вашей вине, и все ваши поступки друг друга стоят; я приказываю вам немедленно покинуть Экс, иначе вас отправят под конвоем на острова Святой Маргариты».

Как видно, маркиз не отказался от своих планов интернировать сына; но тот был не менее упрям, чем отец: раз он решил жениться на самой богатой наследнице в Провансе, ему неважно, помолвлена она или нет, ведь можно использовать исключительные средства.

II

Хотя официально ему отказали, Оноре Габриэль продолжал нарочито ухаживать за мадемуазель де Мариньян; та же, хоть и была помолвлена, позволяла ему это делать, потому что находила его более забавным, чем чопорный маркиз де Лавалетт.

Мирабо быстро снискал себе известность. Он появлялся во всех салонах Экса в парадной форме драгунского капитана: зеленом мундире с галунами и алыми отворотами поверх коротких штанов телесного цвета; вел остроумную беседу, поражал отставников рассказами о своей корсиканской кампании, выставлял себя мыслителем, цитируя плохо усвоенные произведения, и ловко сумел возбудить ревность мадемуазель де Мариньян, ухаживая за одной из ее подруг, мадемуазель де Ванс, к которой она относилась как к сестре.

С досады Эмили стала показываться с Мирабо; она без опаски пела с ним дуэтом на публике; и, когда два чистых воркующих голоса сливались, исполняя арию «Выкуем вечные цепи», все многозначительно улыбались.

Шансы Мирабо, казалось, были невелики: до подписания брачного контракта с Лавалеттом оставалась всего неделя. Оноре Габриэль оставался бесстрастен, как будто сам распоряжался событиями. Несколько раз его карета оставалась на ночь поблизости от особняка Мариньян; никто не обратил на это внимания.

Улица Мазарин, параллельная той самой авеню, которая сегодня носит имя Мирабо, застроена в своей северной части красивыми домами; служебные постройки этих особняков выходят на другую сторону улицы, обрамляя просторные дворы. Однажды утром конюхов, служивших у Мариньянов, окликнул мужчина, высунувшийся в окно особняка на противоположной стороне улицы. Он был в неглиже: в одной сорочке и кальсонах. В нем нетрудно было узнать графа де Мирабо, а комната была спальней мадемуазель де Мариньян. Перед домом с прошлого вечера дожидалась карета обольстителя; можно было себе представить скандал и шум.

Поднятый по тревоге, господин де Мариньян бросился в спальню дочери; Мирабо поджидал его там полуодетый. Жители соседних дворов, столпившись на улице, громко потешались. Мирабо вышел; садясь в карету, он удовлетворенно улыбался.

Мадемуазель де Мариньян осталась с отцом. Она заявила, что не выйдет за господина де Лавалетта: Оноре Габриэль уверил ее в том, что ее жених — еврей.

— Вы его не получите, — ответил господин де Мариньян, — но поскольку господин де Мирабо мне не нужен, и он вам тоже не достанется.

Это была неудачная попытка господина де Мариньяна показать характер — семья быстро поставила его на место: поскольку дочь скомпрометирована, брак с Мирабо — наименьшее из зол. Скрепя сердце он в письме к Другу людей предложил ему Эмили в невестки.

С трудом сдерживая радость, маркиз де Мирабо дал свое благословение, сопроводив его финансовыми намерениями, которые были слишком щедры для его тогдашнего состояния: он передавал в дар своему сыну поместья Мирабо и Бомон, обеспечив ему годовую ренту в 6 тысяч ливров, которая должна была увеличиваться каждый год на 500 ливров, пока не достигнет восьми с половиной тысяч.

Сын мог быть доволен. К несчастью, он только что наделал долгов на 20 тысяч ливров, потратившись на приготовления к свадьбе; он думал, что, женившись на самой богатой наследнице Прованса, легко ликвидирует этот убыток. Мирабо не знал южан, у которых скупость прямо пропорциональна богатству. Кроме того, господин де Мариньян считал себя облапошенным, поэтому счел себя вправе пойти на подлость при обсуждении контракта. Эмили пришлось довольствоваться приданым в 240 тысяч ливров в виде предполагаемой доли наследства, которую она получит после смерти отца; в денежном выражении это означало годовую ренту в 3 тысячи ливров. К этому жалкому дару вдовая маркиза де Мариньян добавила 60 тысяч ливров, подлежащих выплате после ее смерти, и предложила взять молодую чету на полный пансион за 2400 ливров в год. После отчислений за пансион паре останется 7 тысяч ливров в год на текущие расходы, содержание замка Мирабо и воспитание детей. Для графа и графини де Мирабо — мизер, и это тем более обидно, что никто не поверил в гнусную скупость Мариньянов. Неопытный двадцатитрехлетний Оноре Габриэль не подозревал о финансовых затруднениях, которые их ждали. В голове была одна мысль — как уплатить тысячу луидоров неотложных долгов. Он обратился к будущему тестю и попросил уладить его дела, подсократив расходы на свадьбу, которую можно отпраздновать в узком кругу.

Маркиз де Мариньян притворился глухим; он был слишком тщеславен, чтобы отказаться от пышных торжеств; что же до долгов зятя, пусть их уплатит маркиз де Мирабо. Друг людей от этого устранился; ни он, ни его жена на свадьбу не явились; кроме того, он так и не наделил сына вотчиной, которую обещал ему в дар, и эта психологическая ошибка была чревата тяжелыми последствиями.

Господин де Мариньян закатил в Эксе торжества на неделю, предоставив будущему зятю заказать все необходимое для невесты на свой вкус и посоветовав запастись роскошными подарками для подруг Эмили; но не стал говорить, что намерен прислать ему счета сразу по окончании празднеств.

Думая, что одержал значительную победу, Оноре Габриэль триумфатором вышел из церкви Святого Духа в Эксе под руку с новоиспеченной графиней де Мирабо. Тогда, 23 июня 1772 года, он, наверное, думал, что этот брак положит конец его беспорядочной юности, и, вероятно, надеялся, что новое состояние позволит ему быстро осуществить свои мечты о величии. Увы! Выйдя из ворот церкви на залитую солнцем улицу, он ступил на путь нищеты и несчастий.

III

По требованию господина де Мариньяна в Эксе неделю шли торжества, потом молодую чету пригласили познакомиться с будущими вассалами новобрачной; граф и графиня де Мирабо выехали в Мариньян.

Перед отъездом Оноре Габриэль произвел подсчеты. Расходы на свадьбу и подарки составили тревожащую сумму, которую было тем невозможнее уплатить, что молодоженам требовались деньги на щедроты во владениях, которые они намеревались посетить, не говоря уже о насущных нуждах. Поэтому новобрачный без колебаний заложил ростовщику свой чистый доход за первый год, то есть 6 тысяч ливров; уплатив сумасшедшие проценты за вычетом аванса, он вырвал себе дополнительную ссуду; на все эти деньги можно было прожить в лучшем случае пять месяцев, а вернуть их не было никакой возможности.

Надо сказать, Мирабо редко делал долги только ради удовольствия остаться должным — на чем настаивают его биографы. Правда в том, что у него никогда не было доходов, соответствующих тому месту, которое он, на его взгляд, занимал среди прованских аристократов. Дурное управление Друга людей и коварство Мариньянов сделали финансовые проблемы неразрешимыми. Долговую яму беспрестанно усугублял сам Мирабо, как из гордыни, так и от отчаяния. Он был достаточно умен, чтобы признать, что обманулся относительно выгод от брака, и это привело его в страшную ярость.

Во время пребывания в Мариньяне он вел себя неприлично, пил, бил жену, поссорился с гостем, капитаном первого ранга, оскорбив его, а на справедливые замечания Мариньяна ответил донельзя высокомерно. Когда утихла эта первая гроза, тесть отвез новобрачных в Турв, к графу де Вальбелю. «Суд любви» был смущен грубыми приемами, которые Мирабо использовал вперемешку с самыми нежными протестами.

Мариньяны уже крыли зятя последними словами, тот же, видя, что к нему относятся враждебно, уехал с Эмили из Турва и, после подобия свадебного путешествия из Гиера в Марсель, отправился с ней в Мирабо.

За огромные деньги Оноре Габриэль велел пробить в скалах дорогу в замок, по которой должна была первой проехать его жена. Их карета поднялась по «серпантину» меж двух рядов крестьян с факелами. После торжественного въезда нахлынули неприятности.

В надежде получить от отца обещанную пожизненную ренту, чтобы рассчитаться с долгами и прожить первый год, Мирабо засыпал его письмами. Старый нотариус Распо, поджидавший новобрачного, представил ему лишь список расходов на 1192 ливра за составление брачного договора. Мирабо выстоял. Скрывая от Эмили свои финансовые затруднения, он со свойственной ему манией величия пошел на несоразмерные расходы с потрясающей некомпетентностью и роскошеством. Чтобы снискать любовь вассалов, в замке держали открытый стол; крестьянам раздавали зерно вместе с милостыней. Это были еще цветочки: Эмили, располагавшая всего тремя тысячами ливров ренты, в первый же год потратила 22 600 ливров на туалеты — они должны были быть достойны обстановки, которую заказал ее муж, ведь на резные украшения и позолоту для супружеской спальни он потратил уже 40 тысяч ливров, а половину работ еще оставалось доделать. Если добавить к этому покупку нескольких экипажей и лошадей к ним, не стоит удивляться, что после пятнадцати месяцев совместной жизни граф и графиня де Мирабо наделали долгов на двести тысяч ливров, тогда как их совокупный доход не мог уже покрыть даже процентов с этой суммы.

Откуда Мирабо взял столько денег? Он использовал вперемешку приемы героев Мольера и персонажей Бальзака. Оноре Габриэль тайно обратился к матери; он предложил ей свидетельствовать в ее пользу на процессе о разделе имущества, который она затевала против мужа. Впрочем, это предательство принесло ему немного. Поэтому для молодой четы настали трудные времена; они вели мелочную войну с мясником, булочником и бакалейщиком. Подобно Дон Жуану, Мирабо выиграл время, отколотив своих кредиторов. Потом, поскольку нужно было давать кое-какой задаток, снова вернулся к ростовщикам. Ему предоставили небольшой кредит, потому что у него было кое-что за душой и потому, что он был женат на богатой наследнице. Однако кредит был столь ограничен, что пришлось прибегнуть к еще менее почтенным средствам.

Как только Эмили забеременела, Мирабо принялся за старое и часть времени проводил у прежней любовницы, госпожи де Лиме-Кориоли. Господин де Мариньян узнал об этом от дочери, одновременно проведав о долгах. Он приехал в Мирабо и отвез молодых супругов к вдовой маркизе с намерением продержать их там вплоть до родов.

Во время житья в Эксе Мирабо был несносен. Считая себя на голову выше остальных (в плане ума он не заблуждался), он договорился с женой не делать ритуальных послесвадебных визитов к нотаблям. Часть местных «шишек» были родственниками женихов, отвергнутых Эмили. Атмосфера накалилась, этому способствовал шутовской инцидент: в носилки графини де Мирабо врезалась карета первого председателя парламента д?Альберта. Мирабо, который шел за носилками пешком, оскорбил магистрата. В последующие дни ссора вылилась в поток эпиграмм; в конечном счете следившие за ходом событий насмешники перешли на сторону Мирабо, когда тот заявил, что земли, которыми владели д?Альберта, были «пустым местом, хоть и несколько возвышенным могилами повешенных».

Д?Альберта низко отомстил: он собрал кредиторов Мирабо и побудил их подать жалобу. Опасаясь долговой ямы, Мирабо поспешно выехал из Экса, бросив свою жену на сносях. Мариньян оставил дочь при себе и с редкой беззаботностью поместил в соседней комнате молодого и обольстительного мушкетера, шевалье де Гассо.

В тот момент Мирабо не обратил на это внимания. Вернувшись в свои владения, он посвятил свое время утехам с госпожой де Лиме и распродаже старых вещей. Он сжег столики с гнутыми ножками, чтобы добыть золото из их позолоты, выщипал гобелены и парчу, чтобы продать драгоценные нити. Отдача от этого была невелика, и чтобы оплатить роды графини де Мирабо, состоявшиеся 8 октября 1773 года, ему пришлось заложить туалет из позолоченного серебра, подаренный Другом людей своей невестке на свадьбу. Так удалось наскрести только 7 тысяч ливров.

По причудам законодательства мужчины во Франции становились совершеннолетними только в двадцать пять лет. Таким образом, Мирабо, став в двадцать четыре с половиной года отцом семейства, всё еще считался несовершеннолетним, и все его долги ростовщикам не могли быть предъявлены к оплате, за исключением 30 тысяч ливров, взятых им под залог.

Всё остальное, составлявшее приблизительно 150 тысяч ливров, могло быть сокращено на треть, поскольку эти деньги давались в рост. Вдовая маркиза де Мариньян была при смерти, Эмили было обещано 60 тысяч ливров, так что дело еще можно было уладить, если не усугублять. Но неожиданно разыгралась драма: госпожа де Лиме забеременела. Ее муж, бывший импотентом (следствие венерической болезни), обвинил в случившемся Мирабо; чтобы отомстить, он, не предупредив, выступил поручителем любовника своей жены: его услуги были оплачены ростовщиками, чьи векселя, таким образом, отныне могли быть предъявлены к оплате. Месть обманутого мужа привела к тому, что вся жизнь Мирабо превратилась в финансовую трагедию, последствия которой он испытывал до самого конца.

Когда ростовщики уже давали о себе знать, Эмили вернулась в Мирабо с новорожденным, которого назвали Виктором в честь Друга людей. Отец узнал о финансовом положении четы из письма невестки. Как и Мариньян, он не собирался нести расходы. Но был один способ избавить молодую пару от ответственности: апеллировать к королю.

28 декабря 1773 года Людовик XV в очередном тайном приказе повелел Мирабо с женой безвыездно проживать в их замке; их доходы были заморожены, чтобы уплатить проценты по долгам, на нужды семьи отводились только 3 тысячи ливров в год; поскольку доходы не покрывали процентов с долгов, можно себе представить, каковы были перспективы.

Разумеется, Мирабо поссорился с госпожой де Лиме и целые дни напролет бранился с Эмили. Чтобы раздобыть немного денег, он тайком продал кое-какую мебель, потом начал вырубать леса в своем имении. Куратор по имени Гарсон, приставленный для надзора Другом людей, поставил того в известность. Маркиз де Мирабо тотчас принял меры.

В марте 1774 года новый тайный приказ предписывал супругам Мирабо отправиться жить в Маноск под надзор, одновременно маркиз затеял против сына процесс, добиваясь признания его частично недееспособным. Похоже было, что молодая пара скатилась на самое дно пропасти…

IV

Маноск — веселенький городок в четырех лье к северу от Мирабо, зажатый меж залитых солнцем холмов неподалеку от Дюранс, окруженный оливковыми плантациями, раскинувшимися на рыжей земле. Неподалеку — голубые горы. Это словно кусочек Умбрии.

Граф и графиня де Мирабо прибыли туда нищими (им было позволено взять с собой только кое-какие пожитки), они не знали, где станут жить со своим ребенком. Пока подыскивался дом по средствам, семью приютили друзья — семейство Гассо. Это были мелкопоместные дворяне, с которыми соседствовали Мирабо, нисходя до знакомства с ними. Их сын, служивший в Париже мушкетером, был посвящен Другом людей в хитрости политэкономии, и с той поры маркиз считал его достойным человеком. Молодой офицер сошелся также и с Мариньянами, у которых жил в тот момент, когда Эмили собиралась рожать.

Господин и госпожа де Гассо, как могли, старались скрасить изгнание своих гостей. Несмотря на запреты, Эмили привезла с собой несколько томов, стащив их из библиотеки Мирабо — чтобы муж мог найти себе занятие. Оноре Габриэль читал и пописывал: он сделал набросок очерка о деспотизме. Отношения между супругами охладели. Эмили находила мужа более грубым, нежели любящим, а потому проводила большую часть времени с тремя дочерьми Гассо, сестрами офицера. Последний, стоявший в гарнизоне в Валансе, часто приезжал в увольнения, он тайно ухаживал за Эмили и оказывал ей услуги: в частности, был посредником в переписке Эмили с Другом людей.

В конце марта 1774 года — а в это время Мирабо уже достиг совершеннолетия, — он перехватил тайное письмо своего отца к Эмили. В письме сообщалось о начале процедуры признания его недееспособным. Удар сразил молодого человека, он был глубоко унижен: с ним обращались, как с дурачком или сумасшедшим.

Однако он сам вынужден был пойти навстречу. Госпожа де Лиме только что произвела на свет ребенка, досадно похожего на Мирабо. 25 апреля 1774 года он прислал ей поздравительное письмо, в котором гарантировал возвращение сумм, за которые поручился господин де Лиме, и давал обязательство уплатить по ним 5 процентов. Кроме того, он не мог уже пользоваться преимуществами несовершеннолетнего. Признание недееспособности было для него единственным способом избежать долговой ямы.

9 мая в Маноске Мирабо допросил следователь, присланный королевским судьей по гражданским делам. Тот произнес трогательную речь в свою защиту: «Мое поведение было безумным и предосудительным, признаю это, не краснея; вначале я действовал по легкомыслию, затем по нужде, и в конце концов — по слабости».

Он признал свои долги, твердо пообещал более их не делать, вызвался всё уплатить восемьюдесятью тысячами ливров, которых у него не было, наконец, распростерся в слезах перед портретом своего отца. Все эти ужимки не растрогали служителя правосудия, он составил отчет, и 8 июня 1774 года Мирабо был признан недееспособным с отягчающими последствиями: доход семьи был сокращен до 2400 ливров в год. Это была бедность, почти нищета.

Пропасть оказалась глубже, чем можно было предположить. Эмили снова забеременела; ее муж встревожился по этому поводу — ведь он навещал ее по ночам все реже и реже.

Каким бы циником Мирабо ни был, по натуре он был ревнив. Его ревность касалась не только любви: он страдал, если не главенствовал, не пользовался предпочтением; он испытывал это чувство в дружбе и, возможно, еще более — в отношении своей популярности. Это была единственная его черта, с какой он не смог ничего поделать. Оноре Габриэль смирился со своей недееспособностью и даже оценил выгоды от нее: он больше не был ответствен за свои долги; он постарался скрыть свое юридическое положение и отныне охотно подписывал бумаги, по которым его не могли заставить платить. Такое ненормальное положение сохранится до конца; «недееспособность» не помешает ему стать депутатом в 1789 году и войти в Национальное (Учредительное) собрание. Человек, который нанесет монархии столь мощный удар, что та никогда от него не оправится, до самой своей смерти останется лишенным гражданских прав. Относительно этого вопроса Мирабо рассуждал как юрист; в плане чувств он был более непосредствен.

Возможно, именно поэтому он шпионил за своей супругой, хотя та его больше не интересовала. Было перехвачено еще одно письмо, теперь уже не от Друга людей, а непосредственно от мушкетера Гассо. Вне всякого сомнения, он был любовником Эмили, возможно, отцом ребенка, которого она ждала. Предатель называл Мирабо «своим самым ярым врагом».

После ущемления в правах — новое унижение. Мирабо считал естественным сомневаться в жене; ужасным для него было то, что она предпочла ему Гассо, эту посредственность. Он не знал и, возможно, никогда не узнал, что гениальность никогда не является для близких добродетелью. Что же до женщин, то они борются со скукой, не забывая при этом о своем удовольствии.

В данном случае Мирабо потерял самообладание; он забыл о достоинстве и чуть не выставил себя на посмешище. Подавив в себе вспышку гнева, что чуть не стоило ему апоплексического удара, он собрал все семейство, чтобы сообщить о своем несчастье. Он предоставил Эмили публично во всем признаться. Госпожа де Мирабо бросилась к ногам оскорбленного супруга, орошала их слезами и молила о прошении. Гассо были так поражены, что признали свою вину; они как будто сообща взяли на себя этот грех, и им ничего не оставалось, как заклинать Мирабо сохранить жизнь несчастному обольстителю. Театральным жестом они положили маленького Виктора между разобщенными супругами, словно чтобы не допустить драки. В помпезной речи Мирабо помиловал прелюбодеев, а заодно и все семейство Гассо. Потом написал мушкетеру длинное послание, под которым мог бы подписаться Сганарель:

«Письмо, написанное моей рукой, могло бы стать для вас ударом грома, если бы честь не угасла окончательно в вашем сердце… Да, я ваш самый ярый враг, ибо таковым становится человек, которого оскорбили… Варвар, принесший в жертву грубому и безудержному желанию все добродетели и невиннейшую из женщин! Кто дал тебе право лишать меня радости снова стать отцом! Несчастное создание, которое я могу уничтожить, ползает у моих ног, обнимая их; я вижу, как она терзается; ее раскаяние меня обезоруживает; я вспоминаю, что она женщина и что она молода; вся моя ярость обрушивается на негодяя, который погубил нас обоих… Несчастный! Если бы твоя совесть не была средоточием всех пороков, она стала бы твоим неумолимым палачом».

На свежую голову всё это могло бы показаться довольно комичным: Мирабо сам был неверным супругом, и в поведении Эмили была и его вина. К этому письму, написанному с большим расчетом, чем можно предположить, прилагалась краткая записка от госпожи де Мирабо, в которой виновница порывала со своим любовником, признавала свою вину и требовала назад два письма, которые по неосторожности ему послала.

Добившись признания, Мирабо вновь обрел хладнокровие; вокруг всего текста он поставил свою подпись с пометкой ne varietur, затем сунул письмо в портфель, говоря себе, что, возможно, однажды оно ему пригодится. Наверняка он думал, что самая богатая наследница в Провансе теперь находится в его власти.

Вскоре он рассказал эту историю госпоже де Ванс, вероятно, чтобы получить еще одного свидетеля; та посоветовала ему простить жену и больше не вспоминать о случившемся. Словно следуя ее совету, Мирабо у всех на глазах сжег письмо Гассо, скрыв от Эмили, что сохранил записку о разрыве.

Между тем отношения супругов остались напряженными. Чтобы вновь взять ситуацию в свои руки, Эмили взбунтовалась. Сначала она упрекнула мужа в связи с госпожой де Лиме. Тот и бровью не повел. Тогда она сделала ясные намеки на романы маркизы де Мирабо и поведение госпожи де Кабри. На сей раз Оноре Габриэль не сдержался и залепил Эмили «заслуженную пощечину, поскольку мужу не следует говорить о том, что его сестра и мать — шлюхи».

Эмили, часто ссорящаяся со своим супругом, тем не менее не привыкла к рукоприкладству. Побагровев от гнева, она крикнула:

— Я знаю, что в конце концов вы посадите меня под замок!

— Нет, я скорее вас убью, — спокойно парировал Мирабо.

Испугавшись, Эмили сбежала в Экс и поселилась у отца, который посоветовал ей подать на развод. Она приняла эти слова во внимание. Потом у нее весьма кстати случился выкидыш, и таким образом чистота мужнего рода была сохранена.

Оставшись в Маноске, Мирабо стал всерьез подумывать о дуэли с Гассо. Мушкетер достойно предоставил себя в распоряжение оскорбленного мужа — объяснение не состоялось. Мирабо вернулся к сочинению «Опыта о деспотизме». Когда Эмили возвратилась в Маноск, ее муж выступал в неожиданном амплуа: он хлопотал о браке господина де Гассо; это была прелюдия тягостных злоключений.

V

Господин де Гассо некогда вел переговоры о помолвке с дочерью маркиза де Туретта, близкого родственника Вансов. Тогда они сорвались, и теперь Мирабо решил их возобновить, думая таким образом примириться с родителями Гассо, у которых он по-прежнему проживал, и окончательно избавиться от любовника Эмили. Кроме того, это был случай проветриться, так как Туретт-сюр-Лу находился неподалеку от Канна.

Покинуть Маноск без разрешения, тогда как ему было предписано королевским письмом там проживать, было серьезным правонарушением. Поскольку дорога в замок Туретт пролегала по безлюдным местам, Мирабо добрался до места без приключений; он пустил в ход всё свое красноречие, переговоры возобновились и завершились успехом. После этого было бы благоразумным вернуться в Маноск.

Но Туретт лежал по соседству с Грассом, где жили Кабри; те прославились на всю округу своей экстравагантностью. Господин де Кабри был слабоумным, о чем Друг людей узнал слишком поздно. Склонный от природы к ипохондрии и не сильный по мужской части, он разочаровал пылкую Луизу де Кабри, и та сообщила брату о неудачном супружестве. Мирабо дал ей рецепт возбуждающего средства. Луиза стала поить им своего мужа — тщетно. Тот обнаружил письмо от шурина и заявил, что жена хотела его отравить. Потом, чтобы доказать, что утверждения супруги необоснованны, Кабри стал показываться на людях с женой своего цирюльника.

Луиза ответила адекватно. Нет, она не завела любовника! Она… перестала прятать уже имевшегося — статного мушкетера де Бриансона. Кабри вознамерился отомстить и накропал — или заказал — непристойные стихи «в честь дам из Грасса». Это скандальное, подпольно напечатанное сочинение было расклеено заботами автора на дверях всех благородных домов Грасса и близлежащих городов. Поскольку в памфлете пощадили только одну женщину, а именно госпожу де Кабри, все поняли, откуда ветер дует. Кабри привлекли к судебной ответственности. Луиза помчалась в Париж просить Друга людей о заступничестве, тот остался холоден.

Госпожа де Кабри спешно вернулась в Грасс; ее муж затеял бракоразводный процесс, потрясая перед судьями злополучным письмом Мирабо. Можно догадаться, что последний, находясь неподалеку, без колебаний пришел на помощь к нежно любимой сестре. Поселившись у ворот Грасса вместе с любовником, Луиза извлекала пользу из своих неприятностей, деля время, остававшееся от любовных утех, между попойками и конными прогулками.

Незаконные супруги приняли Оноре Габриэля с распростертыми объятиями. Чтобы утешить брата в его несчастье, Луиза сыскала ему любовницу — госпожу де Латур-Ремуль, жившую в небольшом домике под названием «Индийский павильон».

Обе пары там пировали. Однажды Луиза, в мужском костюме, распахнутом на груди, высунулась в окно после обеда, сдобренного большим количеством вина, и вдруг стала звать своих сотрапезников. Она указала им на человека, руководившего дорожными работами. Это был сосед, барон де Вильнев-Муан, такой толстый, что его прозвали «Жировиком»; именно он был доносчиком, чьи показания вызвали судебное преследование Кабри. Разгоряченный вином, Мирабо бросился к обидчику, вырвал у него зонтик и сломал о его же голову; началась драка, в которой молодость Мирабо одержала верх над шестьюдесятью годами клеветника. Обе женщины, бывшие под хмельком, со смехом глядели, как борцы, сцепившись, катятся по склонам виноградников.

Наконец Вильнев-Муан был повержен и остался лежать в пыли. Одна его рука была порезана, шла кровь, одежда разорвана, парик сбился. Оправляя свой порванный в лоскуты камзол из синего шелка, Мирабо обругал свою жертву, а потом, повернувшись к рабочим, которые, застыв с открытыми ртами, смотрели на драку, бросил им несколько мелких монет, гордо воскликнув: «Держите, выпейте за мое здоровье. Поверьте, я честный человек».

Учитывая вольные нравы того времени, этот эпизод могли замять; если бы у Вильнев-Муана была душа дворянина, он потребовал бы сатисфакции, сохранив таким образом свою честь. Но его неприязнь к Кабри подсказала ему неверный ход: он подал жалобу о нападении и попытке убийства, что подразумевало следствие и возбуждение уголовного дела. Месть была настолько низкой, что от Вильнева отвернулись все его родственники, а большинство судей взяли самоотвод. Тем не менее не столь щепетильный судейский принял жалобу и возбудил уголовное дело. Дела Мирабо были плохи, ведь он нарушил подписку о невыезде: 22 августа 1774 года был выдан ордер на его арест. Из простого беглеца он превратился в преступника.

Тогда он поспешно бежал из Грасса в Маноск — единственное место, где он находился в полном распоряжении короля.

Он поведал о своих новых несчастьях Эмили и пояснил, что она должна предпринять как верная жена: поехать в Биньон, изложить обстоятельства дела Другу людей, чтобы тот поставил в известность членов правительства. Графиня де Мирабо легко согласилась стать «его адвокатом в самом важном деле его жизни». Оставив сына, маленького Коко, на руках мужа, она уехала из Маноска.

Эта разлука станет окончательной; семейная жизнь Мирабо закончилась.

VI

Графиня де Мирабо прибыла в Биньон 29 августа 1774 года. Маркиз был тогда в Париже и наслаждался личным торжеством: король Людовик XVI сделал главой правительства господина Тюрго из Лимузена, самого выдающегося из физиократов и убежденного сторонника экономических теорий, выдвигаемых Другом людей. Многие серьезно полагали, что последний доведет до конца дело своей жизни; весьма возможно, что его пригласят в Королевский совет.

Таким образом, раздутый от гордости властитель дум, вернувшийся в Биньон, был совершенно не готов к известию о новых проказах своего сына. Он увидел в них столь большую угрозу для собственной карьеры, что немедленно вернулся в Париж, заявив, что ему «остается лишь вырвать сына из рук правосудия», и для этого он сам будет просить «как о милости» о тайном приказе заключить его в тюрьму, пока ордер на арест не дойдет до сведения министров, которым он ничего не скажет «из опасения их вмешательства». Для проформы Эмили пролила несколько слезинок и сказала, что вернется к мужу. Маркиз ответил, что «это будет неприлично», и предложил невестке подождать в Биньоне, пока ее муж не выйдет из тюрьмы, где наверняка пробудет недолго.

Королевский приказ, предписывающий заключить Мирабо в замок Иф без суда и следствия, был отправлен из Версаля 7 сентября. 20 сентября Мирабо взяли в Маноске — он как раз заканчивал работу над «Опытом о деспотизме». В цепях, под охраной двух полицейских несчастный был доставлен в Марсель, а затем заточен в мрачную крепость на скалистом острове. Некогда маркиз де Мирабо посетил эту скорбную обитель и в бурлескной поэме назвал ее «безутешной скалой». Но каким бы печальным ни было это событие, надо признать, что оно случилось кстати — иначе Мирабо арестовала бы полиция, его поместили бы в общую тюрьму и судили.

Заключение в замок Иф приостановило процесс в Грассе; двумя годами позже дело было рассмотрено заочно и, поскольку в суд никто не явился, завершилось формальным осуждением, сопровождаемым штрафом. С другой стороны, кредиторы узника волновались: пока тайный приказ был в силе, их домогательства были тщетны.

На данный момент Друг людей мало заботился об уплате долгов Оноре Габриэля; он думал только о том, что заключение сына даст ему покой, позволит вплотную заняться собственным бракоразводным процессом с маркизой де Мирабо и выиграть первый его круг.

Маркиз полюбил свою невестку. Не зная о вине Эмили, он тешил себя мыслью о том, что Оноре Габриэль один в ответе за все; он даже написал маркизу де Мариньяну: «Габриэль находится там, где должен быть и где пребудет; если произойдет чудо, и он станет вести себя достаточно хорошо, чтобы комендант, в конце концов, поручился за его благоразумие и раскаяние, тогда я добьюсь его перевода в какую-нибудь крепость, где ему придется делить с кем-нибудь камеру, чтобы испытать его. Если какое-либо чудо позволит ему выдержать и это испытание, я буду держать наготове другие».

При такой отеческой заботе Мирабо рисковал всю жизнь провести в тюрьме. Не подозревая об опасности, он попытался приспособиться к новым условиям: перезнакомился со всеми товарищами по узилищу и выяснил, что в целом они были столь же мало виновны в своих преступлениях, как и он сам. Впрочем, общество в замке Иф составилось не блестящее: несколько безумцев, молодые развратники, наконец, «люди, чье единственное преступление состояло в том, что у них хорошенькие жены, которым покровительствует кое-кто из подлых лакеев, называемых (вероятно, из антифразы) вельможами». Нельзя, конечно, не испытывать горечи, когда не можешь вырваться со скалистого островка в триста метров в длину!

Мирабо пришелся по душе коменданту тюрьмы, господину д?Аллегру. Тот был к нему снисходителен и попытался выхлопотать досрочное освобождение узника, расхваливая его хорошее поведение. Комендант разрешил ему переписываться с женой. От переписки было мало проку, это был диалог глухих: письма Эмили безразличны, беззаботны, холодны; в них говорится о ее жизни в Париже, о развлечениях, туалетах, и ни одной весточки о ребенке. Эмили с легкостью вошла в когорту мучителей своего мужа.

К несчастью, писем Мирабо к Эмили сохранилось мало; в дошедших до нас отрывках — отчаяние, едва сдерживаемая ярость и остатки нежности. В самые мрачные моменты узник умоляет неверную жену приехать к нему и отчаянно вспоминает о редких счастливых моментах, которые их объединяли. Эмили отвечает сухо: «Что же до озорства, то поверьте, господин граф, сейчас я слишком целомудренная девушка, чтобы об этом слушать», — и говорит о другом. Мирабо страдает, но не от ревности, а от лишений и одиночества; он чувствует себя свободным от супруги, которая больше таковой не является и чье коварство его ранит.

Увы! На скалистом утесе невозможны романы, которые могли бы его утешить: «В замке Иф была только одна женщина, точнее, существо, напоминающее таковую. Мне было двадцать шесть лет. Было бы преступлением предположить, что она показалась мне хорошенькой». Воздержание сделало Мирабо снисходительным: тамошняя красавица была женой маркитанта, человека грубого и ревнивого. За неимением лучшего Мирабо стал любовником маркитантки на потеху всей тюрьме. В разгар этого жалкого романа узника навестил его брат Бонифаций, уже заплывший жирком. Он возвращался с Мальты, куда отправился, чтобы принести рыцарский обет. Однако там он наделал долгов, потратившись на «обжорство и девочек». Сильно тревожась о том, как-то его примут в Биньоне, младший сын решил отвлечь внимание от себя, рассказал о посещении замка Иф и о «морганатической связи» своего старшего брата.

Эмили заработала очко: она объявила мужу, что в курсе его приключений. Письмо ее заканчивалось следующей отповедью: «Что ж, сударь, к вашему же пущему удобству, как говорит ваш дядюшка, вы хорошо делаете, что развлекаетесь». Письмо прибыло в эпицентр скандала: маркитант только что узнал о своем несчастье, вздул жену, та сбежала, захватив с собой семейные сбережения, и укрылась у госпожи де Кабри. Обманутый муж, выходя за рамки приличий, написал Эмили, что ее муж — негодяй.

Комендант закрыл глаза на этот фарс, для Эмили же он стал предлогом к жестокому поступку. Когда муж в очередной раз попросил ее приехать к нему, она ответила, что маркиз де Мариньян приказал ей с ним развестись. Тогда Мирабо оставил борьбу. «У нее не было ни сильной души, ни возвышенного ума, — напишет он, думая о разрыве, — но она родилась, чтобы быть рассудительной, хоть и дурно воспитанной, и была бы такой, если бы я не оказался чересчур безумен и не взлетел слишком высоко для нее».

Заключение Мирабо всё же не могло длиться бесконечно. Благожелательные рапорты коменданта становились все настойчивее. Возможно, маркиз де Мирабо, занимавший тогда прочное положение при дворе, уступил и попросил Тюрго определить непокорного, но одаренного сына на какую-нибудь должность в захолустье — если бы это было так, то сделало бы честь Другу людей. Но в очередной раз обстоятельства сложились так, что приговор, вынесенный им родному сыну, стал безапелляционным.

Близилась коронация Людовика XVI; по традиции почетной охраной на церемонии были мушкетеры. Господин де Гассо должен был по этому случаю отправиться в Париж, Мирабо об этом узнал и почувствовал приступ ревности. Он написал Эмили резкое письмо: «Вы чудовище, вы показали мои письма моему отцу. Я не хочу вас терять, но приходится; мое сердце обливается кровью при мысли о том, что я должен пожертвовать тем, что так любил. Однако провести меня вам больше не удастся. Влеките ваш позор, куда пожелаете. Доведите еще дальше, если это возможно, ваше коварное двуличие. Прощайте навсегда».

Этот крик уязвленного самолюбия возник не на пустом месте: в письмах к жене узник по неосторожности признался ей, что переписывается с госпожой де Кабри, что оба намерены объединиться с матерью в процессе о разделе имущества, который планировали совершить. Сообщить об этом Другу людей значило предать Оноре Габриэля с утонченным коварством. Сговор двоих детей мог поставить маркиза де Мирабо в ужасное материальное положение. По его счетам видно, что его ежегодный доход составлял тогда 80 тысяч ливров, 50 тысяч уходило на уплату процентов и недоимок, оставшиеся 30 тысяч ренты были как раз собственными доходами маркизы. При разделе имущества Друг людей окажется полным банкротом. Опасения были не напрасны: в мае 1775 года, несмотря на признание недееспособности, подписку о невыезде и тайный приказ, маркиза де Мирабо явилась в Париж. Она пришла к мужу с двумя нотариусами и призвала его возобновить совместную жизнь; маркиз отказался; два законника зафиксировали отказ, и маркиза тотчас подала прошение о разводе. Сила была на ее стороне: супруг держал в доме любовницу. Кроме того, маркиза раздобыла денег на борьбу: Луиза де Кабри ссудила ей 20 тысяч ливров под обещание довести, если процесс будет выигран, ее приданое до восьмидесяти тысяч.

Не ожидавший такого удара судьбы, маркиз совершенно потерял голову. Он думал лишь о том, чтобы разрушить союзы, сложившиеся против него, и не подозревал, что начинающийся процесс поставит под угрозу не столько его состояние, сколько его репутацию. Ему виделось необходимым помешать любому сообщению между Оноре Габриэлем и Луизой де Кабри; Марсель, на его взгляд, был слишком близко от Грасса, а господин д?Аллегр — чересчур снисходительным тюремщиком. На благожелательные советы Бальи он грубо ответил: «Мне невозможно перестать быть мужем и отцом, когда одна окажется в тюрьме, а другой на эшафоте: они же не сбросят с себя мое имя. Так что сам видишь, мне нужно держать его в тюрьме, не то он явится сюда поддержать мать».

Дурные намерения дали свои плоды: вскоре Луизу де Кабри посредством тайного приказа заключили в монастырь в Систероне. А Оноре Габриэля было достаточно перевести в другую тюрьму. Несколько дней спустя Друг людей с удовлетворением написал: «Я добился перевода моего сына из замка Иф в замок Жу, на границе с Франш-Конте — там ему будет посвободнее».

Жестокость мер себя не оправдала: Мирабо довольно ловко отвел глаза конвойному и смог тайно провести неделю в Грассе, где уговорился обо всем с госпожой де Кабри, которая была еще на свободе. После чего, не без грусти, отправился в новую тюрьму: «Я покидаю тюрьму, пребывание в которой мне скрасили предупредительностью ко мне, чтобы отправиться в самое унылое и холодное место в Европе. Ни одного города, по меньшей мере такого, куда мне будет дозволено ходить, если только он не в четверти лье; никакого общества, никаких книг… Я не получил ни гроша с тех пор как я здесь… и прибыл я без гроша…»

Заключенный был близок к отчаянию; однако он стоял на пороге самого большого любовного приключения в своей жизни, которое навсегда поставит его в один ряд с легендарными влюбленными…