ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

XVIII съезд партии был знаменательным не только потому, что Сталин объявил о начале новой империалистической войны, но и тем, что именно на нем было провозглашено о вступлении СССР в «полосу завершения строительства социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму».

Вообще же, конец 1930-х был отмечен новым мировым экономическим кризисом, который прежде всего ударил по экономике США. Что же касается Советского Союза, то, судя по заявлению его вождя, жить в нем в то время было одним сплошным удовольствием. Вопрос только в том, какой к этому времени был построен социализм и что Сталин подразумевал под переходом к коммунизму.

Если вспомнить, что собой представлял «социализм по-ленински», то не трудно увидеть, что он являл собой пирамидальную систему со всеобщим милитаризованным подчинением сверху донизу. Никакой торговли, никакой частной собственности и никакой самостоятельности. Каждый работает по трудовой повинности там, где ему приказано властями. И рабочие, и крестьяне сдают свою продукцию государству. Распределение строго централизовано: каждый получает положенный ему продовольственный паек и промышленные товары. И работа, и распределение находятся под контролем «вооруженных» рабочих. А вершину пирамиды занимает «партия рабочего класса», управляющая всей этой тяжелой и бездушной машиной.

По словам Плеханова, социализм по-ленински подразумевал собой некое уродливое и бюрократическое образование типа китайской или перуанской империи. Сталин недалеко ушел от своего учителя. Чтобы лучше понять, что собой представлял социализм по-сталински, вспомним, как жили люди в середине 1930-х годов.

Форсированная индустриализация, начатая в конце 1920-х годов, вызвала кризис снабжения уже в первой пятилетке. Насильственная коллективизация привела к резкому падению сельскохозяйственного производства и глубокому продовольственному кризису. На обострении дефицита сильно сказались отмена частной торговли и вывоз зерна за границу, и уже зимой 1928/29 года в городах хлеб распределялся по карточкам.

Такая же ситуация сложилась и по другим продовольственным и промышленным товарам. При этом выдаваемые людям нормы зависели не только от индустриальной важности предприятия или города, но определялись даже значимостью того или иного цеха. От этого самого принципа индустриально-сти зависело и снабжение учителей, врачей и научных сотрудников.

Карточная система действовала с 1928 по 1935 год. Количество товаров на одну карточку зависело от многих факторов: важности города, квалификации, ударничества и близости к начальству. В очень тяжелом положении находились не только «лишенцы» (дворяне, священники, бывшие полицейские и буржуа), но и крестьяне, которые, по сути, были обречены на самообеспечение.

Поставки товаров в село напрямую зависели от выполнения планов заготовок, и в случае провала крестьяне не получали ничего. Да и средний рабочий даже в таком промышленном центре, как Ленинград, питался в годы первой пятилетки намного хуже, чем рабочий в Петербурге в начале XX века. 1936 год выдался плохим, и если бы не хороший урожай следующего года, Советский Союз ожидал бы массовый голод.

Прошло всего несколько лет, страну охватил новый кризис, и накануне войны снова появились продовольственные карточки. Хотя никакого официального постановления на этот счет не было. Причиной товарного и продовольственного кризиса стал рост военных расходов, начало которого исследователи относят к 1936 году. И если в 1939 году прирост промышленной продукции составил 46,57%, то производство продукции пищевой промышленности увеличилось всего на 8,8%.

Не радовали и показатели развития сельского хозяйства в третьей пятилетке. Урожаи 1938 и 1939 годов были низкими, недостаток кормов в четвертом квартале 1939 года привел к массовому забою скота. И нарком торговли

А.В. Любимов в направленном в ЦК и СНК зимой 1939/40 года письме прямо писал о наличии в стране продовольственного кризиса, который достиг своего апогея зимой 1939/40 года, и особенно весной 1940-го, во время советско-финляндской войны.

Только с окончанием этой войны положение стало улучшаться. Но так как главная причина кризиса (рост военных расходов) осталась, дефицит и инфляция продолжали расти, и правительству так и не удалось справиться с кризисом снабжения. Тем не менее жить советским людям, по словам их «лучшего друга», стало веселее.

* * *

Необходимо только добавить, что веселились советские люди в основном после принятия определенного количества алкоголя. Хотя никогда не работавший на заводе Ленин на полном серьезе полагал, что «пролетариат — восходящий класс... не нуждается в опьянении, которое оглушало бы его или возбуждало. Ему не нужно ни опьянение половой несдержанностью, ни опьянение алкоголем». И был не прав. Как уже очень скоро выяснилось, пролетариат нуждался в опьянении алкоголем, и еще как нуждался! Нуждаться же в нем он начал уже с взятия Зимнего, когда оказалось невозможно найти непьющий караул.

«Несколько штурмующих, — пишет в своей книге «Белогвардейщина»

В. Шамбаров, — утонули в вине во время вакханалии в дворцовых погребах. Многие упились до смерти. От разграбления Зимний дворец спасла вовсе не революционная дисциплина. Просто главные ценности распоясавшимся хамам были не нужны. Им бы чего попроще. Тащили вино из погребов, еду из буфетов. Рвали обивку мебели. Шелковую — на портянки, кожаную — на сапоги. Все лестницы дворца были заблеваны пьяными».

После революции лучше не стало, и уже в 1922 году дело дошло до того, что во многих городах в дни зарплаты женщины с детьми стали устраивать кордоны у проходных промышленных предприятий. «Окончился пятилетний отдых работниц, — писали в коллективном письме работницы Московско-Нарвского района Петрограда в редакцию «Петроградской правды», — когда они видели своего мужа вполне сознательным. Теперь опять начинается кошмар в семье. Опять начинается пьянство...»

28 августа 1925 года была официально разрешена торговля водкой, что, по уверению самого Сталина, позволяло получить средства «для развития нашей экономики собственными силами». И еще бы не получить, когда пьющих было предостаточно, потребление водки резко пошло вверх, и если в том же Ленинграде в 1925 году было выпито 617 тысяч ведер, то уже через год потребление водки составило 2063 тысячи ведер. И больше всех пили те самые пролетарии, в которых так верил Ильич.

Основными причинами пьянства, как указывает доктор исторических наук Н.Б. Лебина в своей работе «Повседневность 1920—1930 годов: «борьба с пережитками прошлого», являлись разочарование, ощущение социальной нестабильности, острая неудовлетворенность бытовыми условиями жизни и прежде всего тяжким положением с квартирным вопросом, который, как известно, в конце концов, и испортил людей. Впрочем, была и еще одна весьма действенная причина, которой преклонявшийся перед «восходящим классом» Ленин не мог знать. Физическая усталость требовала похода не в библиотеку для чтения «Государства и революции», а в кабак, где рабочий мог хоть как-то расслабиться. Возвращаться из шумного и грязного цеха в такой же барак желания не было.

Мало что изменилось и в 1930-х годах. И вот к какому интересному выводу пришла комиссия ленинградских комсомольцев после наблюдения за общежитиями. «В общежитиях города, — писали ее члены в отчете, — имеют место пьянство, хулиганство, драки, прививаются нечистоплотность и некультурность. В общежитии «Мясокомбината» нет никаких развлечений, целый день лишь играют в карты и пьют водку».

Как и всегда в СССР, в ход пошли двойные стандарты, и, получая огромную прибыль от торговли водкой, государство тем не менее требовало от людей трезвости. К чему и призывала введенная, в конце концов, антиалкогольная пропаганда. Дело дошло до того, что на злоупотреблявших вином стали смотреть как на... сторонников троцкистов. А пьянство было объявлено главным методом «вражеской работы среди молодежи».

Как и в ходе любой кампании, проводившие ее люди поспешили доложить о достигнутых успехах, что выпивающих стало меньше чуть ли не на две трети. Хотя реальность, как всегда, показывала обратное. Пьянство неизбежно влекло за собой злостное хулиганство, которое захлестнуло в первую очередь промышленные новостройки и стало принимать в СССР политическую окраску.

Трудно сказать, так ли это было на самом деле, но как говорит об этом уже упоминавшаяся выше Лебина, начало этому положило «чубаровское дело». В конце 1926 года полупьяные рабочие изнасиловали в Чубаровском переулке девушку. Почти все преступники были расстреляны, и именно тогда власти заявили о том, что люди, подобные «чубаровцам», крайне опасны для социалистического государства, а их деятельность направлена прежде всего против комсомолок и активисток.

После убийства Кирова почти всем правонарушениям стал приписываться политический характер, и теперь «обидевший» стахановца привлекался не за хулиганство, а за контрреволюционную агитацию. Большинство дел стало проходить по статье 58. Один молодой человек был брошен в тюрьму только за то, что обругал свалившийся на него портрет Ленина.

Борьба с нарушениями общественного порядка как с классово чуждым явлением вменялась новым уставом ВЛКСМ, принятым в 1937 году, в обязанность комсомольца. Что же касается хулиганских группировок, то и под их «деятельность» стала подводиться идейная база, а. их действия трактовались уже как политические преступления. В августе 1940 года был принят закон о борьбе с хулиганством, который потребовал «усилить террор репрессий в отношении хулиганов — дезорганизаторов социалистического общества».

Так что все эти мифы о том, что при Сталине было больше порядка, сочиняются либо фанатиками, либо не жившими при нем людьми. А автор этой книги очень хорошо помнит, как опасались люди ходить через лежавший рядом с его домом сквер и как мужчины встречали возвращавшихся с работы жен. Так что все надежды вождя мировой революции на то, что пролетариат не будет опьянять себя алкоголем, полностью потерпели крах.

* * *

Не угадал Ленин и с половой распущенностью, и бороться с проституцией было практически невозможно даже большевикам с их сверхмощным и беспощадным карательным аппаратом. Это правда, и после Гражданской войны кривая проституции резко пошла вниз, что объяснялось отнюдь не чистотой нравов, а отсутствием денег у населения и репрессиями.

Да и что было делать проституткам, если вождь требовал от председателя Нижегородского губсовета «напрячь все силы... навести тотчас же массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.п.» А вот во время нэпа представительницы первой свободной профессии отыгрались, и только в 1922 году в Петрограде было выявлено 32 тысячи проституток. К концу 1920-х годов среди проституток стало гораздо больше деревенских девушек, но после введения паспортов среди них стали снова преобладать представительницы рабочего класса.

Что касается самого государства, то его представители придерживались двух взглядов на проблему: либерального, который проповедовали в основном медики, и карательного. В 1922 году был создан Центральный совет по борьбе с проституцией, который пошел на весьма оригинальный эксперимент и в первую очередь стал предоставлять жилище не женщинам с детьми, а гулящим, дабы таким образом отвлечь их от торговли телом.

С 1927 года стали создаваться лечебно-трудовые профилактории для проституток, а в конце 1920-х мужчин, которые пользовались услугами жриц свободной любви, начали увольнять с работы и исключать из комсомола и партии. Более того, особо рьяные блюстители нравственности требовали приравнять пользование проститутками к... контрреволюционным поступкам.

Убийство Кирова сказалось и на жрицах любви, и теперь их стали направлять не в профилактории, а в тюрьмы и лагеря. Но... все было напрасно, болезнь не только не исчезла, но, что еще хуже, была загнана внутрь. Ну а тем, кто считает, что это не так, советуем проехать вечером по Тверской или Ленинградскому проспекту, чтобы убедиться: как и мафия, проституция бессмертна.

И дело было даже не в основном инстинкте, который нельзя было убить, а в той совершенно безумной политике большевиков, которую они проводили в отношении половой жизни своих подданных. Вообще же, представления о ней в Советском Союзе складывались постепенно и приняли свои окончательные формы к 1930-м годам.

До революции некоторые большевики вынашивали идею «свободной любовной связи». И небезызвестная Инесса Арманд была твердо уверена в том, что «если в период пролетарской революции рабочий класс может организовать рабочую силу, подчиняя каждого рабочего интересам класса в целом, то это ни в малейшей степени не касается отношений между полами, по самому существу своему исключавшему целесообразность непосредственного государственного регулирования».

Однако ее учитель, а по совместительству и любовник Ленин выступил против, заявив, что «свобода любви есть не пролетарское, а буржуазное требование». Как видно, Ильич даже не сомневался в том, что его всесильное государство сможет влезть в постель своих подданных.

Главным теоретиком половых сношений при социализме явился некий А.Б. Залкинд. О сексуальной жизни в СССР он писал: «Наша точка зрения может быть лишь революционно-классовой, строго деловой. Если то или иное проявление содействует обособлению человека от класса, уменьшает остроту его научной пытливости, лишает его части производственно-творческой работоспособности, необходимой классу, понижает его боевые качества, долой его. Допустима половая жизнь лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистических чувств, классовой организованности, производственно-творческой, боевой активности, остроте познания...»

Свои бессмертные идеи Залкинд увековечил в своем не менее бессмертном творении «Двенадцать половых заповедей пролетариата». И прочитав этот опус, который по своему юмору может соперничать с «Двенадцатью стульями» И. Ильфа и Е. Петрова, с огромным интересом узнаем еще и о том, что, «являясь неотъемлемой частью прочего боевого арсенала пролетариата, половая жизнь представляет собой единственную сейчас возможную точку зрения рабочего класса на половой вопрос: все социальное и биологическое имущество революционного пролетариата является сейчас его боевым арсеналом».

Из чего, в свою очередь, вытекало следующее «гениальное» положение. «Все те элементы половой жизни, — извещал пролетариев Залкинд, — которые вредят созданию здоровой революционной смены, грабят классовую энергетику, портят внутриклассовые отношения, должны быть решительно отброшены. Это тем более необходимо, что половое влечение является привычным, утонченным дипломатом, хитро пролезающим в мельчайшие щели...»

Вот так вот, не больше, но и не меньше... Если взглянуть на сексуальный «боевой арсенал» пролетариата, то можно без особого труда увидеть, насколько он схож с теми положениями, которые отстаивала в Средние века... Церковь.

Представляли же они собой следующее: не должно быть слишком раннего развития половой жизни в среде пролетариата; необходимо полное воздержание до брака, в который можно вступать только в 20—25 лет; чисто физическое половое влечение недопустимо; секс должен быть пронизан социальным содержанием; половое влечение к классово враждебному, морально противному, бесчестному объекту является таким же извращением, как и половое влечение человека к крокодилу, к орангутангу; половой акт не должен часто повторяться; не следует часто менять половой объект, поменьше полового разнообразия; любовь должна быть моногамна; при каждом половом акте надо думать о потомстве (что, по мысли автора, исключает проституцию); половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности, ну а потому основной половой приманкой должны быть классовые достоинства.

Помимо этих шедевров Залкинд предлагал избегать половых извращений и в интересах революционной целесообразности предоставить право классу вмешиваться в половую жизнь своих сочленов. Ну и, само собой, раз и навсегда подчинить половое начало классовому.

Весь этот бред должен был перевести «сексуализированные переживания» в творчество, и прежде всего в «революционное творчество». Конечно, об этом на собраниях не говорили, и тем не менее все эти словно списанные с устава «Меча и орала» положения являли негласное руководство при решении всех вопросов, связанных с половой жизнью советских граждан.

Вот только была ли она у них, эта самая половая жизнь! Да и какая могла быть любовь в тринадцатиметровой комнате, в которой вместе с родителями жили еще две дочери? Я уже не говорю о такой непозволительной роскоши, как горячая вода и ванна.

Непримиримую борьбу вело государство и с абортами, которые то разрешались, то (чаще всего) запрещались. Что же касается гомосексуализма, то и с ним велась самая суровая борьба, поскольку это позорное явление было приравнено к подрывным явлениям, враждебным чистоте пролетарского тела и духа.

Ну а поскольку считалось, что от «аномального» секса был всего один шаг до контрреволюционного предательства, шпионажа и измены Родины, то и сами гомосексуалисты были склонны-де к предательству интересов трудового народа и к шпионажу в пользу иностранных государств.

И это не шутка. В декабре 1933 года Ягода доложил Сталину о ликвидации целого «объединения» педерастов в Москве и Ленинграде. «Педерасты, — писал заместитель председателя ОГПУ, — занимались вербовкой и развращением совершенно здоровой молодежи, красноармейцев, краснофлотцев и отдельных вузовцев». Ничего не скажешь, хороша же была «совершенно здоровая молодежь», которую Ягода застукал в притоне педерастов! Под стать краснофлотцам и вузовцам!

* * *

Секс и эротика были запрещены в СССР до самого его краха. Может быть, именно поэтому у нас сейчас такая тяга к ним. И когда смотришь по телевидению непристойные фильмы и заваленные порнопродукцией ларьки, начинаешь понимать, что в чем-то большевики были правы.

Я очень далек от того, что принято называть пуританской моралью, и все же, думается, любовь должна оставаться великим таинством, а не обыденностью. И вряд ли у подростка, который только и видит совершенно не вписывающиеся в большинство наших фильмов половые сношения, может появиться уважение к женщине.

Как относился ко всему этому Сталин? Думаю, со свойственной ему иронией. Трудно сказать, анекдот это или нет, но когда какой-то генерал, решивший подсидеть известного военачальника, в присутствии Сталина заявил, что тот не дает прохода женщинам и имеет нескольких любовниц, Сталин пожал плечами: «Единственное, что мы можем сделать, так это позавидовать!»

Было и еще одно явление, о котором большевики предпочитали не распространяться, поскольку оно никак не вписывалось в заявление вождя о наступлении веселой жизни. И это явление называлось суицидом.

В 1930-е годы этот показатель составлял 30 человек в год. Конечно, власти постарались убедить население в том, что кончали жизнь самоубийством больные или неполноценные люди, поскольку других причин в СССР для добровольного ухода из жизни не было. Тем не менее есть немало доказательств того, что убивали себя отнюдь не больные и неполноценные, а члены партии, комсомольцы и рабочие, которые отчаялись.

И как тут не вспомнить записку работницы завода «Вулкан», которую изучал сам Жданов. «Сделала сама я от худой жизни», — писала мать, которая перед тем как покончить счеты с жизнью, убила своих двух детей. Да и что думал Жданов, когда изучал это посмертное послание женщины, доведенной до последней черты? О проклятом наследии прошлого? О происках империализма? А может быть, о мерзких троцкистах?

Вернее всего, что о них. Но только не о том, что жить той жизнью, да еще с двумя детьми, какой жила покончившая с собой женщина, невозможно. Автор этой книги не знает, что такое война, но он хорошо помнит, как люди жили после войны. Да и не жизнь это была, а борьба за выживание.

Грязные бараки, постоянно полупьяные общежития, отчаянные коммуналки с их вечно дымной кухней, постоянная проблема как дотянуть до получки; праздники... служили людям отдушиной, причем праздники любые — и религиозные, и советские, когда можно было напиться и забыться.

И как это ни печально, но уже тогда еще более усилилась та столь печальная для любой психики раздвоенность граждан, когда на работе и в любом присутствии они должны были радоваться жизни, а в холодных бараках эту самую жизнь проклинать...

Данный текст является ознакомительным фрагментом.