15 Мои мытарства после Нюрнбергского процесса

15

Мои мытарства после Нюрнбергского процесса

Судьба не баловала меня. Иногда мне казалось, что на фронте я себя чувствовал более комфортно, чем в мирное советское время. Конечно, о комфорте на войне, тем более в стрелковом полку, не могло быть и речи. Но, к сожалению, в послевоенное время мне досталось под завязку.

На моем жизненном пути было немало настоящих, верных друзей. Они в трудное время меня поддерживали, приходили на помощь. До конца жизни я им буду благодарен. Большинство моих начальников относились ко мне с уважением, ценили мое трудолюбие.

Я никогда не выслуживался. Помнил и придерживался известного высказывания: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

И после войны судьба не раз испытывала меня на изгиб и на скручивание. В 1947 г. был направлен в Ивановское военно-политическое училище. Учился не хуже других, был знаменосцем. По окончании училища в 1949 г. назначен секретарем комитета комсомола 508-го механизированного полка, который дислоцировался в городе Николаеве.

В эти годы шла борьба с «безродными космополитами». По сути, шла антисемитская кампания. Не буду рассказывать, что творилось в стране. Напишу лишь, что касалось меня лично.

Полком командовал полковник Чибарев. Каждое утро к нему привозили парикмахера. И в самый разгар антиеврейской кампании парикмахер поведал мне, что во время бритья Чибарев сказал: «Надо присмотреться к Гофману. Что-то он мне не нравится».

Чтобы читатель имел представление о том времени, привожу еще один случай.

Полк стоял недалеко от областной больницы, и чтобы попасть на трамвай, надо было пройти к парку Петровского метров двести. После партсобрания поздно вечером коммунисты, где-то человек двадцать-тридцать, растянувшись метров на 40-50, шли к трамваю. У самого парка стояли два пьяных лба и каждого спрашивали: «Ты жид?» Им с радостью отвечают: «Нет! Нет!» Я шел почти последний. Никто и не подумал меня защитить. Хорошо, что я в училище занимался боксом.

Когда умер Сталин, выпустили «врачей-вредителей», я зашел к командиру полка и спрашиваю:

— Товарищ полковник! Как-то вы говорили, что я не внушаю доверия. Я ведь очень переживаю. В чем конкретно дело?

— Я старый чекист, — отвечает он. — Мне если б сказали перестрелять всех евреев, я бы приказ выполнил. Я солдат партии.

У такого командира началась моя офицерская служба. Заместителем командира полка был полковник Тарасов — до войны секретарь обкома комсомола не помню какой области. Войну окончил командиром танкового полка в Австрии.

Сталин снимает Жукова. Идет партийный актив. Все горячо одобряют снятие Жукова. Выступает коммунист Тарасов и говорит, что с Жуковым поступили, как с Суворовым. Одержал победу — и выгнали. Ему объявляют строгий выговор по партийной линии. Снимают с должности и в характеристике пишут: «Может быть заместителем у умного командира». И назначают заместителем к Чибаре-ву. Чибарев уходит в отпуск. За командира остается Тарасов. Собирает офицеров полка и говорит:

— Я вам не тот старый дурак. Я научу вас ходить строевым шагом. Я вам ноги сотру до самой ж...

Командир приходит из отпуска, ему докладывает замполит, что говорил о нем Тарасов. Приезжает комиссия из штаба округа во главе с генералом. Вызывают меня и спрашивают: говорил ли Тарасов такое о командире? Если бы он это сказал не на совещании, я бы, конечно, не подтвердил. А так я подтвердил. Комиссия о чем-то между собой заговорила. Я стою. Тарасов выгоняет меня из комнаты. Комиссия молчит. Ну, думаю, пропал Гофман. Надо бежать из полка. Написал рапорт с просьбой отпустить меня для сдачи экзаменов в военно-политическую академию. Командир полка написал на рапорте: «В связи с тем, что в полку много случаев дизентерии, отказать».

Полковник Тарасов вызывает меня и говорит: «Я помогу тебе». Он едет к командиру дивизии и добивается, чтобы меня отпустили в академию.

Я дружил с командиром танкового батальона подполковником Красногирем, видно, он Тарасову характеризовал меня положительно.

Не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление о Тарасове как о самодуре. Нет и еще раз нет. Он был сильным, жестким, волевым человеком. Его любимая поговорка: «Порядочность, как и девственность, теряется раз и навсегда». Он с уважением и заботливо относился к молодым офицерам. Помогал им в нелегкой службе.

...Сталин в 1953 году умирает. Жуков вновь становится министром обороны. Тарасова назначают командиром танкового полка. Часть завоевывает звание отличной.

Но... Хрущев снимает Жукова. При обсуждении письма на партийной конференции Одесского военного округа с докладом выступил член политбюро ЦК КПСС А. И. Микоян. Все делегаты горячо и единогласно одобряют решение ЦК КПСС, и лишь коммунист Тарасов воздерживается. В конце концов, это его право. Тарасова вызывают, беседуют, требуют объяснения, почему он не одобрил решения ЦК КПСС. Он объясняет, что верит ЦК партии, но пока ему не скажут, что говорил в свое оправдание Жуков, он голосовать не будет. Его вывели в резерв. Дальнейшую судьбу нетрудно представить.

История с Жуковым имеет продолжение. Я зашел на политические занятия в группу прапорщиков. Речь шла об ошибках Жукова, и слушатели обвиняли Г. К. Жукова во всех смертных грехах: что он не подчинялся решениям партии, что расправлялся с политработниками и т.д. и т.п. Я попросил руководителя занятий оставить мне 10 минут времени. В своем выступлении я сказал, что необходимо объективно оценивать заслуги Г. К. Жукова. Партия не заинтересована, чтобы Жукова обливали грязью. При Жукове я был политработником, и никто не собирался меня уничтожать. Советские люди гордятся, что являются современниками Жукова, и низко кланяются ему за его вклад в разгром фашистской армии. Через несколько дней ко мне в кабинет заходит офицер особого отдела майор С. и говорит, что у него есть информация, будто бы я выступал с ревизией постановления ЦК КПСС по Жукову, и он обязан доложить своему вышестоящему начальству.

— Володя (мы дружили семьями), то, что я говорил на политзанятиях, я готов письменно подтвердить. И от своих слов не откажусь.

Не давай денежного поощрения твоему лживому информатору.

Хорошо, что это были 70-е годы, а не 37-й.

В академию я все же поступил, но с четвертого захода. Хотя сдавал вступительные экзамены успешно. В последнем заходе имел две четверки по уставам и истории КПСС.

Наверное, надо рассказать подробнее. Сдаю вступительные экзамены по истории КПСС. Ответил на вопросы билета, начали задавать дополнительные вопросы. Не помню, сколько. Их было много. Запомнил только последний: «Что говорил Сокольников на XIV-м съезде партии?»

Кто такой Сокольников, а тем более, что он говорил, я не знаю. Стою и сам с собою рассуждаю. В связи с именем Сталина такой фамилии не знаю. XIV-й съезд был съездом индустриализации, значит, он выступал против индустриализации.

Будь что будет.

— Сокольников выступал против индустриализации страны, хотел оставить ее сырьевым придатком империалистическим акулам.

Ничего комиссия мне не сказала. Видно, расстроились, что я и на этот вопрос ответил. Поставили четверку. В «Кратком курсе истории ВКП(б)» было две строчки о Сокольникове, что он выступал против индустриализации.

Потом, когда учился в Военно-политической академии им. В. И. Ленина, я поинтересовался, кто же такой Сокольников. Оказывается, это первый нарком финансов Советского Союза, руководитель денежной реформы после гражданской войны. Рубль стал при нем конвертируемым. Награжден орденом Красного Знамени, в то время — высшей наградой страны. Американцы писали, что большевики должны поставить Сокольникову памятник при жизни. Знал шесть языков. Часто повторял: «Эмиссия — опиум для народа». Чем-то он Сталину не понравился, и Сокольникова отправили на дипломатическую работу в Англию. В эмигрантской газете Милюков похвалил Сокольникова, а Сталина критиковал. Сокольникова отзывают в Москву и расстреливают.

Сдаю уставы Советской Армии. Принимает полковник. Холеный. Надменный. Трудная у него работа! Я ответил правильно на вопрос, кто имеет право проверять караулы без допуска. Это командир роты, командир батальона (дивизиона). Он мне говорит, что я не знаю устава. Спорить бесполезно — поставит двойку, и никто не поможет. Полковник задает дополнительный вопрос.

— Какая должна быть длина цепочки от питьевого бачка до кружки?

— Полтора метра, — говорю.

— Неправильно. Каждый солдат должен пить из своей кружки.

Здесь он прав. Но вопрос был явно на засыпку. Он еще долго надо мной издевался. В конце концов поставил четверку.

Академию я окончил в 1957 г. в звании майора, в должности пропагандиста ракетной части в Николаеве. В начальство не рвался. Придерживался правила: «Любовь, награды и должности не выпрашивают, а завоевывают».

В части работала девушка — заведующая полковой библиотекой. Трудилась добросовестно, но чем-то не угодила начальнику политического отдела. Он ее ел поедом. Вообще-то у него у самого ошибок, промахов, глупостей была масса. Только один пример. Проводит он во втором ракетном дивизионе политинформацию. Солдат-грузин задает ему вопрос. Начальник политотдела не может ответить. Ничего в этом страшного нет. Когда я был замполитом роты, служил солдат по фамилии Гроза. Прошло 50 лет, а я помню его фамилию. Он выискивал каверзные вопросы, на которые я не мог бы ответить. Представляете, с каким настроением я, молодой лейтенант, шел на политзанятия!.. Один такой вопрос и сейчас помню.

— Кто капитан испанской футбольной команды?

Сказал, что узнаю и на следующем занятии отвечу.

Начальник политотдела поступил по-другому. Он говорит солдату: «А ты ответь на мой вопрос. Зачем ты носишь усы?» Солдат отвечает: «Хочу быть красивым». На что начальник политотдела возражает: «Это потому что ты импотент».

Читатель, наверное, подумал, зачем я об этом пишу? Мало ли неумных людей на свете. Отвечаю. В начале 60-х годов я написал письмо в ЦК КПСС, что отказываюсь быть коммунистом и политработником, если таких офицеров, как мой начальник политотдела, назначают на такую большую должность.

Читателю трудно представить, какой был переполох. Приехала комиссия из Москвы. Меня вызвали к командующему армии ПВО генералу Покрышкину. В итоге начальнику политотдела объявили строгий выговор по партийной линии — за аполитичность, сняли с должности и направили в одно из полтавских училищ преподавателем истории партии. Мы потом в Полтаве встретились.

Получаю телеграмму: «Подтвердите ваше согласие на должность пропагандиста Харьковской дивизии ПВО». Были еще предложения. От всех я отказался. Приезжает начальник отдела кадров политсостава армии и возмущается тем, что я не соглашаюсь идти на повышение. Я говорю, что предыдущий начальник политического отдела аттестовал меня на должность начальника ПО. Аттестация утверждена вышестоящими начальниками, и я соглашусь только на эту должность. Если у меня есть недостатки по службе, то укажите, дайте срок — я исправлю. Ответ: «Ты не знаешь, что евреев на эту должность не назначают?»

«Первый раз слышу», — говорю ему. Хотя не сомневался, что он говорит правду.

Пообедали в «Трех ступеньках». Кадровик мне говорит: «Покрыш-кин велел за месяц убрать из Николаева и того, на кого писали, и того, кто писал. Одного я уже убрал. А тебя никак не переведу. Выпендриваешься. Давай с тобой договоримся. Когда я буду у командующего подписывать приказы по кадровым вопросам и у него будет хорошее настроение, скажу, что ты нормальный мужик, знаешь свою работу, имеешь высшее военно-политическое образование и по своим деловым и политическим качествам достоин работать начальником ПО. Согласится — значит, тебе повезет. Нет — ты даешь согласие на службу в Харькове или во Львове». Ударили по рукам.

Командующий согласился, и меня вызвали на военный совет армии. В первый день до меня очередь не дошла. Разбирали старших офицеров, генералов, которые не сдали квартиры по старому месту службы. На следующий день очередь дошла до меня. Зашел. Доложил. Где-то вдали сидит генерал Покрышкин и вдоль длинного стола человек 20 генералов. Смотрю, Покрышкин листает мое личное дело. Вопросов было много и все по существу предстоящей работы. Покрышкин спрашивает члена военного совета генерала Данина: он москвичей выселит из московских квартир? Данин заверил командующего, что в этом сомнения нет. Речь шла вот о чем. Ракетная часть, в которую меня собирались назначить начальником ПО, во время войны охраняла небо Москвы, и совсем недавно ее передислоцировали из Москвы в Коростень. И, конечно, никто из офицеров не хотел сдавать московскую квартиру. И начальство, видно, решило: умеешь критиковать — так покажи, на что ты способен. Вообще, многие мои сослуживцы до сих пор удивляются: как меня за это письмо не отправили в сумасшедший дом. Ведь это был самый расцвет застоя. Поднимается трижды Герой Советского Союза, депутат Верховного Совета СССР, генерал-лейтенант Покрышкин и говорит: «Я внимательно изучил ваше личное дело. Неплохо воевали. Я подпишу представление на вас, но утвердит ли Москва — не знаю». И после паузы добавил: «Я еду на днях в Москву на сессию Верховного Совета и постараюсь сделать все, чтобы вас утвердили». И сделал. Москва утвердила меня на должность начальника ПО ракетной части в г. Коростене Житомирской области.

После скандала с письмом в ЦК КПСС я твердо решил, что не буду высовываться. Сколько политработников — и никто не добивается снятия своих начальников, а Гофману больше всех надо. Все! Конец. Упрячут в психушку, и никто не узнает, где могилка моя. Но... Опять «но».

Недаром говорят, что человек предполагает, а Бог располагает. Приезжаю в Коростень. Никто не встретил. Хотя давал телеграмму командиру. Нахожу часть. Дежурный по части показал мне полковника, который сидел на табуретке в тени под деревом и отдавал команды. Подхожу, докладываю:

— Товарищ полковник! Майор Гофман прибыл для прохождения службы в должности начальника политотдела.

Ответ:

— Иди работай.

— Разрешите доложить о моих первых шагах работы. Познакомлюсь с личным составом ракетных дивизионов, штаба, чтобы конкретно ориентироваться в политической работе.

— Давай, езжай.

— На чем?

— На попутных.

Вряд ли еще где-либо и когда-либо так встречал командир начальника ПО. Я понял, что служба с ним мне медом не покажется. Конечно, на попутных я не ездил. Проходит месяц. Подведение итогов. Выступаю с докладом о состоянии воинской дисциплины и партийно-политической работы.

— Я горжусь тем, что меня Москва назначила служить в часть с такими богатыми боевыми традициями. Обидно, что у вас до сих пор нет комнаты боевой славы. Вы ведь сбили семь фашистских самолетов, летевших бомбить Москву.

Командир меня перебивает:

— А ты сделаешь?

— Не я сделаю, а мы с вами сделаем, если вы дорожите славными боевыми традициями полка.

— Ты у меня седьмой начальник ПО. Все трепитесь и ничего не делаете.

— Товарищи офицеры, очередное подведение итогов будет в комнате боевой славы.

И продолжил доклад.

Отношения с полковником И. С. Замогильным — как в сказке. Чем дальше, тем страшнее. На следующий месяц подведение итогов было в комнате боевой славы. Но это мне стоило неимоверных усилий. Только один пример (а их были десятки). Приходит ко мне секретарь партийной организации технического дивизиона и говорит:

— Вы приказали выделить художника для оборудования комнаты славы, а командир сказал, что не даст.

— Передайте командиру дивизиона, чтобы явился ко мне.

Приходит командир дивизиона. Я вынимаю из сейфа инструкцию

ЦК КПСС партийным организациям Советской Армии и в течение часа ее читаю.

— Все понял? — спрашиваю его.

— Так точно. Срочно вызываю с позиции столяра и художника и направляю в распоряжение начальника клуба.

— Идите!

Проходит несколько дней. Опять приходит секретарь парторганизации и жалуется, что людей на комнату славы командир не дает. «Я ему сказал, что доложу Гофману, а он ответил, что положил на Гофмана...»

Даю команду дежурному по штабу вызвать ко мне командира технического дивизиона. Приходит. Вяло, небрежно докладывает. Я с большим трудом сдерживаю себя, чтобы не сорваться. Опять читаю ему инструкцию партийным органам Советской Армии.

— Я все понял.

— Ничего ты не понял. Готовься на парткомиссию. Будем решать вопрос о твоем пребывании в партии.

Рассказал об этом случае потому, что он возникнет на Военном совете армии. Я понимал, что дело не в нем, а в командире части. Подчиненные тонко улавливают взаимоотношения командира с начальником ПО. Надо заканчивать комнату славы и браться за командира.

Я узнаю, что при переезде в Коростень из Москвы привезли несколько вагонов леса, металла, и командирские холуи, в том числе и командир технического дивизиона, торгуют неучтенными материалами, а выручку сдают командиру. Вызываю особиста. После расстрела Берии их поставили на партийный учет в политические отделы, а по оперативной работе они подчинялись своему начальству.

— Подполковник Мохов, даю вам партийное поручение. Надо разоблачить шайку торговцев стройматериалами.

Недели через две он приходит ко мне и показывает документы, что командир присвоил 16 тыс. рублей. В то время это — две «Волги».

3 января 1963 г. Военный совет армии в полном составе прилетает в Коростень для решения вопроса об отстранении полковника Замогильного от занимаемой должности. Я — докладчик на Военном совете.

Не буду утомлять читателя ходом заседания. Приведу один эпизод.

Покрышкин спрашивает Замогильного:

— Гофман приводил примеры твоего грубого, хамского отношения к подчиненным. А как вел себя Гофман?

Замогильный отвечает:

— Еще хуже, чем я. Пусть он расскажет, как он оскорблял командира техдивизиона.

Я рассказал, как я ему читал инструкцию и чем закончилась наша беседа. Покрышкин:

— Гофман, так ты еще молодец, я б этому командиру морду набил.

Военный совет отстранил от должности командира полка и решил передать материалы в прокуратуру для привлечения к уголовной ответственности всей шайки-лейки.

Военный трибунал приговорил Замогильного к трем годам заключения. Ни тогда, ни тем более сейчас я не злорадствую. Замогильный был талантливым организатором, строгим, требовательным командиром, и очень много сделал, чтобы часть стала отличной. Погубило его зазнайство. Он мнил себя Наполеоном. Когда наши взаимоотношения достигли «критической точки», я ему рассказал такую байку: в селе, где я родился, жил интересный мужик. Ему часто снилось, что он наделал полные штаны. Просыпается — полные карманы золота. А однажды ему приснилось, что он весь в золоте. Проснулся весь в дерьме...

Наверное, Замогильный не понял сути байки. А может, его подвела моя фамилия.

На моем веку мне встречалось немало руководителей, которым снилось, что они в золоте.

Считаю своим долгом рассказать еще об одном поступке Замогильного, который убедит читателя, что он действительно был человеком сильным.

Дивизией в то время командовал сын председателя Президиума Верховного Совета Украины генерал А. Д. Коротченко. После снятия Замогильного около года он меня в упор не видел. В один прекрасный день прилетает в часть. Он был классным летчиком. Мы с новым командиром встретили его на аэродроме. Я отдал ему честь. И вдруг впервые генерал подает мне руку. Обычно они обедали с командиром вдвоем. А тут командир говорит, что Коротченко сказал, чтобы я был на обеде. После обеда Коротченко приглашает нас с командиром в 19.00 в гостиницу на преферанс. В назначенное время приезжаем. Номер «люкс». Для преферанса все готово. На одном столе

— новые нераспечатанные карты. На другом — все для дружеского ужина. Он нас предупреждал, чтобы мы ничего с собой не брали. Играем. Никак не пойму, почему изменилось ко мне отношение?

Зачем меня пригласили? Неужели только потому, что нужен был третий? А тут еще Коротченко «сел» на мизере и на довольно приличную сумму. Есть такое правило в преферансе: кто «сел» на мизере, тому наливают. Налили проигравшему. Он выпил и предложил сделать небольшой перерыв. Вынимает из кармана письмо и говорит, что его прислал из мест заключения полковник Замогильный. И зачитывает письмо. Не буду его пересказывать, передам лишь суть. У Замогильного я был седьмым начальником политотдела. И если бы Гофман был не седьмым, а первым, он бы не сидел в тюрьме; что он для армии мертвец, но армия ему не безразлична, и просит генерала ценить Гофмана. Это политработник, который заслуживает уважения. Поверьте мне, что рассказал не для того, чтобы похвастаться, а показать, что Замогильный был действительно незаурядной личностью. Нашел в себе мужество оценить объективно свои и мои действия. Коротченко прочитал письмо, пожал мне руку и сказал:

— Яблоков (это новый командир) хвалил тебя. Я ему не верил, думал, что он тебя боится. Замогильному верю. Только ты не зазнавайся. Будет трудно — обращайся.

Вообще-то генерал Коротченко был умным и добрым человеком. Любил шутку и умел шутить. Примеров много. Приведу несколько.

Идет подведение итогов боевой и политической подготовки полка за год. С докладом выступает Коротченко.

— Мне написали одни недостатки, — говорит генерал. — Если я с этого начну, то Гофман на очередном партийном активе выступит и скажет, что год личный состав трудился, а Коротченко и его штаб ничего хорошего не нашли. Я нашел положительный пример. У вас возле штаба хороший цветник. Он мне понравился. А теперь слушайте недостатки.

На меня написали анонимку, что я излишне строг, пропиваю спирт, который предназначен для обслуживания техники. Была комиссия из политотдела армии во главе с полковником Ганзюком. Ничего не подтвердилось.

Я рассказал об этой анонимке генералу Коротченко.

— Что это за анонимка! Вот на меня пишут анонимки. Берут газету «Правда», вырезают буквы, наклеивают и отсылают в ЦК. А ты расстроился.

Ему присвоили звание генерала. Отец приглашает по такому случаю Политбюро Компартии Украины во главе с Шелестом на вечер. Настроение у всех прекрасное. Но весь вечер хвалят не виновника веселья, а его жену. Это дочь выдающегося оперного певца Патор-жинского. Поднимается Коротченко и говорит: «Все, что говорили о моей жене хорошего, это правда. Она еще лучше, чем вы тут говорили. Я вспомнил анекдот. Банкет по подобному случаю, как у нас. И жена говорит мужу: «Ваня, ну кто ты? А спать будешь с генеральшей». Я на этом банкете не был. Это мне рассказал мой друг генерал авиации А. М. Беликов.

В заключение хочу сказать, что наши отношения с генералом Коротченко были самыми добрыми. Пока отец был у руля, его хвалили. Отца не стало — руководство круто изменило к нему отношение. Об этом он мне сам с грустью рассказывал.

Нет смысла продолжать список моих сражений с хамами, с теми, кто признавал только два мнения: свое и неправильное. Попутно хочу заметить, что хамы обычно хамят младшим по службе, а перед начальством юлят и стоят на задних лапках.

Не хочу, чтобы у читателя сложилось ложное мнение, будто бы я всю почти сорокалетнюю службу в армии сам не жил и другим жить не давал. Написал на одного — сняли, написал на другого — посадили и т.д. Дело в том, что этих наглых, нечистоплотных людей многие просто не хотели замечать. Так спокойнее жить.

Расскажу поучительную историю. Думаю, она будет к месту. Взводу солдат по какому-то событию предстояло дать трехкратный залп холостыми патронами. Стоит солдат в строю и решает, что стрелять не будет. Ведь никто не заметит, а ему карабин чистить не надо будет. Командир взвода командует «Пли!», а никто не стреляет. Оказалось, что весь взвод так думал.

Наверное, я принадлежу к тем людям, которые не сваливают выполнение своих обязанностей на других. Однажды армянское радио спросили: какой зверь самый опасный? Оно ответило: легко раненный кабан. Поэтому я начинал бой, когда был уверен, что правда восторжествует. У преферансистов есть такое понятие — «неловле-ный мизёр» — это когда выигрыш не подлежит сомнению.

К счастью, на моем тернистом жизненном пути больше встречалось людей порядочных, умных, волевых. Это были личности. Они умели жить, думать, чувствовать, дружить. Я уже писал о генерале Коротченко, полковнике Тарасове.

Был у меня самый верный, самый надежный друг — авиатор генерал Беликов.

Так случилось, что по службе мне пришлось общаться с командующим армией генерал-лейтенантом Покрышкиным. Я до сих пор ношу наручные часы, на которых выгравировано «Майору Гофману И. Д. за усердие по службе. Генерал Покрышкин. 12.12.1964 г.»

Летом 1965 года генералу Покрышкину позвонили из ЦК КПСС, что в 8-ю армию ПВО планируется направить делегацию политических работников Войска польского для обмена опытом работы.

Видно, доложили командующему армией, что в ракетной части, где начальником политического отдела Гофман есть что показать и рассказать.

Покрышкин с большой свитой прилетает в Коростень, чтобы лично в этом убедиться. Звонок из ЦК КПСС обязывает.

Поводил я их по ленинским комнатам, кабинетам марксистско-ленинской подготовки офицеров, показал клуб, библиотеку, комнату боевой славы части, наглядную агитацию в военном городке. Покрышкин говорит мне:

— Кто тебя сюда назначил? Служил бы в Киеве или в Крыму. Показали бы им, что ты тут нарисовал, а вечером пригласили бы гостей в ресторан, театр. Что я с ними буду делать в твоем... Коростене?

— Товарищ командующий, переведите меня в Киев, я и там так сделаю.

— Об этом будем говорить после отъезда делегации.

Но поляки почему-то не приехали в нашу армию. Разговор о моем переводе в Киев не состоялся.

Самые добрые чувства у меня сохранились к Роману Андреевичу Руденко. Будучи главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском трибунале, по окончании процесса он нашел время написать личное письмо командующему 8-й гвардейской армией генералу Чуйкову, где благодарил меня, сержанта Гофмана, за службу и просил предоставить мне месячный отпуск.

Коротко расскажу еще об одном умном порядочном человеке, командире полка полковнике Ширяеве. Не скажу, что мы были друзьями, но где-то больше, чем товарищами. Пришел приказ о присвоении мне очередного звания — майора. Ширяев говорит:

— Не будем обмывать твое звание в Николаеве. Предлагаю по такому торжественному событию осчастливить Одессу.

В воскресный день командир, начальник штаба подполковник Кирсанов, заместитель по политической части подполковник Клим-чук и я — молодой майор — на командирском «газике» едем в Одессу. Это где-то 120 км от Николаева. Решили обосноваться в ресторане «Красный». Командир положил майорскую звезду в бокал (не в рюмку) с коньяком. Я выпил содержимое бокала и достал звезду. Так я был принят в старшие офицеры. Меня обнимают, хлопают по плечу, желают присутствовать при обмывании моего генеральского звания. Где-то в 10 часов вечера Ширяев приглашает руководителя ресторанного оркестра, вынимает пачку пятирублевых купюр и говорит:

— Сколько здесь пятерок, столько раз играй марш артиллеристов.

Оркестр несколько раз подряд играет марш. Народ стал роптать.

Подходит капельмейстер к Ширяеву и спрашивает:

— Можно, мы будем играть марш через раз?

— Нет, играй на все пятерки подряд. (А их было штук 25-30).

Кто-то сообщил в комендатуру. Заходит патруль и говорит, что военный комендант города Одессы приглашает полковника в машину.

Комендант велел следовать за его машиной в комендатуру. Кирсанов любил петь «Гуцулку Ксению», особенно когда был «под ша-фе». Едем по ночной Одессе. Кирсанов во всю глотку поет свою любимую песню. Дальше интересного мало.

Нет-нет, это были очень приличные люди. Ширяев был одним из самых грамотных артиллеристов Одесского военного округа. Вскоре он был назначен командующим ракетными войсками армии во

Владивосток. Кирсанов — командиром полка. На повышение пошел и прекрасный человек, политработник от Бога замполит Климчук. Они были настоящими офицерами, умели добросовестно службу нести и весело отдыхать. Кроме того, они были классными преферансистами.

Несмотря на то, что я достиг возраста, где я еще кому-то нужен, но изредка, не слишком и по делу, у меня есть верные друзья. Они, как хороший коньяк, с годами не теряют крепости и становятся лучше. Я придерживаюсь принципа, что дружба и чай хороши, когда они крепкие и не очень сладкие.

Как-то мне рассказали притчу о том, как старый человек обратился к Богу с просьбой продлить ему жизнь. Бог ответил, что может продлить жизнь на столько лет, сколько у просящего друзей. И старик загрустил. Если это так, то мне еще рано грустить.

Судьба пока ко мне благосклонна. Прошел пекло войны и был только раз ранен и раз контужен. Многие в моем возрасте жалуются, что старость не радость. Я же встретил ее с улыбкой и сказал: «Спасибо, что пришла. Ведь могло так случиться, что мы и не встретились бы». Кредо моей жизни: «Не умирать раньше смерти».

...А за мгновеньем — дни и годы Бескомпромиссной, честной жизни.

Ты не искал помельче брода.

Всегда был риск, отвага мысли.

Е. П. Лавриненкова