Разоблаченные враги народа

Разоблаченные враги народа

Хотя Меньшиков, Шульгин и Дикий были запрещены в СССР, политика коммунистических вождей в отношении советских евреев немало поспособствовала позднейшему успеху ультраправых расистских теорий в среде советской партийной и государственной элиты. Теоретическое переосмысление Сталиным классовой борьбы придало особый импульс этому процессу. Израильский специалист по русской истории остроумно замечает, что в СССР «классы создавались и уничтожались в зависимости от сиюминутных потребностей большевистской пропаганды».[190] То же самое можно сказать и о «врагах народа».

Расправившись с теми, кого Сталин считал буржуазными элементами (кулаки, старые специалисты, партийная оппозиция, ультралевые большевики), в послевоенную эпоху сталинский режим придумал себе нового врага. Таковыми оказались безродные космополиты (эвфемизм, обозначающий деятелей советской науки, искусства и культуры еврейского происхождения). В 1948 г. эту социальную группу заклеймили как антипатриотически настроенную, идеологически вредную, политически враждебную и даже занятую шпионажем против Советского государства. К этой группе относили литературных и театральных критиков, членов Еврейского антифашистского комитета, писателей на идише и кремлевских врачей. Разумеется, «холодная война» и создание Государства Израиль послужили важнейшими политическими событиями, которые помогают осмыслить более глубоко настоящие причины новой советской охоты на ведьм и превращения евреев во внутренних врагов. В Советском Союзе мало кто сомневался, что в действительности речь шла о преследовании не столько влиятельных деятелей науки и искусства, сколько евреев в целом, до того считавшихся самым лояльным из советских национальных меньшинств.

Антиеврейские лозунги позднесталинского периода парадоксальным образом напоминали обвинения ультраправых, хотя советская власть формулировала свой антисемитизм в классовых понятиях (интеллигенция), а русские эмигрантские публицисты — в понятиях расовых (евреи). Еврейские интеллигенты изображались в советской пропаганде в обличье вредоносных паразитов, замаскированных шпионов на службе западных разведок и угодливых слуг международной сионистской буржуазии. Они предательски скрывают свое происхождение под русскими псевдонимами. Советские граждане должны раз и навсегда разоблачить этих врагов народа, сорвав с них маску притворства и лицемерия.

Режим успешно справился с этой задачей. Были арестованы члены Еврейского антифашистского комитета, проведены массовые чистки научноисследовательских институтов, откуда изгнали специалистов еврейского происхождения. Из государственных учреждений поувольняли служащих с пятой графой, по всей стране поразгоняли еврейские театры и издательства, а затем втихаря расстреляли выдающихся идишских писателей. В разгар ареста кремлевских врачей-евреев, будто бы планировавших отравить — и якобы отравивших — высших руководителей Советского государства, страна готова была взорваться полномасштабными погромами.

Послесталинское руководство осудило откровенно антисемитскую кампанию 1940-х и начала 1950-х гг. и реабилитировало жертв репрессий. Тем не менее в период расцвета послевоенный сталинский режим стал напрямую ассоциироваться с государственным антисемитизмом. Более того, эпоха гонений на безродных космополитов сделала всенародным достоянием все те ультраправые клише, которые до того либо не осознавались как откровенно расистские, либо отвергались как националистические. Недавно рассекреченные надзорные дела прокуратуры о низовой крамоле свидетельствуют о глубоко укоренившихся расовых предрассудках среди простых советских граждан на всех ступенях общественной лестницы.[191]

После 1950-х гг. антисемитизм приобрел широкое хождение в среде советской правящей и культурной элиты. Будучи учениками сталинских ретроградов, в 1940–1950-е гг. коммунистические лидеры в Высшей партийной школе (от комсомольского вождя Семичастного до партийного лидера Горбачева) впитывали антисемитские идеи вместе с основами коммунистического воспитания.[192] Разделившись на сталинистов и антисталинистов во время хрущевской оттепели, различные партийные группировки продвигали свою идеологию, активно используя средства массовой информации. Антисталинисты проталкивали либерализацию, оказывая покровительство таким журналам, как «Новый мир», «Юность» и «Дошкольное образование». Твердолобые же избрали им в противовес такие журналы, как «Молодая гвардия», «Наш современник» и «Москва», превратив их в платформу националистически настроенных партийных группировок, известных как неформальная «Русская партия».

Покуда либералы развенчивали сталинизм и восстанавливали ленинские партийные нормы, сталинисты устраивали публичную порку литераторам еврейского происхождения ради «продвижения интересов титульной нации».[193] При этом партийные либералы пользовались марксистской терминологией и ссылались на классические марксистские сочинения; их противники пользовались терминами: государство, нация, раса.

Вырядив идею русской исключительности в одеяния советского патриотизма, ксенофобски-националистические литературные журналы, с одобрения партийных идеологов-сталинистов, в период между 1971 и 1981 г. удвоили тираж. Редакционные комитеты этих журналов — и круг их авторов — упражнялись в различных формах национализма и ксенофобии, даже не заботясь о том, чтобы представить их читателю как идеологически приемлемую классовую борьбу. Мы найдем в этих журналах литературные эксперименты по всему ультраправому спектру — евразийство, арианизм, расизм, неопозитивизм, социальный дарвинизм, руссоцентризм, русский националистический этатизм, ксенофобию и антисемитизм. В течение 20 лет до прихода к власти генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова они пользовались неслыханной свободой слова, практически недоступной журналистам-либералам. Впечатлившись терпимостью советских руководителей к названным журналам, ведущая французская советолог поставила «диссидентство» ультраправых под вопрос и предложила считать их неотъемлемой частью советского официоза.[194]

В брежневскую эпоху эти журналы срывали свою патриотическую злобу и самоутверждались за счет урбанизированной, западнической, либеральной интеллигенции, которую они по-прежнему изображали инородчески-еврейской по происхождению. «Наш современник» и «Молодая гвардия» провоцировали широкое обсуждение мифологизированной русской истории, представленной в примитивных расово-националистических понятиях. Такая история оказалась особо привлекательной, поскольку отвергала официальные марскистско-ленинские модели государства. В этом же идейном ключе работал и ксенофобский еженедельник «Литературная Россия», и журнал «Огонек», и «Роман-газета», массовое издание, печатавшее прозу (согласную с линией партии) тиражом в 3–4 млн экз.

Эти периодические издания сформировали особый вид государственной пропаганды, который позволил партийным идеологам манипулировать массовым сознанием и изобретать новых врагов народа преимущественно по национальному признаку. Партийные сталинисты мастерски использовали антисемитские мотивы в средствах массовой информации. С их помощью возрождалась в общественном сознании память о светлых позднесталинских годах, косвенно, задним числом, одобрялись жесткие антисемитские мероприятия зрелого Сталина, тихой сапой проводилась реабилитация культа личности, развенчанного партией при Хрущеве. Немаловажно, что ползучий антисемитизм позволял перенаправить гнев советских граждан со все более беспомощного партийного руководства и дряхлеющей экономики на интеллигенцию и евреев.

В свою очередь легализовавшиеся теперь литературные консерваторы принялись за решительное перевоспитание партийного руководства среднего звена в духе национализма, ксенофобии и русской исключительности. Практически все сплошь публикации «Молодой гвардии» и «Нашего современника» (от литературной критики и поэзии до философских очерков и прозы) были пропитаны ультраправой профашистской и расистской идеологией. Во главу угла были поставлены попытки объевреить русскую революцию вообще и русский либерализм в частности. В противовес вымышленным еврейско-либеральным они выдвинули новые почвеннически-расовые ценности.

Возьмем, к примеру, псевдоисторический роман Валентина Пикуля «У последней черты» о Григории Распутине и последних годах Российской империи («Наш современник», 1979, №№ 4–7). Манипулируя историческими и псевдоисторическими фактами в угоду читателю, Пикуль считает причиной упадка и гибели старого режима международный заговор грязных сионистов против русской монархии. Вадим Кожинов, тонкий знаток литературы и выученик русского философа и гуманиста Михаила Бахтина, опубликовал в «Нашем современнике» в высшей степени спорный очерк о Достоевском, в котором сочувственно высказался о ксенофобии Достоевского, поддержал мысль Достоевского о превосходстве славянского духа и особо подчеркнул арийский характер великой русской литературы, о чем говорил Достоевский в своей программной речи на открытии памятника Пушкину.

Регулярно публиковавшийся в «Нашем современнике» и «Молодой гвардии» поэт Станислав Куняев, пророк «добра с кулаками», выказывал открытое презрение к таким человеческим чувствам, как подлинная дружба и беззаветная любовь, восхваляя, в противопоставление им, власть стихий и физическое насилие. Выбрав другой литературный журнал, Татьяна Глушкова опубликовала свое печально знаменитое эссе о «Моцарте и Сальери» Пушкина. Моцарта она представила человеком творческой интуиции, глубоко народным, стихийно мыслящим и творящим, иррациональным безумцем, своего рода одержимым и, следовательно, «нашим» русским гением. В то же время Сальери оказался рационалистом и скептиком, холодным интеллектуалом и потому убийцей. Ничего исконно русского в нем не было.[195] Особенно же важен в этом контексте историко-философский роман Владимира Чивилихина «Память», где подчеркивается превосходство русского духа, отрицается какое-либо иноземное влияние на формирование русской нации и где Древняя Русь изображается колыбелью индоевропейских ариев.

В брежневском СССР всем тем, кто жаждал ультраправых откровений, предоставлялся широкий набор легально опубликованных источников. Интеллектуалы, искавшие исторических сенсаций, могли черпать их в трудах русских историков и этнологов-неоромантиков, таких как Лев Гумилев. Сын Анны Ахматовой и Николая Гумилева, выдающихся поэтов Серебряного века, Лев Гумилев уникально интерпретировал историю Киевской Руси, представив ее борьбой славянской государственности с паразитическим, недолговечным Хазарским каганатом, кочевая элита которого еще в конце VIII в. приняла иудаизм. В отличие от славянских племен с их высокопродуктивным синтезом этнических групп, племенные иудеи-хазары, предполагаемые прародители ашкеназских евреев, представляли особую опасность для приютивших их племен.[196]

Для интересующихся древним периодом русского православия имелся в распоряжении Владимир Солоухин, одаренный писатель-почвенник и один из главных редакторов «Молодой гвардии». В стране, где позитивное обсуждение религии и религиозности считалось религиозной пропагандой и преследовалось по закону, Солоухин безбоязненно рассуждал о своем богатом опыте собирательства православных икон (Москва, 1969, № 1).

Любители высокоинтеллектуальной литературы обращались к Валентину Катаеву, исключительно одаренному стилисту, изобразившему в блистательном антисемитском романе «Уже написан Вертер» революционную Одессу. Примечательно, что роман был опубликован некогда либеральным «Новым миром» (1980, № 6), скатившимся на умеренно консервативные, ксенофобски-охранительные позиции. Катаевские главные герои, чекисты — сплошь евреи. По Катаеву получается, что только один идишистский еврейский плебс составлял боевое радикальное крыло большевистской партии и потому был целиком и полностью ответственен за уничтожение одесской русской элиты и разрушение южнорусской культуры.

Круг чтения русских ксенофобов обнаруживает их прекрасное знакомство с классикой русской антисемитики. Некоторые из них добрались до самого Шульгина, который коротал последние жизни годы во Владимире, недалеко от Москвы, после того как был арестован в Белграде, отбыл срок в ГУЛАГе и был амнистирован в 1956 г. Илья Глазунов, партийно-правительственный живописец и пользующийся самым высоким покровительством доморощенный дуче отечественных монархистов и шовинистов, рекомендовал своим прихожанам книгу Дикого «Евреи в России и СССР».[197] Другие ультраправые вновь открывали для себя Меньшикова, Бутми и Нилуса.[198] Встревоженный ползучим антисемитизмом и ксенофобией среди русских интеллектуалов, особенно ощутимыми среди разочаровавшихся в марксизме, отец Александр Мень писал в те годы о бесчеловечности и жестокости, которые разжигают «Протоколы сионских мудрецов». Либерально мыслящий православный священник, о. Мень письменно и устно давал отповедь антисемитским мифам, получившим широкое хождение в его непосредственном православном окружении.[199]

Пока высоколобые охранители развлекались шовинистической литературой, миллионы рядовых жителей СССР придумали иное противодействие лживому режиму. Этим противодействием — и одновременно неким способом примириться с режимом — стал городской фольклор: на грани пошлости частушки; подернутые легким националистическим флером белогвардейские песни; уводящие подальше от действительности эротические романсы; и, наконец, политические анекдоты на любой вкус. В 1960–1970-е гг. едва ли не повсюду, от первых классов школы до взрослых пьяных застолий распевали песенку с припевом «Евреи, евреи, кругом одни евреи», с ее неотразимыми аллитерационными рифмами и легко запоминающимся глубоко фольклорным ритмическим рисунком. В одной из строф евреем в насмешку именуется французский культовый антигерой («Говорят, что Фантомас / Тоже из еврейских масс»), в другой строфе им оказывается вождь мирового пролетариата: «Кто поверит, что не жид / В Мавзолее лежит?»[200]

Антисемитские анекдоты о революции были невероятно популярны среди советских граждан независимо от социальной или национальной принадлежности. Даже не зная о еврейских корнях Ленина, советские евреи, не без самоиронии, изображали Политбюро ЦК как компанию религиозных евреев, «наших» большевичков. Когда заседание подошло к перерыву, Троцкий отсчитал 10 евреев в комнате, затем указал на Ленина и произнес на смеси корявого русского и идиша: «Если дэр дозикер гой выйдет вон, мы заимеем миньен и сможем помолиться минхэ». Иными словами, если этот нееврей Ленин соизволит покинуть помещение, у нас будет (предписанный традицией) кворум в десять человек и мы сможем прочесть послеполуденную молитву. Хотя в этой шутке Ленин, в отличие от всего остального Политбюро, не еврей, тем не менее Ленин представлен членом партии, во всем зависящим от своих еврейских товарищей, душой и телом преданных делу иудаизма.

Такого рода насмешки были не такими уж безобидными. В них принималось как само собой разумеющееся, что руководство большевистской партии было еврейским, а сами традиционные евреи революционны по сути. Так что вопрос был не в том, являются ли эти шутки антисемитскими: они были нацелены на осмеяние официальной пропаганды, игнорирующей этнонациональные противоречия в обществе и прикрывающей их фиговым листком классовой борьбы. Евреи, воспринимавшиеся как нелояльное и маргинальное национальное меньшинство, все глубже осознавали, что их вклад в дело революции вычеркнут из советских исторических анналов, и пытались возместить это антисемитское по своей сути умолчание хотя бы в юмористическом изложении исторических событий.

В одном из многочисленных анекдотов такого рода чекист вызывает одесского еврея, очень похожего на Ленина, и приказывает ему сначала сменить характерную жилетку, затем избавиться от легко узнаваемой кепки и, наконец, сбрить бородку, чтобы ничто в нем не напоминало Ильича. Еврей нехотя соглашается, но при первой возможности спрашивает чекиста: «Ну, допустим, батенька, бороденку я сбрею, а мысли куда девать прикажете?» Здесь точно схвачена реакция населения на лживую официальную историю партии: мол, только у хитрого одесского еврея могут быть черты лица, повадки и мысли, точь-в-точь повторяющие ленинские. После падения коммунизма эти анекдоты с националистической окраской перекочевали в популярные книги по истории и теперь уже приняли откровенно антисемитский характер.[201]

Разрыв между неофициальной этнонациональной и официальной классовой идеологиями был примером глубоко дуалистического, двойственного — или, как определила ведущий американский советолог, «манихейского» строения советского дискурса об идентичности.[202] Каким бы ни был уровень откровенной ксенофобии в средствах массовой информации, литературе и фольклоре, партия хранила верность классовой фразеологии. Евреи, готовые к отъезду из СССР, воспринимались партийными и профсоюзными органами как предатели родины, готовые променять счастливую жизнь под советским солнцем на сомнительные преимущества насквозь прогнившего капитализма. Еврейские диссиденты, распространители самиздата или учителя иврита приравнивались судебными инстанциями к хулиганам, агентам иностранных разведок, религиозным агитаторам или просто к мелким уголовникам, то есть оказывались на языке уголовного кодекса изгоями, отвергшими созидательную жизнь советских граждан и опорочившими коммунистическую идеологию.

Режим использовал размытые классовые понятия, пытаясь скрыть от широкой общественности, кто же на самом деле все эти предатели родины, в действительности отмеченные ярко выраженной национальной принадлежностью: евреи, желающие покинуть страну; украинские диссиденты и активные защитники прав человека, протестующие против насильственной русификации; русская «гнилая интеллигенция», требующая либерализации общества; православные активисты; отказники-сионисты и преподаватели иврита. Кремль способствовал принятию резолюции ООН № 3379, приравнявшей сионизм к расизму, и заявил во всеуслышание о своем антисионизме, заклеймив Израиль как мелкобуржуазного прихвостня дяди Сэма, который держит под гнетом борющуюся за свободу молодую палестинскую демократию. Падение СССР ясно продемонстрировало, что марксистский понятийный аппарат оставался на всем протяжении послевоенного периода набором пустых пропагандистских словес, за которыми скрывалась могучая русопятская ксенофобия советского официоза.

В свете расистских страшилок

Крушение СССР отвратило многих от проблематичного и оторванного от реальной действительности марксизма и обратило к националистическому и этноцентричному мировоззрению. В 1990-е гг. Шульгин, Дикий и Меньшиков вышли в многотиражных книжных изданиях, как легальных, так и пиратских. В отличие от других рептилий русского антисемитизма бейлисовского периода, Меньшиков вошел в традицию русской охранительной мысли как выдающийся национальный журналист, предельно честный русский патриот, беспокоящийся о судьбе своего народа, миролюбивый мыслитель и православный праведник, злостно убитый евреями из ЧК. Сергей Нилус, в свое время опубликовавший «Протоколы», ныне оказался, благодаря публикациям в освященной церковью ксенофобской прессе, выдающимся православным старцем, без двух минут святым. Увидев, какое чудесное поле деятельности открылось для ультраправой идеологии, западные неофашисты, отрицатели Холокоста и расисты всех мастей ринулись в Российскую Федерацию проповедовать и агитировать, а вновь легализованные ультраправые приняли их с распростертыми объятьями.

Так в Москве появился Дэвид Дюк из Ку-клукс-клана. Причем Александр Проханов, много публиковавшийся в «Нашем современнике» и «Молодой гвардии», а ныне издающий сталинистскую, ксенофобскую и расистскую газетенку «Завтра», всячески помогал Дюку в его российской поездке и организовал его презентации в Музее Маяковского в самом центре Москвы. К тому времени советский официоз благополучно похоронил Маяковского как утопического интернационалиста, отбросил его гейнеобразную иронию, запретил рассуждения о его футуристической образности и исключил из маяковского дискурса любые упоминания о Лиле Брик, литературной даме еврейского происхождения, которая при жизни вдохновляла Маяковского, а после его кончины убедила самого Сталина сделать Маяковского великим советским поэтом.

Советская литературная критика превратила Маяковского в певца социалистического строительства и глашатая пролетарского государства. Ему возвели громадный музей рядом с Лубянкой. Но этого было недостаточно: теперь еще пригласили белого рыцаря международного расизма выступить с лекциями в его музее. Повернувшись спиной к плакатам и книгам Маяковского (на некоторых из них — Лиля Брик анфас), Дэвид Дюк завораживал слушателей, преимущественно молодых людей, своими страшилками о евреях, контролирующих масс-медиа в США, навязывающих американцам свои россказни о несуществующих еврейских страданиях во время Второй мировой войны и с большим успехом манипулирующих общественным мнением. Похоже, он всем понравился, и его снова пригласили с лекциями в Музей Маяковского.

Парадоксальным образом «иностранцы» прижились в среде русских ультраправых — и вот почему. Дюк, с их точки зрения, убедительнейше доказал, что даже в либеральной Америке люди озабочены еврейским заговором. Дикий нарушил семидесятилетний запрет на обсуждение ведущей роли некоего национального меньшинства в истории России; то обстоятельство, что его труды появились на Западе, укрепило доверие к нему со стороны антикоммунистически настроенной интеллигенции. В свою очередь и Шульгин дал определенный ответ на вековые историософские вопросы: что произошло и кто виноват. В конечном счете, такие публицисты, как Меньшиков, послужили спасению репутации старой доброй России. В падении великой империи винить надо было не насквозь прогнившее и бездарное самодержавие, а инородцев-евреев. Эта мысль в середине 1990-х г., в эпоху чудовищной инфляции, экономического кризиса и новоявленных олигархов еврейского происхождения, находила в Российской Федерации широкий отклик.[203]

Ставшие доступными расистские сочинения изрядно подковали русских ксенофобов, простимулировали очередные их попытки переписать советскую историю и помогли им создать новую антикоммунистическую русскую историографию — популярную паранауку.[204] После того, как в 1990-е гг. были опубликованы взбудоражившие общественное мнение статьи Штейна, Цаплина и других о Бланках, Солоухин заявил, что для понимания русской революции ключевым моментом является национальность Ленина.[205] Солоухину хватило одного указания на еврейские корни Ленина, чтобы выдать его за доподлинного еврея и объяснить с этой точки зрения, почему Ленин ополчился против матушки-Руси. Вслед за Мариэттой Шагинян и Михаилом Штейном Солоухин ссылается на свидетельства о крещении Абеля и Израиля, категорически отвергает какую бы то ни было роль крещения в жизни семейства Бланков, которых никаким христианством не исправить. Иными словами, Солоухин четко повторяет положения Вильгельма Марра, придумавшего термин «антисемитизм»: крещение не в состоянии исправить врожденные вывихи семитской расы. Выкрест в четвертом поколении — все равно иудей, буде он даже во Христе.

Солоухин-расист отлично знал, что для объяснения самых сложных загадок истории достаточно обнаружить в историческом деятеле еврея. А если еврея недостаточно, он из кожи лезет вон, чтобы восполнить этот пробел. Так Солоухин всерьез обсуждает, еврейка ли Анна Ивановна Гроссшопф, венчанная жена православного Александра Дмитриевича Бланка. Мать Ленина Марию Александровну (православную во втором поколении, родившуюся в православной семье) он называет Марией Израилевной, присовокупляя отчество, которого она никогда не носила. Он заявляет, что «в Марии Александровне (а вернее сказать, в Марии Израилевне), в матери Ленина, не было ни одного грамма русской крови». И что в ней или «50 проц. еврейской крови… или Мария Александровна чистокровная, стопроцентная еврейка».

Затем Солоухин обращается к довольно туманной истории отца Ленина калмыцкого происхождения и устанавливает как несомненный факт, что Илью Ульянова отличал особый речевой недостаток: он картавил! А поскольку в русской культурной традиции картавость обычно связывают с интеллигентами-инородцами или евреями, Солоухин задается саркастически вопросом: «А много ли вы встречали грассирующих калмыков?» Таким любопытным образом Солоухин устанавливает, что не только мать Ленина, но и его отец были евреями, и оба эти факта большевики, разумеется, старательно скрыли. Так что, подытоживает выдающийся ум Солоухин, хотя сам Ленин был русским в смысле языка и культуры, духовно он был все-таки чистокровный иудей.

Изуверская логика Солоухина была столь же шокирующей, сколь и неопровержимой. В своих генеалогических разысканиях Солоухин опирается и на психологию, не менее расистскую. Пусть Пушкин абиссинского происхождения, а Лермонтов шотландского, но они все же любили Россию, тогда как еврей Ленин ее ненавидел. Его так называемая «диктатура пролетариата», основа основ революционной власти, была ничем иным, как олигархической властью мелкобуржуазного еврейского сброда. Казнивший без жалости, суда и следствия, Ленин истребил русскую интеллигенцию, «дворянство, духовенство, купечество, крестьян». Он несет личную ответственность за уничтожение таких великих русских поэтов, как Николай Гумилев и Александр Блок.[206]

Это человеческое существо — Ленин — было воплощением зла, злобным ненавистником всего русского, моральным извращенцем, поклонявшимся абсолютной власти и одобрявшим самый лютый террор. По глубочайшему убеждению Солоухина, таковы главные свойства еврея вообще. Если в человеке можно найти все эти качества, от злобной антирусскости до кровожадности, значит, он еврей, дьявол во плоти. У Солоухина не было ни тени сомнения, что Ленин еврей, и в своей книге он исходит из этого постулата, даже не утруждая себя дополнительными разъяснениями. На каком бы языке они ни говорили, утверждает Солоухин, к какой бы культуре ни принадлежали, евреи по сути лжецы, убийцы, безбожные циники и террористы. Все эти качества присутствуют у Ленина. Следовательно, он еврей.

Ленин у Солоухина, как и его еврейские сотоварищи Ярославский и Троцкий, чудовищный лгун, манипулировавший фактами в зависимости от мгновенной политической выгоды. Русская революция, этот всепоглощающий обман, вылеплена по его образу и подобию. Ленин, по Солоухину, знал, что марксизм обречен, и все-таки использовал его как средство захвата власти, единственное, что заботило его самого и его еврейских друзей. Солоухинская версия русской революции поражает простотой и изящностью: это еврейское предприятие с еврейским Лениным во главе. В довершение картины Солоухин обсуждает поэтов, которые, подобно Михаилу Светлову, воспевали беспощадный революционный террор, и подчеркивает, что все они сплошь скрытые евреи. Свою книгу Солоухин заканчивает приговором Ленину и (по умолчанию) его споспешникам. Рано или поздно Ленин и его соратники-евреи ответят за все, что они натворили, то есть — за разрушение многострадальной Руссии. Евреев, призывает Солоухин, нужно судить — как нацию.

Единомышленники Солоухина, вроде Кожинова, полагали, что он недостаточно объевреил Ленина. После распада СССР Кожинов оставил литературную критику и обратился к большим историческим темам. На этом своем новом этапе он полностью дискредитировал гуманистическое наследие Бахтина, учеником которого себя считал. Сперва Кожинов поверхностно ознакомился с некоторыми источниками по истории восточноевропейских евреев, опубликованными как в России, так и на Западе. Затем он заявил, что проанализировал роль евреев в русской революции, преследуя самое искреннее намерение оставаться непредвзятым ученым. Кожинов, похоже, хорошо понимал, как непрост вопрос о еврейских корнях Ленина. Аккуратно изложив для читателей историю семьи Бланков и подчеркнув значение русской православной культуры в воспитании Ленина, он усомнился в том, что еврейская генеалогия Ленина так уж важна для понимания русской истории.

В отличие от других авторов ультраправого толка, Кожинов писал живым выразительным языком. Ему удалось умело нейтрализовать ожидания всех тех, кто подозревал его в ксенофобских предубеждениях.[207] Кожинов высоко оценил многотрудную работу большевиков по восстановлению русской государственности и возрождению военной мощи России. Он вполне обоснованно заметил, что беспощадная жестокость и грубый террор были характерны и для Сталина, и для Бухарина, и для Рыкова, и для Троцкого, не говоря уже об НКВД и русском крестьянстве. Он отверг представление, будто террор в России был еврейским: евреи-революционеры не отличались жестокостью от остального общества. Он указал, что в 1930-е гг. Сталин привнес в социалистическую революцию русоцентризм, вытеснив левацкие интернационалистские идеи 1920-х гг., и попутно расправился с носителями этих идей. Мало того, Кожинов позволил себе заметить, что евреи сыграли в некотором смысле положительную роль в революции.[208]

По Кожинову, всякая революция нуждается в иноземцах, чужаках, годных для грязной работы.

После Февральской буржуазной революции 1917 г., которую Кожинов без обиняков называет масонской, России очень нужен был такой чужак, готовый выполнить эту работу. В результате буржуазной (читай — масонской) революции страна оказалась на краю пропасти. В октябре того же года на выручку пришли чужаки-евреи. Они затопили Россию кровью, обуздали бунтующую страну, учредили диктат террора и вымостили дорогу к власти всем тем русским деятелям, кто со временем отстроит Россию и возродит ее имперское величие.

Не без скрытого сарказма Кожинов замечает, что русским никогда бы не удалось совершить то, что сделали евреи. Проще говоря, русские не смогли бы действовать столь же безжалостно по отношению к собственному народу. А чужаки, все эти инородцы, еврейские революционеры-спасители, и хотели, и могли, поскольку Россия и русский народ для них ничего не значат. Пришедшие после 1917 г. к власти евреи были законченными циниками и лицемерами, у них не было и не могло быть никаких нравственных ценностей. Они презирали русскую культуру, попирали традиционные ценности русского народа, ничего не смыслили в русской морали и нравственности и охотно прибегали к жесточайшему насилию, защищая свою власть. Вот почему, считал Кожинов, их так много было в органах госбезопасности.

Отстаивая свои взгляды, Кожинов манипулировал в высшей степени недостоверными фактами о присутствии сотрудников еврейского происхождения в Совнаркоме, в Политбюро ЦК партии и в особенности в НКВД. Факты он заимствовал у Дикого; концепцию разработал свою. Кожинов утверждает, что для понимания больших партийных чисток следует принять во внимание, как много было евреев на высших государственных постах. В 1930-е гг. страна отвернулась от левацкого интернационализма и обратилась к исконным русским ценностям. К этому времени евреи уже сыграли свою роль в революции. В них больше не было надобности. Поэтому они с самоубийственным хладнокровием помогли убрать самих же себя с политической сцены. Большие чистки обозначили тот самый период, когда еврейские правящие элиты самоликвидировались, попеременно исполняя роль то палачей, то жертв. Иными словами, 1937 год — не сталинский террор, а еврейский. Объективная постреволюционная закономерность. Вот тогда на сцену и вышли простые русские государственные мужи и партийные функционеры и взяли власть в свои руки.[209]

Проницательный Кожинов отмечает несколько моментов. Да, в результате чисток к власти пришла новая, преимущественно русская элита. Верно, чистки знаменовали собой полный и решительный отход от интернационалистской революционной идеологии. В то же время правый поворот 1930-х гг. имел множество переменных и был вызван к жизни различными факторами, включая такие, как этнонациональный. Свести такой процесс, как чистки, исключительно к необходимости отстранить евреев от власти, как это делает Кожинов, значит унизить, огрубить и опошлить важнейший исторический момент в эволюции СССР. В результате сложнейший исторический феномен объяснялся лишь одной причиной: евреями.

Однако Кожинов не вычеркивает евреев из анналов русской истории. Наоборот, он гостеприимно привечает их — как враждебных ей пришлых инородцев. Он возрождает старые ксенофобские представления о русской истории как о столкновении мирового еврейства и русской государственности. Впрочем, у Кожинова эта тема обретает новый поворот. Будучи по природе своей злом, евреи, тем не менее, сыграли положительную роль в истории государства российского, которое аккурат в этот момент нуждалось в их презрении, ненависти и жестокости. Кожинов постулирует: евреи сыграли положительную роль в русской революции не из-за каких-то особых этнокультурных, политикоэкономических и общественно-исторических условий русско-еврейской жизни. Они выполнили грязную работу по устранению буржуазно-масонской власти, поскольку обладали особыми национальными качествами: они были безродными чужаками, народом с племенной ненавистью, русофобами, прирожденными террористами, поклонниками насилия. Ленин, по Кожинову, знал об этих природных качествах евреев и удачно пользовался ими в своих политических целях. Однако, великодушно признает Кожинов, Ленин все-таки был русским.

Подобной точки зрения придерживался и Александр Солженицын. В своей широко известной (и глубоко не понятой) книге «Двести лет вместе» он излагает историю русско-еврейских отношений. Солженицын подробно воспроизводит лживые, безосновательные и ультраконсервативные представления о евреях, которые были до него выработаны Меньшиковым, Диким и Шульгиным. «Двести лет вместе», как и «Красное колесо», следует читать не как историческое, но как цельное художественное повествование об антигероях, которые вместе с русскими левыми разрушают старую добрую Россию. Солженицын вторит Шульгину, однако несколько «сластит пилюлю», дополняя инвективы своего предшественника собственными глубокомысленными наблюдениями над этнонациональной историей России. При этом он так удачно дурачит читателя, что даже самые непредвзятые его критики не преминули похвалить его за объективность.

Солженицын согласен с тем, что Ленин — метис, в котором соединилась шведская, немецкая, калмыцкая, чувашская и еврейская кровь (русская отсутствует в этом списке, и не без причины). Духовно Ленин чужд России, но мы, русские, утверждает Солженицын, не должны его отвергать.[210] Несмотря на это смешение кровей, заявляет автор, Ленина следует включать в русскую историю как враждебного русским чужака и наряду со всеми другими враждебными чужаками, евреями, которых также негуманно вычеркивать из анналов. По сравнению с Меньшиковым и Кожиновым, Солженицын подходит к русской революции с весьма умеренных позиций. О чем они заявляют открыто, он рассыпает намеками. Но имеет смысл задаться вопросом, отличается ли чем-нибудь его кажущийся умеренным подход от их откровенно расистского.

Кожинов и Солженицын слишком сложны для массового читателя, нуждающегося в менее изысканных ответах. Такие ответы мы найдем у Акима Арутюнова, технократа, не гуманитария, не отягощенного знаниями отечественной истории и лишенного профессиональных предрассудков. Арутюнов составил двухтомную биографию Ленина. Именно «составил», поскольку для своего сочинения Арутюнов беззастенчиво позаимствовал сведения из нескольких десятков научных публикаций о родословной Ленина (вместе со ссылками на архивные источники, которых сам никогда в жизни не видел) и щедро пересыпал краденые сведения собственными расистскими интерпретациями.

Отец Ленина у Арутюнова — настоящий русский человек. Илья Ульянов, бескорыстный народник, занят у него исключительно заботами о просвещении русских людей. Самоотверженный энтузиаст, он полностью отдавался своему призванию и потому мало посвящал времени собственной семье. В то же время еврейская мама Ленина унаследовала наихудшие иудейские черты Мошко Бланка. Пока ее муж инспектировал народные школы и ездил по губернии, воспитание детей полностью лежало на ней. Именно под ее разлагающим влиянием дети Ульяновых выросли революционерами, террористами, цареубийцами, мятежниками и антихристами.[211]

Особую популярность эта концепция получила благодаря Олегу Платонову, плодотворному графоману из среды русских ультраправых. Будучи автором нескольких десятков книг по русской истории, построенных по одной и той же схеме, восходящей к «Протоколам сионских мудрецов», он широко пользуется в своих писаниях фальшивыми документами, лживыми атрибуциями и несуществующими источниками. Вольно списывая у своих наставников, от Бутми до Кожинова, он даже не упоминает об их значительном вкладе в становление прикладного антисемитизма. В первое десятилетие XXI в. его книги ориентировались на широкого читателя: они выходили в ярких обложках, отличались крупным шрифтом и большим расстоянием между строками. Русская православная церковь поручила Олегу Платонову составить Энциклопедический словарь русской цивилизации (разумеется, предварительно исключив всех инородцев) и наградила его за выдающийся труд.

Любую историческую тему Олег Платонов превращает в столкновение и борьбу евреев с русскими. Все, что не вписывается в эту борьбу, он упускает, дескать, это не русская история. По Платонову, первая российская Дума была созвана благодаря иудео-масонскому вмешательству. Еврейский капитал создал предпосылки для революции в России. Все европейские правительства в начале XX в. (включая российское) были сплошь еврейскими, все революционеры — евреями, да и сама революция была еврейской. Не только «Протоколы сионских мудрецов», но также и все литературные источники, которыми вдохновлялись фальсификаторы «Протоколов», в том числе «Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье» Мориса Жоли, были созданы евреями. Ленин и Троцкий воплощали еврейский интернационал, а Сталин и Молотов — русскую государственность.[212] Олег Платонов смело предлагает забыть об эвфемизмах: посткоммунистическая Россия переживает национальное возрождение, ложные понятия отвергнуты и открытая схватка православной Руси с заговорщиками-Бланками вышла на апокалиптическую прямую.

Несомненно, Кожинов тоньше и глубже, чем Солоухин, Солженицын осторожнее Дикого, и все они вместе более глубоко мыслят (и лучше пишут), чем Меньшиков и Олег Платонов. Но все они в унисон отвергают социоэкономические понятия и предпочитают националистические. Все они представляют русскую революцию делом еврейских рук. Все они говорят «еврей», а подразумевают «инородец» и пользуются эпитетом «еврейский» чтобы сказать «лживый» и «дьявольский». «Русское еврейство» для них оксюморон. Какую бы роль ни играли евреи в русской истории, они к ней не имеют отношения. А если все-таки имеют, то исключительно как враги русского народа и чужаки на русской почве, чуждые русскому духу.

Так что не важно, был ли Ленин евреем: евреями были большевики, а Ленин — их отцом-наставником. Ультраправым Ленин понадобился только для того, чтобы перечеркнуть вклад евреев в русскую историю и культуру. Они изобрели еврейского Ленина, чтобы отделить великие исторические достижения России от Ленина и большевиков. Все эти ультраправые публицисты заявляют, что с осуждением относятся к физическому насилию по отношению к евреям: возможно, только в этом вопросе их читатели и поклонники из посткоммунистических ультраправых движений с ними не вполне соглашались.[213]

Настраивая читателя против восприятия собственной культуры и истории как сложного феномена, созданного представителями различных этнических групп и национальностей, русские консерваторы потерпели полное фиаско, поскольку продемонстрировали элементарную неспособность объяснить свою культуру и историю. Их ксенофобия и антисемитизм (разного уровня таланта и различной значимости) не позволили им ни создать целостную модель русской истории, ни объяснить феномен русской революции. Они всегда и везде нуждались в евреях и еврейском Ленине, на которых — в силу отсутствия иных теорий — взваливали весь груз исторической ответственности. При этом первичным для них оказалось происхождение Ленина, а не ленинские дела и поступки. Русская история в их сочинениях — неподвижный, статичный, непрерывно воспроизводящий самое себя миф с его злопыхателями-евреями, вечно противостоящими добру русской государственности. С нашей скромной точки зрения, русская история тем и интересна, что никогда не была неподвижной, статичной и повторяющейся.

На все это можно возразить, что русские писатели-консерваторы от Меньшикова и Шульгина до Кожинова и Солженицына не умеют мыслить критически; нам представляется, что они не умеют мыслить исторически. Они называют себя русскими историками, полагая, что быть русским историком означает рассматривать и описывать отечественную историю на особый русский манер. Действительно, им удалось создать ксенофобскую, антисемитскую, имперскую страшилку, которую вполне можно считать русской, но вряд ли можно считать исторической. Вместо русской истории, богатой, разнообразной и сложной, они произвели на свет (вернее, воспроизвели) убогий, бесконечно скучный и пресный миф.

Прекрасно ориентируясь в том, как лучше использовать средства массовой информации, они попытались донести этот ультраправый пропагандистский миф до самого широкого читателя и с успехом выполнили свою задачу. Интернет, многочисленные популярные книжки по истории и церковные средства массовой информации постоянно представляют Ленина-Бланка как универсальный ответ на все загадки русской истории. В результате побасенка о еврейском Ленине перекочевала из гостиных проповедников национальной чистоты и патриотов крови и почвы на улицы провинциальных русских городов. Недавно активисты из антисемитской группы нацистского толка, говорят, звали на свою неформальную встречу у Музея Ленина. Площадка перед музеем В.И. Ленина на жаргоне ультраправых националистов — «у Бланка».[214]

В отличие от этих доморощенных расистов, для русских историков еврейские предки Ленина — забавный эпизод, мало что меняющий в Ленине как личности или в понимании особенностей русской революции. Услышит ли их голос российская улица, как услыхала она голос русских националистов, — совсем иной вопрос.