XIX. Образ Педро Жестокого во французской литературе

XIX. Образ Педро Жестокого во французской литературе

В то время, когда Дель Посо пишет и публикует в Испании «Защиту короля Педро», во Франции два драматических автора, разные по своей известности, разрабатывают образ того же персонажа. Судя по всему, этот герой и их привлек возможностью обвинить дворян в высокомерии, а духовенство — в незаконном присвоении чужих территорий.

Нет никаких указаний, что такое совпадение объясняется связью между ними, неким общим замыслом, следы которого можно безуспешно искать в предисловии, посвящении, переписке. Однако сложно представить, что легенда о Педро Жестоком пересекла Пиренеи лишь по воле случая, а популярность, которой она пользовалась тогда на полуострове, не повлияла на выбор сюжета, который сам по себе вряд ли мог заинтересовать французское общество. Но с уверенностью можно утверждать лишь то, что литература Франции и Испании развивалась тогда в одном направлении; их писатели очень тесно контактиро-вали друг с другом; в театре, как и в XVII веке, очень часто происходили заимствования и с той и с другой стороны, а иногда речь шла даже о плагиате. Более чем вероятно, что Белуа и Вольтер, поставив первый в 1772 году, а второй — в 1775 году трагедию о Педро Жестоком, черпали вдохновение в легенде, пришедшей из Испании, тем более что она отражала идеи, которые они разделяли.

Мы слишком увлеклись бы анализом, если бы стали комментировать пьесу Белуа, которая представляет собой всего лишь высокопарную компиляцию всего того, что до него уже сказали многие испанские авторы. Белуа — это псевдоним Пьера-Лорана Бьюрета, под которым ныне забытый драматург в 1750 году весьма скромно начал карьеру комического актера. Прославил его бурный успех «Осады Кале», и благодаря этому произведению он стал членом Французской академии, несмотря на насмешки Гримма. Зато потом ему в течение нескольких месяцев пришлось пережить холодный прием публики, которым она встретила его «Дона Педро Жестокого», трагедию из пяти актов в стихах, сыгранную всего два раза. Пьеса так и осталась бы неизвестной, если бы швейцарский издатель Вольтера не сделал в предисловии двусмысленного намека в ее адрес. Там, в частности, говорилось, что «известный автор "Осады Кале"», узнав, что Вольтер «что-то пишет на этот же сюжет», уступил ему дорогу и отказался ставить свою пьесу. Ясно, что такое высказывание не имело отношения к истине, но Белуа к тому времени уже был мертв и не смог это опровергнуть. В действительности оба произведения различаются в одном существенном моменте. В пьесе Белуа, несмотря на невероятное нагромождение исторического вранья, похвала в адрес Педро выглядит случайной, а героической фигурой является граф Трастамарский, из уст которого звучат великие заповеди:

Властителей душа народа выбирает,

А скипетр — дар свободный всех сердец…[11]

Вольтер меняет роли и, продолжая немного по-своему интерпретировать текст «своего благосклонного друга», повторяет, делая положительным героем короля Педро, а отрицательным — бастарда, более популярную легенду о «борце за справедливость». Это еще один повод для того, чтобы более пристально рассмотреть его пьесу.

Нужно ли настаивать на том, что «Дон Педро» Вольтера написан другими красками, чем «Дон Педро» Белуа? Отдавая дань модным шаблонам, можно даже сказать, что эта пьеса считалась бы одной из лучших, если бы ее удивительная историческая бездарность не поставила ее намного ниже пьес Кальдерона и Лопе, которые довольно ловко ограничились ссылками на хронику и отвели королю Педро только торжественную роль. У Вольтера же, напротив, король — «борец за справедливость» — определяет и подчиняет себе действие пьесы, главным героем которой он является, и поэтому кажется естественным, что автор решил четко обрисовать черты персонажа и воспользоваться своим влиянием историка, философа и критика, чтобы навязать свое представление современникам.

Так как два года спустя Вольтер умер, его «Дон Педро» не успел увидеть сияние рампы. Но Европа прочитала пьесу запоем, как читала все произведения, принадлежавшие перу блистательного гения эпохи. Поэтому можно считать, что легенда о короле Педро получила в этом произведении самое полное и торжественное признание.

Что касается мотивов, подвигнувших Вольтера оправдывать и защищать дона Педро, в чем французская литература не испытывала потребности, то они становятся понятными, если вспомнить о том периоде его жизни, когда была опубликована пьеса, и о его мировоззрении. Вольтеру было уже за восемьдесят. Лет десять тому назад он уехал в Ферне, где царил как патриарх просвещения и прогресса; туда спешили все новаторы, все реформаторы, все «противники» общества, чтобы получить из его уст одобрение или приговор; оттуда он защищал Калас, рыцаря де Ла Бара, Лалли-Толлендаля, вдову де Монбайли. Он порвал с двором и начал открытую войну с Церковью; он читал мораль государям, архиепископам, судьям; он высказывается обо всех процессах; он защищал всех, кто попал в немилость. Образ короля Педро стал для великого писателя и философа тем более заманчивой, поскольку из-за изгнания иезуитов из Испании несколько лет тому назад он не рисковал опечалить Карла III, нападая с критикой на папство и монахов.

Вступление к «Дону Педро», названное «Критической речью», явно принадлежит перу Вольтера. Оно дает представление о том язвительном настроении, в котором он писал свое произведение, что подтверждается его обращением к Да-ламберу, защитнику «Энциклопедии». В «Критической речи» отразились все составляющие легенды, оправдывающей Педро и обвиняющей его врагов: предательство бастардов, хитрость дю Гек-лена, продажность сеньоров, фанатизм церковников. Именно церковники чаще всего становятся предметом обвинения, силу и красноречие которого можно признать, даже не соглашаясь с ним.

«Графу Трастамарскому, — пишет он, — которого поддерживала Франция и ее кондотьер Геклен, доверили добиться от папы, двор которого находился в Авиньоне, а интересы были тесно связаны с интересами Карла Пятого, отлучения от Церкви брата Карла — Дона Педро, законного короля Кастилии, торжественно объявленного варваром и безбожником. Именно таковы были слова в приговоре, а самое странное, что повод для этого заключался в том, что у короля были любовницы, причина для анафемы столь заурядная, как и любовные приключения у всех отлученных и отлучающих. Оружие папы было тогда еще более опасно, чем сейчас… и феодальные сеньоры платили за него дорогую цену. Отвратительное образование, которое получали люди самых разных положений, делало из них свирепых дикарей, которых фанатизм бросал в бой против правительств. Самые бесчеловечные грабители приобретали репутацию святых, когда, умирая, они рядились в одежды проповедников или миноритов… Граф Трастамарский вернулся в Испанию с папской буллой в одной руке и со шпагой в другой… он должен был заколоть ударом кинжала своего брата короля, которого безоружным стерегли в шатре Геклена.»

«Не нужно удивляться, что историки приняли сторону победителя против побежденного. Те, кто создавал историю во Франции и Испании, были совсем не Тацитами, и такова уж слабость слишком многих людей пера, что низость их была не большей, чем низость придворных удачливого и преступного принца, но куда более длительной….

«…Почему дону Педро, законному правителю Кастилии, присвоили имя Жестокий, которое следовало бы дать графу Трастамарскому, убийце и узурпатору?»

«…У нас уже есть испанская трагикомедия, в которой Педро всегда называется Другом Правосудия, то есть тем именем, которое дал ему Филипп II».

Эта длинная цитата свидетельствует о том, что, решив написать «Дона Педро», Вольтер не просто поддался привлекательности драматической истории с любовной интригой. Под его грозным пером легенда о короле Педро, созданная его испанскими предшественниками, и идея, которую подал ему безвестный Белуа, стали не театральным средством, а политической целью.

Решающее значение, которое писатель с известностью Вольтера оказал для реабилитации Педро Жестокого, и роль, которую сыграет его версия в некоторых критических работах XIX века, как французских, так и испанских, говорят о необходимости более пристального анализа его труда. Мы сосредоточимся на двух основных моментах: на исторической ценности работы Вольтера и на ее последствиях.

Ошибки, неточности, анахронизмы, которыми изобилует «Дон Педро», тем более вызывают удивление, так как Вольтер — историк, а его трагедии, как правило, отнюдь не грешат этими недостатками. На это, конечно, можно возразить тем, что хроника Айялы будет опубликована только в 1780 году, то есть два года спустя после смерти великого просветителя. И Вольтер, вероятно, довольствовался сомнительным исследованием кандидата наук Дель Посо, объемная диссертация которого, опубликованная незадолго до этого, претендовала на то, что она основывалась на рукописи Айялы и по-своему ее истолковывала. А как же Марианна, Сурита, Фруассар? Возможно ли, что историк Вольтер не знал их трудов?..

Как бы то ни было, но нельзя так грубо извращать простые общеизвестные истины, как это было сделано в «Доне Педро». Мы приведем всего несколько примеров. Граф Трастамарский — гость своего брата, сцена происходит во дворце Толедо, в тот же самый день, что и битва при Монтьеле, а развязка сюжета происходит перед городскими воротами. Однако король и граф не встречались уже шесть лет; Монтьель находится в ста двадцати километрах от Толедо; Педро за несколько недель до своей смерти находится в Кармона, рядом с Севильей, а не в Толедо.

Что касается драмы при Монтьеле, ее описание, данное выдуманным персонажем Мендосом, — это самая удивительная фантазия, которую только можно придумать, естественно прославляющая короля Педро:

Обманутый величием его, Дон Педро гибнет,

С измученного скакуна поверженный герой…

Скользит и падает…

Благородный Гесклен его в свои объятья принимает.

Он утирает кровь его, оплакивает, утешает,

Ему с почтеньем служит и клянется честью…

Потом он графу Трастамарскому героя вверил.

О, Бог карающий, кто в это бы поверил?

О, низкий, варвар! От счастья пьян и местью ослеплен,

Он поразил супруга вашего кинжалом

И тело, на песке простертое, попрал…

Чтобы окончательно обвинить убийцу и прославить благородную жертву, Вольтер показывает нам, как дю Геклен проклинает графа Трастамарского:

Я тот, кто не умел ни лгать, не пресмыкаться.

Скажу: вовек вам больше рыцарем не зваться.

Вы недостойны этого, и гнусный ваш удар,

Тиран, предо мной и честью вас позорит.

Простил вас некогда убитый вами брат.

Невозможно собрать столько неточностей в таком малом количестве слов, и никто из испанских защитников Педро Жестокого не додумался так смело развить легенду.

Естественно, в финальной сцене король Педро предстанет у Вольтера невинной жертвой клеветы одних и хитрости других. Если он иногда и поддавался вспыльчивости, то не по своей вине, а по вине врагов, любовниц, даже родного отца.

Д о н П е д р о (Акт I):

Увы! Вы молоды еще, и знать вам не дано, Что государь, творящий благо, плодит всегда одно:

Неблагодарность…

Альфонс, плохой монарх, как и плохой отец,

(я говорю от всей души и без притворства)

Альфонс, бастарду дав права, какие только можно,

Его и сына превратил навек в врагов неосторожно…

Э л е о н о р а (тот же акт), графу Трастамарскому, который боится, что его убьют:

На это Педро неспособен;

Не надо усердствовать вам так, чтоб оскорблять его…

Я трепещу, но знаю: душа его добра и справедлива.

Эльвира же чувствительна, как и властолюбива.

Любовницы, быть может, погубили это сердце,

Чья глубина была чиста…

Э л е о н о р а (Акт II) графу Трастамарскому, который намекает на убийство королевы Бланки:

Как! Бесконечно вы стремитесь оклеветать его!…

Э л е о н о р а (Акт III):

Вас ненавидят все, а должно чтить отца…

…Но если вы восстановите удел высокий милосердья

И в справедливой каре проявите такое же усердье,

Сенат узнает вас, и будет чтить, да и любить в вас

господина.

М е н д о с (тот же акт):

Свирепы вы, но искренни и нежны…

…Врагов же ваших роковые козни

прельстительною ложью по стране родили розни…

Д о н П е д р о (Акт III), только что простил графа Трастамарского:

…Нет, тем жестоким Педро я не буду

Чья слава, кажется, навек омрачена…

Д о н П е д р о (Акт IV):

Мой друг, я вовсе не хочу подобной мести…

Французом побежден, могу остаться я как рыцарь

не задетым,

Ведь я король, но честь я свято берегу при этом.

Политику от всей души я презираю как искусство,

Но справедливо оценить во мне и искренность,

и чувство…

Для того, кто читал биографию короля Педро, пусть даже написанную расположенным к нему человеком, подобная ложь просто смешна.

Но почему Вольтер до такой степени искажает и приукрашивает портрет своего героя? Что это — непонятная неинформированность? Или он сознательно искажал историю ради заранее продуманного плана? В пьесе есть любопытная деталь, которая поможет нам отвергнуть первое предположение, а дальнейшие цитаты подтвердят второе. Единственный вымышленный персонаж трагедии доказывает, на наш взгляд, что Вольтер, верный своей привычке, очень хорошо изучил предмет и восхвалял короля Педро, лишь преследуя определенные цели.

И действительно, есть основания думать, что донна Элеонора, «принцесса крови», которую он делает героиней пьесы, отдает Педро в невесты и заставляет графа Трастамарского ухаживать за ней, необходима в пьесе лишь для того, чтобы украсить сценарий любовной интригой, обычной для любого театрального произведения. Однако оказывается, что романтическая роль Элеоноры во многом соответствует исторической действительности.

Изабелла де ла Серда, которую Вольтер предпочитает называть Элеонорой, была внучкой знаменитого Альфонса Обездоленного, трон которого в 1284 году узурпировал Санчо Храбрый. Во время правления Педро Жестокого она могла считаться законной наследницей кастильского трона. Совершенно точно, что в 1366 году Педро встречался с ней для того, чтобы выстроить отношения с партией де ла Седры и одновременно ухаживал за ней как за обычной женщиной. Верно также то, что граф Трастамарский не мог жениться на ней сам и по приведенным выше причинам в 1357 году выдает ее замуж за вассала своих двоюродных братьев, вдовой которого она стала в том же году.

В интересующую нас эпоху красивая и добродетельная Изабелла (она же Элеонора) удалилась в монастырь Севильи и, возможно, недостаточно решительно сопротивлялась ухаживаниям Педро Жестокого. Энрике, став королем и все еще желая удержать ее в своей власти, вновь выдаст ее замуж за своего союзника Гастона Фебуса Беарнского, графа де Фуа, при дворе которого она умрет в 1385 году.

Разве для того, чтобы так правдиво изобразить историческую действительность, не нужно было тщательно изучить все материалы? И нельзя ли сделать из этого вывод, что он сознательно сильно исказил ее историю, чтобы лучше обрисовать образ короля — борца за справедливость?

Мотив, постоянно сквозящий в диалогах «Дона Педро», все проясняет. Завезенная из Испании легенда о справедливом короле попала в русло полемики, которую Вольтер вел в то время против привилегий, особенно против привилегий духовенства, что превратилось у него в навязчивую идею. Приведем несколько цитат:

Г р а ф Т р а с та м а р с к и й (Акт I) делится своими планами с Мендосом:

Не спрашивай меня, насколько это справедливо:

У ненависти угрызений нет…

Я в Рим гоню его, в тот старый трибунал,

Что в заблуждении, быть может, роковом,

всесильным стал,

Над столькими монархами Европы простер он

власть свою.

Там будет обвинен он, и я тебе здесь говорю,

Что ты увидишь, как Европа вся, поверив мне,

Тот приговор исполнить будет счастлива вполне…

М е н д о с (Акт II):

…Обмануть Европу целую, и небеса вооружить,

И идола заставить произнеси, нелепость ложную…

Ах! Нет суда людского без жестокого коварства.

Все это призраки пустых капризов царства…

Д о н П е д р о (Акт II), которому сообщают о его низложении:

Могу ль я уважать все это ветхое собранье —

Неведомых мне ложных привилегий зданье,

Всю эту пищу вечную волнений и раздоров?

Законом смеют звать все это море вздоров

Удельные князья с надменностию дерзкой,

Высокомерьем полные, под кровлею убогой

деревенской.

Все эти новые дворяне, безначальственный Сенат,

Что в своеволии открытом виноват…

Д о н П е д р о (Акт IV) дю Геклену:

…Что к Римскому суду они осмелились воззвать

и воин Франции унизился, чтоб это рассказать.

Забыли разве, сударь, вы, что видели там сами?

Вы хвалите мне Рим и власть его пред нами,

Народы подчинять….

А Г е к л е н отвечает:

Но говорят, во все былые времена мой двор

умел понять,

Как следует права правителя и церкви друг

от друга отделять…

Видимо, именно здесь следует искать мотивы, побудившие Вольтера согласиться с вымыслом, подходящим для выражения его идей. В результате Педро Жестокий попал в один ряд с де Калас или де Ла Баром в бесконечных обличительных речах, разоблачающих богачей и церковников, в которых преступления осуждались только в одностороннем порядке.