3.4. Бросок в Прагу

3.4. Бросок в Прагу

Далее рассказ Роуэна: «Как только Конрада фон Хётцендорфа известили о самоубийстве Редля, он назначил комиссию в составе полковника и майора и отправил их спецпоездом в Прагу»[361] — на наш взгляд, после смерти Редля особо торопиться было уже незачем, а вполне можно было продолжать распивать кофе, как это и происходило в течение нескольких часов до этого. Поэтому эту спешную посылку спецпоезда нам еще тоже предстоит обсудить.

Членами этой комиссии оставались все те же полковник Урбански и майор Ворличек.[362] На самом деле вместе с ними отправился и Хёфер — из исходных членов комиссии в Вене остался лишь Ронге. Он сам об этом написал так: «Незавидная работа предстояла мне в ближайшее время. Дело шло о том, чтобы проверить показания Редля. Ввиду важности этого дела, а также для того, чтобы облегчить меня, так как я, благодаря моей работе, был привязан к Вене, расследование в Праге взял на себя полковник Урбанский».[363]

Об этой поездке рассказывают воспоминания Урбанского и упомянутый официальный отчет генерала Хёфера, обнаруженный Хайнцем Хёне.

Пока что продолжим изложение Роуэна: члены комиссии «произвели обыск в доме Редля в присутствии генерала барона фон Гизла, результат которого оказался сенсационным. Дом был обставлен шикарно. Документы свидетельствовали, что полковник в 1910 году вступил во владение довольно ценным имуществом — громадным особняком в Вене, а в течение последних пяти лет приобрел четыре самых дорогих автомобиля. Жил он как мультимиллионер, и его коллеги-офицеры считали, что у него большое состояние. В его винном погребе хранилось 160 дюжин бутылок шампанского самых дорогих сортов. По некоторым данным, он получил от России только за девять последних месяцев 60 тысяч крон, что в десять раз превышало оклад полковника. Образ его жизни свидетельствовал, что он буквально купался в деньгах. Царская секретная служба не мелочилась /…/»[364] — это и завершило бы разоблачение Редля как шпиона в глазах любого предубежденного и даже непредубежденного наблюдателя, посвященного в обнаруженное, если бы действительно нечто подобное обнаружилось.

На самом же деле именно в этом пункте легенда о Редле, излагаемая Роуэном и другими подобными авторами, вступает в непримиримое противоречие с прозой жизни.

Обратим сначала внимание на фразу: Редль «получил от России только за девять последних месяцев 60 тысяч крон, что в десять раз превышало оклад полковника» — именно отсюда мы и рассчитали приведенные нами выше данные, что служебный оклад Редля составлял около 700 крон в месяц.

Теперь вернемся к информации Роуэна по существу.

Никакого особняка вовсе не было, а в Праге Редль жил непосредственно в служебном здании штаба 8-го корпуса, занимая там квартиру в две комнаты — притом, что особо подчеркивалось Урбанским, практически вплотную с рабочим местом самого Редля.

Та часть служебного штабного помещения, которая играла роль кабинета Редля, где он занимался массой дел и общался со множеством подчиненных, разделялась с его жильем лишь только дверью — или же их двери находились рядом впритык (обе эти возможные ситуации передаются по-немецки одним термином). Эти подробности Урбанский приводит, подчеркивая, насколько легко Редль мог временно забирать в свою квартиру служебные документы, фотографической пересъемкой которых он и занимался в своей жилой комнате.[365]

Такая квартирная ситуация, очевидно, сложилась еще осенью 1912 года, когда переехавший в Прагу Редль, будучи совершенно одиноким человеком, предпочел не обзаводиться собственным жильем, а устроиться прямо на работе.

Напомним, к тому же, что описываемый период пришелся на время затянувшейся Балканской войны (сражения 1912–1913 годов распались на несколько фаз, разделенных мирными переговорами, так что некоторые историки различают две Балканские войны, а иные — даже три) — и 8-й корпус был постоянно готов двинуться в поход.

Упомянутый денщик Сладек — рядовой 11-го пехотного полка[366] — размещался, по-видимому, в ближайшей солдатской казарме.

Хотя в квартире Редля обнаружилось при обыске оборудование целой фотолаборатории (фотоаппараты фирмы Цейсса, наборы фотообъективов фирмы Теззара, копировальный аппарат, штативы, рефлекторы и лампы специального освещения, кассеты с фотопленками и т. д.[367]), но и для всего этого не было специального помещения, а свою фотоработу Редль производил прямо в комнате, плотно завешивая окно и действуя при искусственном фотоосвещении.[368] К другим подробностям этой фотодеятельности мы еще вернемся.

Понятно притом, что загромождать такую квартиру ящиками с шампанским и всей прочей роскошью, тем более — незаметно для окружающих, не было никакой возможности и не было в том никакой потребности!

Расточительный широкий образ жизни Редля, демонстрируемый почти во все книгах и во всех фильмах о нем, является, таким образом, полным бредом.

Автомобиль был у Редля, как упоминалось, один-единственный — и к тому же еще не оплаченный. Некоторые траты не вполне соответствовали его служебному положению, но и сведения о наследстве не были лишь слухом, распускаемым Редлем — об этом наследстве имелось официальное упоминание в его личном служебном деле.[369]

В последнем не было ничего странного: едва ли родители Редля дожили до 1913 года, а его отец вовсе не должен был оказаться неимущим к концу своей достаточно успешной служебной карьеры. Хотя сонаследниками Альфреда Редля и были его многочисленные братья и сестры, но все они могли иметь и других обеспеченных родственников в старших поколениях.

Понятно, что такое наследство, может быть и не очень значительное, но о котором были наслышаны окружающие, позволяло Редлю свободнее обходиться с публично не скрываемыми личными тратами — и действительно выходить при этом за формально доступные для него рамки.

В целом же в поведении Редля не замечалось ничего, что могло бы вызывать подозрения в жизни не по средствам — здесь Редль нисколько не терял самоконтроля, необходимого профессиональному разведчику.

Его деятельность, заполненная риском и азартом, вполне покрывала львиную долю его неутоленных страстей — как к этому призывал и генерал Батюшин.

Однако и длиннейшие перечни всяческого добра, обнаружившегося после смерти Редля, также имели реальную основу: кто и как этим имуществом владел и пользовался — нам еще предстоит рассказать.

Заметим, однако, что даже и эти (преимущественно воображаемые!) скандальные обстоятельства стали возникать лишь после смерти Редля, да и свидетельствовали (если свидетельствовали!) лишь о непонятных источниках доходов Редля, а вовсе не обязательно о шпионаже и уж тем более не о шпионаже определенно в пользу царской России — ведь даже сам Роуэн пишет о преданных секретах военных планов против Сербии, а Сербия и Россия — это вовсе не одно и то же: ни тогда, ни теперь!

Да и на деньгах (в данном случае — на австрийских кронах!) обычно не указывается способ их появления у какого-либо конкретного лица, если только не предпринимаются заранее вполне определенные меры для их отслеживания!

С учетом же сведений, приведенных нами выше, о широчайшем размахе торговли военными секретами накануне Первой Мировой войны, становится ясным, что и Редль вполне мог использовать этот канал наживы в собственных интересах.

От обвинений и подозрений по данному пункту мы и не собираемся его освобождать.

Роуэн продолжает: «Между тем после смерти Редля и обыска в его доме были приняты самые беспрецедентные меры, чтобы скрыть его предательство. Во всей Австрии не более десяти человек знали правду /…/. Каждый из них, как потом оказалось, дал клятву не говорить никому ни слова о случившемся. Даже император Франц-Иосиф и его наследник эрцгерцог Франц-Фердинанд не были посвящены в это дело».[370]

Последняя фраза является определенной передержкой, но кое-что интересное в ней имеется — это нам предстоит объяснить.

Генерал Конрад фон Хётцендорф, взявший на себя всю ответственность за принятые решения и заведомо превысивший при этом пределы своих служебных полномочий, явно подставил себя тем самым под возможный удар в случае каких-либо упущений, а потому не мог не сообщить о происшедшем двоим своим высшим начальникам — упомянутым императору Францу-Иосифу и эрцгерцогу Францу-Фердинанду. И Конрад, конечно, информировал их обоих еще до того, как в прессе разразился скандал, разрушивший якобы формировавшийся заговор молчания, хотя и сделал это лишь после смерти Редля.

Подтверждающий это текст доклада Конрада от 26 мая 1913 года приводится нами несколько ниже.

Теперь о сюжете возникновения скандала, абсолютно противоречащем утверждению, что предпринимались беспрецедентные меры, чтобы скрыть предательство Редля:

«Но все старания сохранить происшествие в тайне оказались напрасными, поскольку лучший слесарь Праги оказался страстным игроком в футбол.

Слесарь Вагнер не смог принять участие в игре своей команды «Штурм-1» в воскресенье 25 мая 1913 года, из-за чего, как писала газета «Прагер тагблатт», она проиграла со счетом 5:7. Капитан команды в понедельник навестил центрального защитника[371] Вагнера, чтобы выяснить причину его отсутствия на игре, и узнал, что того срочно вызвали армейские офицеры по слесарным делам.

Короче говоря, Вагнеру поручили отпереть входную дверь в дом Редля, а затем открыть, а в случае необходимости и сломать все замки ящиков, витрин, гардеробов, ночных столиков, письменного стола и шкафов. В них было обнаружено много различных документов, фотографий, денег, географических и топографических карт и планов. Некоторые документы и бумаги, как узнал слесарь, были русского происхождения. Офицеры были настолько ошеломлены увиденным, что только время от времени восклицали:

— Как такое возможно? Кто бы мог подумать!

Капитан команды, который был по профессии журналистом, заинтересовался рассказом своего игрока».[372]

Этим капитаном команды, а также и журналистом, и оказался знаменитый позднее Эгон-Эрвин Киш, который и сделался знаменитым в результате всей этой истории с полковником Редлем: Киш, до того вовсе не знаменитый, четко расценил предоставившийся ему шанс и воспользовался им сполна!

Повторное вторжение Киша в историю с Редлем, которое он предпринял позднее — в 1924 году, тем более заставляет изложить о нем известные, но в то же время довольно необычные подробности.[373]

Пражский еврей, Киш родился в 1885 году, печатался в «Прагер тагеблатт» с 1904 года, а известность, которую он заработал на скандале с Редлем, позволила ему расширить сотрудничество с более солидной прессой.

Позже он участвовал в Первой Мировой войне младшим офицером Австро-Венгерской армии.

В 1918 году Киш стал одним из руководителей нелегальных солдатских комитетов, командиром Красной гвардии в Вене, вступил в коммунистическую партию Австрии.

В 1921–1933 годах Киш жил в Берлине. С 1925 по 1931 год неоднократно выезжал в Советский Союз, а в 1928–1929 годах под чужим именем путешествовал по США. В 1933 году был арестован нацистами и, как иностранный подданный, выслан в Чехословакию. В 1934 году, не получив разрешения на въезд в Австралию (?) для участия в антифашистском конгрессе, прыгнул с борта корабля, был задержан, приговорен к шести месяцам заключения и выслан из страны.

В 1937–1938 годах Киш был бойцом Интернациональных бригад в Испании, в 1940–1946 годах в Мексике сотрудничал в эмигрантском журнале «Фрайес Дойчланд».[374] В 1946 году вернулся в Прагу, где был избран почетным председателем еврейской общины города.

Вся эта биография заставляет подозревать, что Киш после Первой Мировой войны тесно сотрудничал с советской разведкой, а его отсутствие в 1937–1946 годах в Советском Союзе позволило ему избежать репрессий, обрушивавшихся в те годы на большинство советских разведывательных кадров.

Однако понятно, что подобная личность не могла импонировать сталинскому руководству после Второй Мировой войны, и дата смерти Киша (31 марта 1948 года — почти сразу вслед за коммунистическим переворотом, произведенном в Чехословакии) выглядит достаточно зловеще.

Роуэн продолжает рассказ о Кише:

«В утреннем издании газеты он, как редактор «Прагер тагблатт», поместил небольшую заметку, в которой «с сожалением» говорилось о самоубийстве полковника Редля, начальника штаба 8-го корпуса, «одного из способнейших офицеров, который явно мог рассчитывать на получение генеральского звания». Полковник, выехавший в Вену «по служебным делам, застрелился под влиянием депрессии, вызванной длительной ночной работой»»[375] — здесь Роуэн некритически воспроизводит позднейшие измышления Киша, постаравшегося приписать себе максимум заслуг в разоблачении «Дела Редля» в прессе.

На самом же деле официальное сообщение указанного содержания было распространено к утру понедельника 26 мая Венским Телеграфным Агентством — по очевидному распоряжению высших властей. Не только «Прагер тагеблатт» (издававшаяся на немецком языке — как и подавляющая часть прессы в тогдашней Чехии), но и многие другие газеты и в Австро-Венгрии, и за рубежом поместили это сообщение на своих страницах 26 мая или на следующий день.[376]

Но вот уже с утра 27 мая 1913 года параллельно этому действительно стартовал скандал, заваренный Кишем, хотя и здесь он, по-видимому, несколько преувеличил собственную роль: многочисленность и распространенность публикаций аналогичного содержания заставляют подозревать, что Киш (через Вагнера) оказался не единственным каналом, по которому был искусно осуществлен слив информации, необходимый организаторам скандала вокруг «Дела Редля».[377]

Так или иначе, но Киш совершенно правильно расценил подсунутые ему сведения: «ведь русские документы, фотографии и планы, комиссия офицеров, произведшая обыск в его доме буквально через несколько часов после его смерти, говорили о другом — о шпионаже и предательстве!

Капитан команды, он же репортер, вышел на след сенсационной тайны, но сделать о ней сообщение даже в своей газете не мог. Уже тогда, в 1913 году, цензура в Богемии была настолько свирепа, что какие-либо подробности о «деле Редля» означали бы появление в редакции полиции, запрет газеты, а возможно и тюрьму целому ряду журналистов. Однако чешское и немецкое население Богемии уже научилось «читать между строк». Дабы намекнуть, что Редль был шпионом и предателем своей родины, во вторник, 27 мая, в газете была помещена редакционная статья, в которой говорилось:

«Высокими инстанциями нам поручено развеять слухи, распространявшиеся в обществе, в особенности в военных кругах, о начальнике штаба пражского корпуса полковнике А. Редле, который, как сообщалось, совершил в воскресенье утром в Вене самоубийство. В слухах утверждается, что причиной этого, возможно, послужило предательство и передача им военных секретов иностранному государству, скорее всего России. Нам, однако, достоверно известно, что обыск, произведенный в его доме комиссией офицеров, преследовал совершенно иные цели».

Капитан футбольной команды был также пражским корреспондентом одной из берлинских газет[378]. Так что 28 мая вся Европа читала его изложение о самоубийстве и предательстве Редля. Австрийские офицеры, мнением которых интересовались, пытались отрицать шпионскую деятельность Редля, но им не очень-то верили. И только после окончания Первой мировой войны был установлен гигантский размах десятилетнего предательства этого штабного офицера и те последствия, которое оно имело».[379]

Обратим теперь внимание на истолкование некоторых подробностей, на которые не обратили должного внимания наши предшественники.

Во-первых — участие в обыске генерала Гизля.

Мы уже писали, что Конрад, Урбанский и Ронге не располагали должными полномочиями, позволяющими им официально арестовывать и допрашивать Редля. Тем более не имели они никаких полномочий и на проведение обыска в его фактически служебной квартире в Праге. Поэтому они обязаны были обратиться прямо к Гизлю. Какими аргументами они оперировали — нам не известно, но Гизль уважил их просьбу, сам, однако, приняв участие в обыске.

Забегая вперед, мы можем предположить, что Гизль при этом исходил из интересов не лихих расследователей, а своего отсутствующего подчиненного и даже своих собственных: позднее никакие пожелания, исходившие от этой же группы венских военных, ни малейшего удовлетворения в Праге не получали.[380]

В данном же случае Гизль пошел на строгое выполнение мер, предписываемых для подобных ситуаций: помимо его личного участия при обыске присутствовал и кто-то из руководства военно-судебного ведомства в Праге — это упоминается Урбанским.[381]

Во-вторых, участие слесаря Вагнера имеет гораздо большее значение, чем принято считать.

Поездка Хёфера, Урбанского и Ворличека в Прагу пришлась на воскресенье 25 мая — в этом нет никаких сомнений: и футбольные матчи любительских (других тогда в Праге не было) футбольных команд должны были проводиться по воскресеньям, а не в будни. Понятно, поэтому, что хотя генерала Гизля и кого-то из судебного ведомства отыскать в этот выходной день удалось, но по вполне уважительным причинам отсутствовал на рабочем месте комендант штабного здания, в котором размещалась квартира Редля. Этот комендант (или какой-то другой соответствующий чин) наверняка был обязан иметь дополнительные комплекты ключей от всех дверей здания — на случай подобной и всяких прочих чрезвычайных ситуаций. Но коменданта не оказалось — и пришлось приглашать слесаря, чтобы вскрывать дверные замки.

Но другие-то комплекты ключей физически существовали — тем более ключи от внутренних помещений и предметов мебели непосредственно в квартире Редля, которые также пришлось вскрывать!

Понятно, что один такой комплект должен был постоянно находиться у Редля — и пребывать в данный момент в его багаже в отеле «Кломзер» в Вене. Второй комплект (может быть не полный — если полковник доверял своему денщику не все свои запиравшиеся ящики!) должен был находиться у Йозефа Сладека.

Факт тот, что этих-то ключей у Урбанского и его спутников не оказалось!

Здесь, опять же, возможны два варианта.

Первый: Урбанский и прочие проявили вопиющую халатность, не озаботившись прихватить с собой эти ключи из Вены; тогда это — показатель фантастического их дилетантизма, возможность чего мы должны решительно исключить!

Можно, конечно, предположить и их коварный замысел: ключи-то у них имелись, но их задачей была организация последующего скандала — поэтому-то они и прибегли к помощи слесаря. Но это выглядит глуповато: и комендант штабного здания мог оказаться на месте, и сам Вагнер без дальнейшего участия Киша не мог бы организовать нужного скандала, если бы в качестве цели преследовался именно таковой. Подобная хитроумная расчетливость превышает реальные возможности Урбанского и прочих.

Поэтому естественнее выглядит второй вариант: когда Урбанский и остальные выезжали из Вены, то ключи от квартиры Редля были им заведомо недоступны!

Это означает, что Редль был еще жив, а Сладек находился неизвестно где!

Теперь становится понятна и срочность броска в Прагу: Редль оставался жив — и требовалось немедленно обзавестись доказательствами его вины, потому что кончать самоубийством Редль, оказывается, вовсе не собирался!

Последнее, как нами уже подчеркивалось, четко соответствовало и намерениям Редля проследовать в Прагу, высказанным им в беседе с Поллаком.

Если это было естественным желанием Редля до визита к нему в «Кломзер» Урбанского, Ронге и прочей гоп-компании, то почему это должно было стать неестественным после того?

Ниже мы постараемся утвердить, что и беседа Редля с Поллаком также происходила после визита четверки офицеров в гостиничный номер Редля!

Так или иначе, но Редль не собирался уклоняться от ответственности; он хотел лишь предстать пред судом своего непосредственного начальника, притом находившегося в курсе их общих дел. Поведение же публики, нагло заявившейся в его номер без каких-либо официальных полномочий, тем более убеждало Редля в том, где именно ему надлежит искать взаимопонимания и защиты.

Теперь становятся понятными мотивы дальнейшего поведения всех действующих лиц: в ночь на воскресенье 25 мая Редль отвязывается от визита назойливых гостей, совершенно не понимающих того, в какую историю все они угодили. Он требует у них пистолет, они охотно его ему предоставляют — это, как они посчитали, разрешило бы все их проблемы.

Совсем не обязательно при этом, что у Редля отсутствовало собственное оружие — ему ведь постоянно приходилось иметь дело с лихими людьми! Тем более такая вооруженность соответствовала и протяженному междугороднему пробегу в автомобиле по самым различным местностям. Но извлекать свой пистолет при присутствующих — это могло вызвать опасную напряженность и спровоцировать несчастный случай, а вот потребовать оружия у них — это было явной демонстрацией собственного поражения и капитуляции!

А в результате за запертой дверью гостиничного номера оказался решительный разведчик-профессионал, заведомо обладающий заряженным оружием! Попробуйте-ка сунуться теперь к нему без спроса — он в своем собственном праве и церемониться не будет: мигом получите пулю в лоб!

Можно представить себе, насколько оскорбленными почувствовали себя обманутые офицеры, заявлявшиеся к Редлю в отель! И это существенно добавило им прыти, проявленной вслед за тем!

А в дураках в итоге оказался сам Редль, проигравший и свою жизнь, и репутацию в общественном мнении почти на целый век — до наших с вами сегодняшних расследований его судьбы. Он явно недооценил возможностей оскорбленных противников немедленно воспользоваться его издевательским советом и обыскать его пражскую квартиру. Недооценил он, повторяем, и последующей их готовности лишить его жизни!

Вот тут-то они и заказали спецпоезд (это-то оказалось вполне доступно генералу Конраду!) и срочно помчались в Прагу: вся их надежда оставалась на то, что Редль хоть в этом не пошел на жесточайшую шутку — и в его квартире действительно отыщется какой-нибудь компромат!

И компромат нашелся!

Вернемся теперь к Сладеку — другому обладателю вожделенного комплекта ключей.

Где же он находился?

Когда в пятницу 23 мая вечером (или, самое позднее, рано утром в субботу 24 мая) Редль с шофером выехали из Праги в Вену, то Сладек заведомо оставался в Праге. Потом он исчез оттуда — и гарантированно обнаружился в Вене уже после смерти Редля: попытался, как упоминал Роуэн, качать права перед Гайером!

Смеем предположить, что все это время комплект ключей от пражской квартиры был в кармане (или в багаже) у Сладека. Но эти ключи никого уже не интересовали, когда Сладек, наконец, публично объявился в Вене: к тому времени в Праге уже были взломаны замки и произведен обыск.

Под утро в воскресенье, когда Урбанский и прочие выезжали из Вены в Прагу, Сладека там, в Вене, еще не было — или у отъезжавших не было власти отобрать у него ключи; последнее тоже было в принципе возможно. Не оказалось Сладека и в Праге, куда добрались Урбанский и прочие.

Киш, описывающий события воскресенья 25 мая в Праге, также должен был призадуматься о причинах отсутствия там Сладека с ключами. Но такие проблемы решались Кишем с налета: он просто придумал, что днем в субботу 24 мая Сладек прибыл из Праги в Вену на поезде.[382] Версия негодная: тогда бы Урбанский мог отобрать у Сладека ключи в Вене, прежде чем выезжать в Прагу. Но так не случилось, как не случилось и того, что и ключи Редля вовремя достались Урбанскому. А ведь по версии Киша, которую он разделял со множеством журналистов, пред отъездом Урбанского в Прагу Редль был уже мертв, а Сладек присутствовал в Вене — и ключи их обоих были бы при этом вполне доступны Урбанскому.

Кишу не бросилась в глаза и другая нелепость высказанной им версии: почему же Редль не взял Сладека с собой в машине, выезжая из Праги в Вену? Лишнего места там, что ли, не оказалось?

Завершать же описание убийства Редля мы будем позднее.

Вернемся сейчас к тому, что же дал обыск в Праге.

Роуэн умолчал о важнейшей части легенды о Редле — о его гомосексуализме, который вроде бы впервые открылся сразу после его смерти.

О гомосексуализме Редля широко писалось в публикациях сразу в 1913 году. Позднее, в 1920-х годах — тем более: в Европе это было эпохой всеобщего падения нравов, вызванного тяготами военных и послевоенных бедствий и многолетним отрывом миллионов людей от нормального семейного быта. Потом, уже в тридцатые годы, все эти проблемы отчасти заглохли и нивелировались, чтобы еще позднее смениться новыми бедствиями и полнейшим моральным одичанием.

Соединенные Штаты были захвачены этими процессами в гораздо меньшей мере — и в меньшей степени пережили тогда падение прежней пуританской нравственности. Так что вполне естественно, что в публикации Роуэна, ориентированной на массовый читательский успех прежде всего в Америке тридцатых годов, эта проблематика не получила исчерпывающего отражения.

Это вынуждает нас обратиться для освещения данного аспекта к другим вариантам изложения легенды о Редле.

Результатом обыска в Праге стало выявление не только якобы шпионских материалов, которые и шпионскими-то, скорее всего, вовсе не были: вполне естественно обнаружить массу российских документов и материалов среди служебных бумаг офицера, годами возглавлявшего разведывательную и контрразведывательную деятельность против России; было бы чудом, если бы их у него не оказалось!

Главное же, что обнаружилось в доме Редля — это масса порнографических фотоматериалов, воспроизводящих сексуальные сцены между гомосексуалистами. Их выявлением и занялся прежде всего Урбанский.

В официальном отчете генерала Хёфера об этом обыске, который мы уже упоминали, подчеркивается, что Урбанский вовсе не интересовался расследованием вроде бы крупнейшего в истории габсбургской империи случая шпионажа — гораздо больше его интересовали именно порнографические картинки и другие доказательства гомосексуализма хозяина квартиры.[383]

Можно представить себе, насколько шокирован оказался генерал Гизль! А может быть — и нисколько не шокирован!

Во всяком случае позднее он твердо защищал интересы своего погибшего начальника штаба!

Некоторые из изображенных на фотографиях персонально идентифицировались — и скандальную сторону этих разоблачений нам еще предстоит подробно рассматривать.

Кроме того, обнаруженные личные бумаги и письма Редля, вовсе не предназначенные ни для публики, ни для использования в каких-либо шпионских целях, также подтверждали гомосексуальность полковника, о которой его сослуживцы якобы даже не подозревали: «Опытный разведчик сумел хорошо скрыть свои «ненормальные» наклонности. Урбански, в то время шеф Эвиденцбюро, подтверждает, со своей стороны, что экстравагантность Редля была неизвестной коллегам, и его как раз считали бабником».[384]

Редль был холостяком, но было хорошо известно, что он содержал дорогих любовниц[385] — тогда это не представляло собой чего-то необычного.

Урбанский пишет, что не нашлось ни одного свидетеля, который подозревал бы Редля в гомосексуализме еще до того, как разразился скандал с его разоблачением.[386] Поправим Урбанского: кроме тех, кто сами непосредственно участвовали в этом роде занятий Редля!

Поскольку гомосексуальность Редля после его смерти получила вполне исчерпывающие подтверждения, то стало ясно, что прижизненное демонстративное поведение Редля диктовалось очевидной целью замаскировать его ненормальные наклонности, в чем он вроде бы и преуспел.[387] Позднее стало считаться, что его связи с женщинами носили чисто декоративный характер, и все это делалось исключительно для отвода глаз.[388] Мы же со своей стороны допускаем, что Редль вполне мог быть бисексуалом: его личные письма, к которым нам еще предстоит обращаться, свидетельствуют о вполне определенном опыте общения с женщинами — иного и трудно было бы ожидать от опытнейшего разведчика и контрразведчика.

Тем не менее, эти-то ненормальные наклонности и позволили сразу сконструировать рациональное объяснение причин падения Редля.

Вот как об этом написал Ронге:

«Возник вопрос: нужно ли скрывать истинные причины этого убийства[389] и выставить в виде единственной причины гомосексуальность, которая тоже выплыла наружу?»[390]

Заметим, что приведенная фраза — классическая фрейдистская описка-оговорка, означающая бессознательное признание в совершенном преступлении!

Ответом на заданный вопрос явилось заявление Конрада фон Хётцендорфа, о котором мы заранее упомянули выше, «высказанное им в краткой докладной записке в военную канцелярию императора, написанной 26 мая 1913 года: «В соответствии со служебным регламентом, часть первая, сообщаю вам, что проведенное непосредственно после смерти полковника Альфреда Редля, начальника штаба VIII корпуса расследование, показало с полной достоверностью следующие причины его самоубийства: 1) гомосексуальные связи, которые привели к финансовым затруднениям и 2) продал агентам иностранной державы служебные документы секретного характера» (Документы Военного архива Вены).

Самое вероятное и простое объяснение мотивов: Редлю нужно было много денег, и русские их ему предложили».[391]

Вот это и было тем победным результатом, с которым Урбанский и выехал из Праги назад!