Лекция 8 АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ: РУСЬ И ОРДА

Лекция 8

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ: РУСЬ И ОРДА

ОБЪЕДИНИТЕЛЬ

Вторая половина жизни Александра обычно освещается по крайней мере, в учебниках крайне скудно. Непосвященному трудно составить конкретное представление о том, чем были заполнены последние двадцать лет прославленного князя. Обычно все сводится к тому, что он проводил внутреннюю и внешнюю политику, соответствующую интересам объединения Руси. В чем же она состояла?

Начать придется с события, которое, на первый взгляд, кажется проходным. В 1243 г. отец выдающегося князя-полководца, Ярослав Всеволодович стал первым русским князем, получившим от Батыя ярлык на великое княжение. Лаврентьевская летопись сообщает об этом событии крайне лапидарно:

«…В лето 6751 [1243] Великыи князь Ярославъ поеха в Татары к Батыеви, а сына своего Костянтина посла къ Канови. Батыи же почти Ярослава великого честью и мужи его, и отпусти и рече ему:…Ярославе, буди ты стареи всем князем в Русском языце. Ярослав же възвратися в свою землю с великою честью»[413]

Между тем, по своему значению для дальнейшей истории Северо-Восточной, а затем и Северо-Западной Руси оно имело едва ли не большее значение, чем само монгольское нашествие. Впервые князю было пожаловано право представлять интересы Орды в русских землях. Тем самым русский князь был включен в ордынскую систему жесткого вертикального подчинения, а министериальные тенденции в развитии русской государственности (и до того, как мы помним, хорошо укоренившиеся в северо-восточных землях) получили прекрасную питательную среду.

Вскоре, однако, Ярослав был вызван в столицу Монгольской империи, далекий Каракорум. Судя по всему, великий каан Гуюк, стоявший тогда у власти, хотел, чтобы в русских землях правил его ставленник, а не Батыя (что вполне понятно, если учесть давнюю вражду внуков Чингиса). Визит этот, как известно, закончился для Ярослава Всеволодовича трагически. В столице, по словам папского нунция Плано Карпини, он не получил (впрочем, как и присутствовавшие в ставке каана другие правители, подданные каану: сельджукский султан Килидж-Арслан IV, царь Грузии Давид V и брат царя Малой Армении Хетума I, Самбат) никакого должного почета. После одного из обедов, дававшихся матерью Гуюка, великой ханшей Туракиной, русский князь заболел и 30 сентября скончался:

«…В то же время умер Ярослав, бывший великим князем в некоей части Руссии, которая называется Суздаль. Он только что был приглашен к матери императора, которая как бы в знак почета дала ему есть и пить из собственной руки; и он вернулся в свое помещение, тотчас же занедужил и умер спустя семь дней, и все тело его удивительным образом посинело. Поэтому все верили, что его там опоили, чтобы свободнее и окончательнее завладеть его землею. И доказательством этому служит то, что мать императора без ведома бывших там его людей поспешно отправила гонца в Руссию к его сыну Александру, чтобы тот явился к ней, так как она хочет подарить ему землю отца. Тот не пожелал поехать, а остался, и тем временем она посылала грамоты, чтобы он явился для получения земли своего отца. Однако все верили, что, если он явится, она умертвит его или даже подвергнет вечному плену»[414].

Как бы то ни было, в 1247 г. старшие сыновья Ярослава Александр и Андрей отправились в сердце монгольских степей. К моменту их прибытия в ставке монгольских ханов произошли перемены. Гуюк умер, и власть перешла к его вдове Огуль-Гамиш (1248 1252). По ее решению, ярлык на великое княжение был передан Андрею, а Александр, у которого как и у отца были налажены отношения с Батыем и Сартаком, получил в управление Киев, в котором, по свидетельству того же Плано Карпини, после нашествия осталось не более двухсот домов:

«Этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они [монголы] в самом тяжелом рабстве»[415].

В 1249 г. братья вернулись на Русь. Александр миновал разоренный Киев и сразу поехал в Новгород:

«…В лето 6757. Приеха Олександръ и Андреи от Кановичь. И приказаша Олександрови Кыевъ и всю Русьскую землю, а Андреи седе в Володимери на столе»[416].

Это сообщение Лаврентьевской летописи как бы продолжает Новгородская первая:

«…В лето 6758. Приеха князь Олександръ изъ Орды, и бысть радость велика в Новегороде»[417].

Но уже в 1252 г. Огуль-Гамиш была свергнута, и великим кааном стал Менгке, фактически посаженный на престол Батыем:

«…Поскольку Бату отказался от трона, Мункэ был провозглашен великим ханом 1 июля 1251 г. Видимо, существовало секретное соглашение между Мункэ и Бату, в котором Бату была обещана полная автономия его улуса. На этой базе два двоюродных брата пришли к полному взаимопониманию»[418].

Руки у Золотой Орды оказались развязанными, и сразу вслед за этим ярлык на великое княжение был передан Александру Яро-славичу. Батый к нему явно благоволил:

«…В лето 6760. Иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославич в Татары. И отпустиша и с честью великою, давше ему стареишиньство во всеи братьи его»[419].

Однако на Руси решение Орды вызвало протест. Братья Александра бывший великий князь Андрей Владимиро-Суздальский и князь Ярослав Тверской и Переяславский заключили союз с галицким князем Даниилом Романовичем. Они договорились о совместных действиях против золотоордынского хана и власть Александра признать отказались:

«…В то же лето. Здума Андреи князь Ярославич с своими бояры бегати нежели цесаремъ служити, и побеже на неведому землю со княгынею своею, и с бояры своими»[420]

В ответ на это Батый отправил с новым великим князем монгольский отряд под командованием воеводы Неврюя. Так называемая Неврюева рать надолго запомнилась русским людям. По количеству пролитой крови и жестокости этот набег едва ли уступал Батыеву нашествию:

«…И погнаша Татарове в следъ tго [Андрея Ярославича] и постигоша и оу города Переяславля. Богъ же схрани и и молтва его отца. Татарове же россунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша, и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту оубиша, и княгыню оубиша, и дети Ярославли в полонъ послаша, и людии бещисла поведоша, до конь и скота, и много зла створще отидоша»[421].

Вот так, по мнению авторов Очерков истории СССР, князь Александр Ярославич сумел наметить линию, соответствовавшую политическим интересам Руси. Она заключалась в том, чтобы прежде всего поддерживать мирные отношения с ханом Золотой Орды, объединяя при этом все русские земли, которые можно было объединить, и оказывать решительный вооруженный отпор крестоносным захватчикам, которые с помощью папской курии и германского императора продолжали настойчиво наступать на северо-западную и юго-западную Русь.

Такая политическая линия вскоре привела князя Александра в столкновение с теми русскими князьями, которые, недооценивая силы татаро-монголов, завязывали переговоры о союзе с западными соседями и папской курией, безнадежно пытались оказать сопротивление Золотой орде, ставя этим свои земли под новые удары кочевников и ослабляя их перед лицом немецких, шведских, датских, венгерских и иных захватчиков[422].

Оказывается, прежде чем пытаться оказать сопротивление захватчикам, требуется как следует оценить их силы и не предпринимать никаких действий, если это сопротивление покажется безнадежным… По-моему, поразительная по цинизму характеристика… И все это для того, чтобы оправдать в глазах нашего современника прогрессивные действия Александра Ярославича, вступившего в сговор с монголами. Топя в крови безнадежное сопротивление Орде, он тем самым проводил единственную линию, отвечавшую интересам Руси: объединить русские земли, чтобы якобы оказывать решительный вооруженный отпор крестоносным захватчикам. Правда, с крестоносцами Александр больше никогда не воевал. Зато его политические противники (и, естественно, их подданные простой народ во Владимиро-Суздальской или, скажем, в Галицко-Волынской земле) испытали на себе все прелести союза нового великого князя с монголами, который неизменно обращался для них все новыми и новыми набегами ордынцев.

Так в том же 1252 г.

«…хан Батый отправил шестидесятитысячное войско воеводы Куремсы… против союзника князя Андрея, галицко-волынского князя Даниила Романовича»[423].

Набег был отбит Даниилом, но вскоре, в 1258 г.

«…воевода Куремса был заменен Бурундаем, который привел огромное войско и включил галицко-волынские земли в орбиту татаро-монгольского властвования»[424].

Сторонники прославления дальновидной политики Александра Ярославича даже не замечают, что единственной реальной силой, заинтересованной тогда в объединении русских земель, была Орда. И цель этого объединения вполне прозаична и прозрачна так легче было установить ту систему управления и подчинения, которую принято называть у нас монгольским игом. Тем не менее, в традициях отечественной историографии объявлять любое объединение русских (и не только русских) земель в том числе и то объединение, о котором у нас сейчас идет речь, прогрессивным. И ясно почему. Государственная школа. То, что выгодно государству (безразлично, какому именно), должно быть признано полезным для всех его подданных (граждан). Собственно, в закреплении этого тезиса в исторической памяти россиян и состояла до недавнего времени основная пропагандистская функция отечественной истории.

Против объединительной политики Александра Ярославича и Орды выступили также вечные изменники русским интересам Новгород и Псков. У нас как-то само собой закрепилось представление, что здесь против знаменитого князя в основном выступало новгородское и псковское боярство. В советской историографии иначе и быть не могло. Изначально предполагалось, что реакционное боярство всегда должно выступать против всех прогрессивных начинаний, защищая из корыстных побуждений свои корпоративные интересы. А поскольку Александр Ярославич хороший князь, проводящий прогрессивную политику, его должны поддерживать городские низы. А бояре…

Но в том-то и дело, что именно простые новгородцы и псковичи выступали против прогрессивного Александра. И это неудивительно. Именно на плечи рядовых горожан обрушивалось чудовищное бремя ордынских поборов. Быть может, этим прославленный защитник земли русской пытался обезопасить северные города от агрессии с запада? Но тогда неясно, почему для того, чтобы достойно противостоять крестоносцам, новгородцы и псковичи должны были быть предварительно ограблены Ордой?

Во всяком случае, они сами так не считали. Именно потому в 1255 г., когда сына и наместника Александра, Василия новгородцы выгнаша вон, а на его место был призван князь Ярослав Ярославич противник (и брат) Александра (ставший в 1253 г. псковским князем),

«…И рекоша меншии у святого Николы на вечи: «братье, ци како речеть князь: выдаите мои ворогы»; и целоваша святую Богородицю меншии, како стати всемъ, любо животъ, любо смерть за правду новгородьскую, за свою отчину. И бысть въ вятшихъ светъ золъ, како побети меншии, а князя въвести на своеи воли»[425].

Как видим, именно меньшие люди выступали против Александра, которого готовы были вернуть на новгородский престол вятшии новгородцы. Советская историография, естественно, не могла принять точку зрения новгородского летописца… Любопытно, что классовый подход вынужден был в этом случае уступить государственным интересам.

Тем временем

«…владимирскому князю пришлось с оружием в руках принуждать новгородских и псковских бояр [?!] следовать новому политическому курсу. Эти события означали новый шаг к установлению определенных отношений между русскими феодальными республиками и Золотой Ордой»[426].

Восстание было жестоко подавлено. Так Александр Ярославич проводил внешнюю политику, соответствующую интересам объединения Руси.

Обстановка вновь обострилась к концу 50-х гг. XIII в., когда Орда решила ввести на Руси обычную в покоренных ею землях систему обложения данью. С этой целью в Суздаль, Рязань, Муром и Новгород (который, напомню, во время Батыева нашествия захвачен не был) направились численники, которые должны были провести поголовную перепись населения. Весть об этом вызвала в Новгороде взрыв возмущения. Целый год в городе продолжались волнения. К восставшим примкнул даже нелюбимый новгородцами князь Василий Александрович. В самый разгар волнений в город прибыли татарские послы, а с ними сам князь Александр Ярославич. Правда, его спутники вскоре срочно покинули Новгород. Князю же пришлось подготовить подчинение города Орде. То, что не удалось Батыю, оказалось по плечу защитнику русской земли. Начал он, естественно, расправой с непокорными:

«…В лето 6765 [1257]. Приде весть изъ Руси зла, яко хотять Татарове тамгы и десятины на Новегороде; и смятошася люди чересъ все лето. И къ госпожину дни умре Онанья посадникъ, а на зиму убиша Михалка посадника новгородци. Аще бы кто добро другу чинилъ, то добро бы было; а копая подъ другомь яму, сам ся в ню въвалить. Тои же зимы приехаша послы татарьскыи съ Олександромь, а Василии побеже въ Пльсковъ; и почаша просити послы десятины, тамгы, и не яшася новгородьци по то, даша дары цесареви, и отпустиша я с миромь; а князь Олександръ выгна сына своего изъ Пльскова и посла в Низъ, а Александра и дружину его казни: овому носа урезаша, а иному очи выимаша, кто Василья на зло повелъ; всякъ бо злыи зле да погыбнеть»[427].

Точно так же, кстати, Александр Ярославич несколько лет назад поступил с дружиной сына, не сумевшей защитить того в 1255 г. от

изгнания из Новгорода. Теперь же Василий сам был в числе провинившихся. Чуть позже он был схвачен во Пскове.

Вскоре порядок был наведен:

«…В лето 6767 [1259]…приеха Михаило Пинещиничь из Низу со лживымь посольствомь, река тако: «аже не иметеся по число, то уже полкы на Низовьскои земли»; и яшася новгородци по число. Тои же зимы приехаша оканьнии Татарове сыроядци Беркаи и Касачикъ с женами своими, и инехъ много; и бысть мятежь великъ в Новегороде, и по волости много зла учиниша, беруче туску [особый вид дани] оканьнымъ Татаромъ. И нача оканьныи боятися смерти, рече Олександру: «даи намъ сторожи, ать не избьють нас». И повеле князь стеречи их сыну посадничю и всемъ детемъ боярьскымъ по ночемъ. И реша Татарове: «даите намъ число, или бежимъ проче»; и чернь не хотеша дати числа, но реша: «умремъ, честно за святую Софью и за домы ангельскыя». Тогда издвоишася люди: кто добрыхъ, тотъ гю святои Софьи и по правои вере; и створиша супоръ [спор], вятшии велятся яти меншимъ ло числу. И хоте оканьныи побежати, гонимъ святымь духомь; и умыслиша светъ золъ, како ударити на городъ на ону сторону, а друзии озеромь на сю сторону; и възъбрани имъ видимо сила христова, и не смеша. И убоявшеся, почаша ся возити на одину сторону къ святои Софьи, рекуще: «положимъ главы своя у святои Софьи». И бысть заутра, съеха князь с Городища, и оканьнии Татарове с нимь; и злыхъ светомь яшася по число: творяху бо бояре собе легко, а меншимъ зло. И почаша ездити оканьнии по улицамъ, пишюче домы христьяньскыя: зане навелъ богъ за грехы наша ис пустыня звери дивияя ясти силныхъ плъти и пити кровь боярьскую; и отъехаша оканьнии, вземше число, а князь Олександръ поеха после, посадивъ сына своего Дмитрия на столе.

Того же лета, на канунъ Бориша дни, бысть мразъ великъ по волости; но господь не хотя места сего святои Софьи оставити пуста, отврати ярость свою от нас и призре окомь милосердия своего, кажа нас на покаяние; но мы грешнии акы пси обращаемъся на своя бльвотины, не помышляюще казни божия, яже на ны приходить за грехы наша»[428].

Если событийная сторона приведенных фрагментов летописного текста (их, так сказать, сюжетная линия) достаточно ясна, то характеристики описываемых событий явно нуждаются в дополнительном комментарии. Остановимся на некоторых моментах, анализ которых позволяет лучше понять, о чем именно повествует летописец.

Прежде всего, возникает вопрос: из-за чего, собственно, началось восстание? Что заставляло менших новгородских столь яростно сопротивляться переписи? С прагматической точки зрения, все как будто ясно: они не хотели платить ордынский выход, предпочитая отделываться разовыми дарами. Но, с другой стороны, как следует из дальнейшего изложения, сопротивление тому, чтобы дати число, каким-то образом для летописца неразрывно связано с правой верой, с защитой святой Софьи и домы ангельскыя. Судя по всему, сам факт исчисления жителей представляется древнерусскому книжнику большим грехом. И дело здесь, видимо, вот в чем.

Исследователи уже не раз обращали внимание на то, что в Житии Александр трижды отождествляется с библейским Даниилом. Не вполне ясным остается, однако, что давала читателю такая идентификация князя и библейского пророка? Между тем, именно с именем Давида связан библейский рассказ о переписи (исчислении) Израиля и Иудеи:

«Гнев Господень опять возгорелся на Израильтян, и возбудил он в них Давида сказать: пойди, исчисли Израиля и Иуду. И сказал царь Иоаву военачальнику, который был при нем: пройди по всем коленам Израилевым (и Иудиным) от Дана до Вирсавии, и исчислите народ, чтобы мне знать число народа. И сказал Иоав царю: Господь Бог твой да умножит столько народа, сколько есть, и еще во сто раз столько, а очи господина моего царя да увидят это; но для чего господин мой царь желает этого дела? Но слово царя Иоаву и военачальникам превозмогло; и пошел Иоав с военачальниками от царя считать народ Израильский. И… обошли всю землю и пришли чрез девять месяцев и двадцать дней в Иерусалим. И подал Иоав список народной переписи царю…»[429].

Здесь же дается оценка этого деяния: составление переписи, исчисление людей в своей стране (отсюда, кстати, и численники, упоминаемые в летописи) дело богопротивное, а последствия его ужасны. Сам Давид, получив список народной переписи, осознает, что неугодно было в очах Божиих дело сие:

«И вздрогнуло сердце Давидово после того, как он сосчитал народ. И сказал Давид Господу: тяжко согрешил я, поступив так; и ныне молю Тебя, Господи, прости грех раба Твоего, ибо крайне неразумно поступил я»[430].

Ответ Господа был чрезвычайно суров:

«…было слово Господа к Гаду пророку, прозорливцу Давида: пойди и скажи Давиду: так говорит Господь: три наказания предлагаю Я тебе; выбери себе одно из них, которое совершилось бы над тобою. И пришел Гад к Давиду, и возвестил ему, и сказал ему: избирай себе, быть ли голоду в стране твоей семь лет, или чтобы ты три месяца бегал от неприятелей твоих, и они преследовали тебя, или чтобы в продолжение трех дней была моровая язва в стране твоей? теперь рассуди и реши, что мне отвечать Пославшему меня»[431].

Вот теперь самое время задаться вопросом: которую из двух бед гнев ордынского хана или гнев Бога Александр счел меньшей? Ответ известен. Так, может быть, именно страх перед последствиями исчисления основная причина восстания в Новгороде и Пскове (по крайней мере, в глазах летописца)? Полагаю, ничего невероятного в таком предположении нет.

На это указывает, как мне представляется, и фразеология рассказа о восстании, а также упоминание о мразе великом, последовавшим за числом, которое вземше окаяньнии, который чуть было не привел к катастрофическим последствиям. В частности, обращает на себя внимание связь начала переписи с новым воспоминанием о казни Божии.

Кроме того, выделенные мною в тексте слова находят достаточно надежную библейскую параллель, в которой речь идет об упоминаемом в пророчестве Иезекииля (Иез 39: 1116) городе Гамоне (полчище или падение многопогребательное). Там происходит борьба язычества и царств земных с царством Божиим, завершающаяся, как указывается в Откровении Иоанна Богослова[432], уничтожением народов Гог и Магог:

И так очистят они землю. Ты же, сын человеческий, так говорит Господь Бог, скажи всякого рода птицам и всем зверям полевым: собирайтесь и идите, со всех сторон сходитесь к жертве Моей, которую Я заколю для вас, к великой жертве на горах Израилевых; и будете есть мясо и пить кровь. Мясо мужей сильных будете есть, и будете пить кровь князей земли, баранов, ягнят, козлов и тельцов, всех откормленных на Васане; и будете есть жир до сытости и пить кровь до опьянения от жертвы Моей, которую Я заколю для вас. И насытитесь за столом Моим конями и всадниками, мужами сильными и всякими людьми военными, говорит Господь Бог. И явлю славу Мою между народами, и все народы увидят суд Мой, который Я произведу, и руку Мою, которую Я наложу на них. И будет знать дом Израилев, что Я Господь Бог их, от сего дня и далее[433].

Как бы то ни было, благодаря героическим усилиям великого освободителя от крестоносного ига (которого, впрочем, никогда и не было) князя Александра Ярославича, ярмо на шею русскому народу было водружено. Причем современники, по крайней мере на Северо-Западе, восприняли происшедшее как дело богопротивное.

После этого странно читать рассуждения заслуженных историков о том, что Александр

«…олицетворял назревающий процесс объединения, а потому укреплял в русском народе надежду на освобождение от власти Орды»[434].

Действительно, неужели наведение порядка в восставших против численников Новгороде и Пскове и принуждение вольных русских городов покориться ордынским ханам можно расценивать как укрепление надежды на освобождение от власти Орды?

Вслед за Новгородом волна недовольства прокатилась по всей Северо-Восточной Руси. В 1262 г. восстали Ростов, Суздаль, Владимир, Ярославль, Устюг:

«…В лето 6767. Избави Бог от лютаго томленья бесурменьскаго люди Ростовьскія земля, вложи ярость въ сердца крестьяномъ не терпяще насилья поганыхъ. Изволиша вечь и выгнаша из городовъ: из Ростова, изъ Володимеря, ис Суждаля, изъ Ярославля. Окунахуть бо ти оканьнии бесурмене дани, и от того велику пагубу людемъ творяхуть, роботяще резы и многы души крестьяньскыя раздно ведоша. Видевше же человеколюбець Бог послуша моленья Матерня, избави люди своя от великыя беды».[435]

Никто не знает, какой ценой были подавлены эти выступления…

В 1263 г. Александр вновь был вызван в Орду. Надлежало сделать следующий шаг в закабалении русских земель. Русь должна была присылать свои отряды для участия в монгольских походах. Житийная повесть утверждает, что Александр Ярославич хотел избежать этого:

«…Бе же тогда нужда велика от иноплеменников, и гоняхут христиан, веляще с собою воиньствовати. Князь же великыи поиде к цареве, дабы отмолити люди от беды тоя».[436]

Чем закончились переговоры с Ордой, сказать трудно. Однако известно, что впоследствии русские отряды неоднократно участвовали в походах, организованных золотоордынскими ханами. Да и монголы не гнушались выступать вместе с Русью во время вооруженных конфликтов ее с западными соседями. Вот только если поход такой оказывался неудачным, русским землям, через которые ордынские отряды возвращались в степи, приходилось компенсировать то, чем не удалось поживиться у врага… Насколько все это соответствовало целям, которые ставил перед собой Александр, отправляясь в Орду, видимо, навсегда останется тайной.

Этот визит оказался для князя Александра Ярославича последним в его жизни. На обратном пути он разболелся и 14 ноября 1263 г. скончался в Городце. Тело его было перевезено во Владимир — столицу и жертву великого князя. 24 ноября оно было захоронено в храме Рождества Богородицы.

«ДОРОГИ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ»

Жизненная стезя, определенная для себя великим князем Александром Ярославичем, была пройдена им до конца. Но многотрудный, трагический путь, избранный Александром для своей страны, лишь начинался. Пожалуй, именно в те страшные для Руси десятилетия середины XIII столетия был сделан окончательный выбор между двумя социокультурными моделями развития: между Востоком и Западом; между Азией и Европой. При всей условности такой дихотомии, она дает общее представление об основной тенденции происходящих изменений, которые успели не только наметиться, но и получить дополнительный импульс извне. Теперь они будут совершаться во все нарастающем темпе и во все увеличивающихся масштабах. А через 300 лет получат логическое завершение в крайних формах деспотического правления далекого потомка Александра Ивана IV.

И хотя уже все состоялось, свой путь не только выбран, но и пройден, еще и еще раз хочется вернуться к тому самому моменту, когда не поздно было перерешить. Вернуться, чтобы попытаться понять, не тогда ли была сделана роковая ошибка, осложнившая дальнейшую судьбу нашей многострадальной родины? Или же выбор Александра был фатально предопределен? А может быть, от него ничего и не зависело? Вспомним ироничного и мудрого О. Генри:

«…- Я часто думаю: что было бы со мной, если бы я выбрал другую дорогу.

— По-моему, было бы то же самое, философски заметил Боб Тидбол. Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу»[437].

И правда. Пытаясь переложить ответственность за всю дальнейшую судьбу страны на одного человека, мы как-то забываем, что он в своем решении нашел понимание и поддержку пусть не у всех современников, зато почти у всех потомков. Что же внутри нас заставило сделать (или сделало возможным) такой выбор?

Прежде всего, не будем забывать, что Русь XIII в. по преимуществу общество традиционное. Традиции, обычаи его незыблемая основа. Любая попытка изменить привычный ход вещей, нарушить раз навсегда заведенный порядок неизбежно воспринимается трагически, ставит под вопрос само существование мира, в котором живет человек.

В условиях середины XIII в., видимо, как это ни парадоксально для нас звучит, большей угрозой для жителя Северо-Восточной Руси виделись представители западноевропейской цивилизации, нежели захватчики, пришедшие с Востока. Рыцари Ордена несли с собой новую жизнь. Было ясно, что вместе с ними шел новый закон, новый городской быт, новые формы властвования. Достаточно вспомнить, что сразу после подписания договора с Ригой во Псков были посажены два немецких фогта (судьи). Но основное заключалось не в этом. Европейские рыцари несли новую идеологию католическую религию. А католики были так же нетерпимы к своим православным братьям во Христе, как и православные к католикам.

В отличие от беспокойных западных соседей Руси Золотая Орда была своя. Судя по всему, монгольские ханы старались не вмешиваться во внутренние дела только что покоренной орды Залеской[438] без особых на то причин. Правда, причины эти могли быть сплошь и рядом не ясны завоеванным народам. Отсутствие, с их точки зрения, логики в поведении завоевателей, скорее всего, усугубляло ощущение кошмарности нашествия, террористического характера власти Орды. И тем не менее, повторяю, можно полагать, что захватчики реальные воспринимались (во всяком случае, частью населения русских земель) как меньшее зло, чем европейские военно-монашеские ордена.

Система правления в монгольских улусах удивительно удачно легла на модель деспотической монархии, которая уже несколько десятилетий апробировалась на Северо-Востоке потомками Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского. Реальная власть продолжала оставаться в руках своих князей, пусть и получавших теперь ярлыки на великое княжение из рук монгольских ханов. Зато жизнь там, где она вообще осталась после нашествия, была прежней, хотя и более тяжелой. Но самое главное монголы проявляли прямо-таки завидную для европейцев веротерпимость. Мало того, их отношение к священникам, независимо от их этнической и конфессиональной принадлежности, было подчеркнуто уважительным. Быть может, поэтому, хотя в источниках ордынцы постоянно упоминаются с эпитетами беззаконные, поганые и т. п., врагами церкви они не ощущаются. Конечно, это вовсе не значит, что монгольское иго можно представлять в виде идиллического симбиоза Руси со Степью. Завоевание есть завоевание. А порабощение всегда останется порабощением.

Так что выбор, сделанный Александром Ярославичем, невозможно рассматривать лишь как акт личной воли князя. За ним стояли

вполне реальные интересы народа и его внутренние психологические (собственно, ментальные) возможности, независимо оттого, понятны ли они нам и считаем ли мы их достаточными для столь ответственного решения.

И все-таки выбор был. Существовал другой путь не менее реальный, чем тот, по которому пошла наша Русь. Правда, об иной Руси, не пожелавшей служить ордынским цесарям, мы вспоминать не любим. Но она была. Мы предпочитаем называть ее Литвой. Она же именовала себя официально Великим княжеством Литовским, Русским и Жемаитским, а в просторечии часто называлась просто Русью ведь в нее входили почти все крупные политические и экономические центры Киевской Руси. Практически вся история этого государства тяжелейшая борьба на два фронта: против Ордена и против Орды. И что самое любопытное в конце концов победа оказалась на его стороне. Видимо, борьба за свободу и независимость не бывает бесполезной и бесперспективной, даже если, с точки зрения постороннего наблюдателя-циника, силы явно неравны и сопротивляться врагу безнадежно и бесполезно. Как иначе объяснить, что разумная Северо-Восточная Русь была вынуждена более двух веков тянуть унизительную лямку ордынских выходов и помогать захватчикам порабощать другие народы? В то время, когда великий литовский князь Витовт (тот самый, который совместно с Ягайло разгромил в 1410 г. Тевтонский орден) фактически контролировал положение дел в Крыму, некоторые правители которых даже короновались на ханство (!) в Вильне, а заодно решал вопрос, стоит ли ему посадить во Орде на царствие царя его Тохтамыша.

К великому сожалению, это был не наш выбор. Наш закрепил и развил то, что заставило нас выбрать дорогу: деспотическое правление, традиционно-консервативную экономику, нетерпимость к инакомыслию. Но стоит ли все это признавать прогрессивным лишь потому, что именно такой путь избрал для нас Александр Невский?

ГЕРОЙ ИЛИ ЗЛОДЕЙ?

Итак, кто же он князь Александр Ярославич? Герой, солнце земли Суздальской, как его окрестила житийная повесть, наш великий предок, который самоотверженно защищал Русь от внешних врагов и понимал решающую роль народа в этой защите (как он вошел в наши учебники)? Или же прав М. М. Сокольский, которому принадлежат следующие строки:

«…Позор русского исторического сознания, русской исторической памяти в том, что Александр Невский стал непререкаемым понятием национальной гордости, стал фетишем, стал знаменем не секты или партии, а того самого народа, чью историческую судьбу он жестоко исковеркал… Александр Невский вне всякого сомнения был национальным изменником»[439].

Как ни странно, думаю, верно и то и другое. Просто существуют два Александра.

Один реальный сын своего времени, хитрый, властолюбивый и жестокий правитель, всеми силами старавшийся сначала заполучить, а потом удержать титул великого князя. Он, видимо, был одним из первых русских князей, который в годы ордынского нашествия понял простую истину: помогая Орде грабить и угнетать свой народ, можно получить кое-какие выгоды для себя. Позднее по этому пути пойдут и его потомки. Сын Андрей вернет себе титул великого князя владимирского ценой четырнадцати русских городов, разоренных Дюденевой ратью в 1293 г. Внук Иван знаменитый князь Калита купит ярлык на великое княжение кровью тверичей, уничтоженных и замученных им в ходе подавления антиордынского восстания 1327 г. Этот скорбный список можно продолжить. Реального князя Александра Ярославича хорошо знают профессиональные историки.

Другой, мифический, Александр Невский герой, созданный с определенными политическими целями. Он живет и действует сегодня, влияя на мысли и поступки множества людей, плохо знакомых с историей своего Отечества (хотя, скорее всего, полагающих, что отлично знают ее).

Оба Александра почти не знакомы друг с другом. Пути их почти никогда не пересекаются. Сопоставление этих двух образов порождает убеждение, будто они абсолютно биологически несовместимы. Миф и реальность чаще всего совсем не бывают вместе. Их миры столь же далеки друг от друга, как две разные галактики, разделенные временем и пространством.

И, тем не менее, есть черта, объединяющая их: и тот, и наш Александр святые. И нам пока так и не ясно, почему…

«ТРЕТИЙ» АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

Предложенный мною взгляд на знаменитого князя лишь один из множества возможных. Это еще один вариант понимания и изложения, казалось бы, хорошо всем известных событий, ракурс, позволяющий увидеть то, чего не увидишь с другой точки зрения. Благодаря ему образ легендарного князя (это словосочетание в данном случае не имеет оценочного характера) становится более объемным и живым, а хрестоматийные исторические события наполняются новым содержанием, перестают быть спектаклем театра теней с заранее известным и неизменным сценарием. Что же касается различий во взглядах на личность Александра Ярославича, то их существование уже само по себе величайшее благо. Никто из смертных не обладает истиной в последней инстанции. Право на свою точку зрения (или на выбор среди уже существующих взглядов что, в принципе, то же самое) имеет каждый свободный человек. Предсказуемая, раз и навсегда заданная история жвачка для скота, коему не престало иметь свое мнение по поводу происходящего. Правда, право выбора дело непростое и ответственное. Оно, во-первых, требует определенной гражданской зрелости, а во-вторых, накладывает на совершающего выбор определенные обязательства перед самим собой и окружающими. Именно в связи с этим мне и хотелось бы еще раз уточнить свое понимание столь неоднозначной личности, как великий князь владимирский Александр Ярославич.

Главный вопрос, на который хотелось бы дать ответ: почему все-таки Александр Невский святой, к тому же весьма почитаемый на Русской земле?

Мои оппоненты иногда настаивают на том, что признание великого князя Александра Ярославича святым было обусловлено христианским смирением, с которым он принял ордынскую власть, следуя апостольскому:

«Противящийся власти противится Божию установлению»[440].

Однако ожесточенное сопротивление одним завоевателям при раболепном подчинении другим вряд ли результат признания божественности всякой власти. Если бы это было так, пришлось бы признать, что западные братья во Христе, в отличие от ордынцев, действовали вне Божией воли, либо Ему об их деятельности ничего не было известно. Однако и то и другое предположение просто кощунственны. Вообще любое выполнение властных функций с христианским смирением вряд ли совместимо, на то оно и правление, т. е. насилие (недаром слово правый, как мы помним, родственно древнеиндийскому prabhus — выдающийся по силе, и англосаксонскому fram — сильный). Мне, например, известны только два смиренных древнерусских князя: братья Борис и Глеб Владимировичи. Но для того, чтобы проявить это качество и стать благодаря ему святыми, им пришлось добровольно отказаться от власти и принять мученическую смерть. Насколько помнится, Александр Ярославич ни того, ни другого делать не пытался. Да и любовь к нему деспотов и тиранов, подобных Ивану Грозному, Петру Великому или И. В. Сталину, говорит о многом, но только не о смирении, присущем якобы этому святому.

Сама постановка вопроса о божественном происхождении любой власти представлялась весьма сомнительной еще в средневековье (вспомним размышления летописца о Божием попущении), не говоря уже о наших днях. Из нее, в частности, должно следовать, что фашистская оккупация нашей страны в годы Великой Отечественной войны была ниспослана в качестве наказания за установление греховной власти, которая искореняла православие (интересно, кстати, как по мнению сторонников анализируемой точки зрения: ей надо было сопротивляться или ее как всякую власть следовало по совести поддерживать?). Думаю, однако, вряд ли найдется хотя бы один честный и здравомыслящий православный христианин, способный осудить советских людей, боровшихся против новой (обращаю внимание читателей, что это слово я вовсе не использую в качестве синонима слова лучший) власти, которая наказывала ту самую, безбожную. Но от этого не становится лучше и режим, который они тем самым защищали и укрепляли.

Святость Александра Невского не оправдывает все его поступки. Одно дело не сопротивляться грабежу Орды и совсем другое быть активным его соучастником. Причисление же к лику святых лишь искупает совершенные князем грехи (а в том, что он, как и всякий человек, был грешен, думаю, не сомневается ни один, даже самый ярый его защитник). Во всяком случае, надеюсь, что святость равноапостольного князя Владимира I не мешает осуждать растление несовершеннолетних (чем, как известно, грешил этот киевский князь до принятия христианства)?

Нельзя не согласиться с тем, что современные этические критерии не работают в средневековье. Логику поступков людей того времени чаще всего можно восстановить, опираясь на параллельные (чаще всего, библейские или апокрифические) тексты. Но невозможно принять произвольное привлечение цитат из Ветхого или Нового Заветов для объяснения и оценки действий людей прошлого. В то же время, скажем, отождествление Александра Невского с библейским Давидом (с которым, как мы помним, князь сравнивается неоднократно) может придавать образу, создаваемому древнерусским книжником, амбивалентные характеристики. В частности, в разбиравшемся случае, связанном с переписью населения Пскова и Новгорода, такая аналогия явно работает против признания святости Александра.

Почему же, несмотря на все, Александр Невский был причислен к лику святых?

Чтобы ответить на этот вопрос, еще раз очень коротко напомню, что происходило вокруг Александра.

В 1204 г. под ударами крестоносцев пал Константинополь, что в итоге не только заставило императора Михаила VIII искать помощи на Западе, но и привело в конце концов к полной религиозной капитуляции Константинопольской патриархии перед Папой (Лионская уния)

«…Официальное оформление унии восточной и западной церквей состоялось на соборе католического духовенства в Лионе, куда в конце июня 1274 г. прибыли послы Михаила Палеолога. Греки признавали три основных пункта унии: супрематию папы над всей христианской церковью, верховную юрисдикцию папы в канонических вопросах и необходимость поминать папу во время церковных богослужений. Согласившись на заключение унии, Византия, тем не менее, ставила папству ряд политических условий. Наиболее важным из них было требование, чтобы папа добился мира между Византией и латинскими государствами. Михаил VIII обещал в свою очередь принять участие в задуманном Римом крестовом походе против мусульман.

6 июля 1274 г. на четвертом заседании собора Георгий Акрополит принес присягу папе, утверждая тем самым его верховенство в христианской церкви. Члены византийской миссии подписали присягу Акрополита. Уния церквей совершилась»[441].

Недаром, завершая свое горестное повествование о завоевании Царьграда фрягами в 1204 г., древнерусский книжник, очевидец этого события заключает:

«…И тако погыбе царство богохранимаго Констянтиняграда и земля Грьчьская в сваде цесарев, еюже обладают фрязи»[442]

Кроме собственно конфессиональных, для такого вывода имелись вполне достаточные формальные основания:

«Власть византийских императоров была низложена, и столица империи ромеев стала главным городом нового государства, которое современники называли Константинопольской империей, или Романией, а исследователи предпочитают именовать Латинской империей»[443].

С другой стороны, Даниил Романович Галицкий, героически сопротивляющийся монголам, вынужден был периодически искать убежища у своих католических соседей, в Венгрии, и даже принял от Папы королевскую корону:

«Юго-западная Русь попала под власть татаро-монгольских ханов несколько позднее, чем северо-восточная. Это в немалой степени объясняется как ее географическим положением, так и политическим курсом местного княжеского двора. Прибывший в 1245 г. по требованию Батыя в Сарай галицко-волынский князь Даниил Романович <…> стал в номинальную зависимость от Золотой Орды… Но полное подчинение юго-западной Руси татаро-монголами было еще впереди. <…> Местный княжеский двор сумел использовать внешнеполитические выгоды, полученные в результате соглашения с монголами. В первую очередь требовали урегулирования отношения с Венгрией. Король Бела IV сам начал переговоры о мире… Мирный договор был скреплен браком княжича Льва Даниловича с дочерью Белы IV Констанцией.

В это же время усилились происки папской курии в юго-западной Руси. Спекулируя на необходимости создать антитатарскую коалицию, папа Иннокентий IV в 1245 г. начал переговоры с галицко-волынским князем о военном союзе и церковной унии; эти переговоры привели к взаимному обмену посольствами и номинальному признанию курией суверенитета Галицко-Волынской Руси и ее равных возможностей в отношениях с Венгрией, Орденом и другими государствами. <…> Галицко-волынский князь, не ожидая реальной помощи от курии и понимая сущность ее захватнической политики в Восточной Европе, умело использовал эти переговоры для стабилизации западных границ своего княжества.

Стремясь к дальнейшему укреплению позиций юго-западной Руси в Восточной Европе, а также возобновлению старинных русских торговых связей на Дунае, князь Даниил счел нужным вмешаться в войну за австрийское наследство. <…> Заключив союзный договор с Белой IV, а также малопольским князем Болеславом Стыдливым, князь Даниил добился от них признания за своим сыном Романом герцогских прав на Австрию. В первой половине 1252 г. в замке Гимберг, южнее Вены, состоялась свадьба Романа Даниловича с наследницей австрийского престола Гертрудой Баденберг.

Когда позднее папское посольство во главе с легатом Опизо из Мессаны прибыло в Дорогичин, <…> князь Даниил решился на принятие от папы короны и скипетра… На церемонии коронации присутствовали и польские князья; это произошло около 1254 г.

«…Однако и новое соглашение с курией, выражавшее признание крупной роли Галицко-Волынской Руси в международных делах Восточной Европы, не привело ни к унии, ни к совместной борьбе с Золотой ордой»[444].

На этом фоне резко выделяется поведение Александра Ярославича. Он не только не обращается за помощью к могущественным католическим правителям и иерархам, но и в довольно резкой форме отказывается от какого бы то ни было сотрудничества с латынянами, когда те его предлагают:

«…Однажды пришли к нему послы от папы из великого Рима с такими словами: «Папа наш так говорит: «Слышали мы, что ты князь достойный и славный и земля твоя велика. Потому и прислали к тебе из двенадцати кардиналов двух умнейших — Агалдада и Гемонта, чтобы послушал ты речи их о законе Божьем».

Князь же Александр, подумав с мудрецами своими, написал ему такой ответ: «От Адама до потопа, от потопа до разделения народов, от разделения народов до начала Авраама, от Авраама до прохождения израильтян сквозь море, от исхода сынов Израилевых до смерти Давида-царя, от начала царствования Соломона до Августа и до Христова рождества, от рождества и до распятия его и воскресения, от воскресения же его и вознесения на небеса и до царствования Константинова, от начала царствования Константинова до первого собора и седьмого — обо всем этом хорошо знаем, а от вас учения не примем». Они же возвратились восвояси»[445].

Смысл ответа Александра папским посланникам для современного нам читателя видится как бы сквозь тусклое стекло, гадательно[446]. Ясно лишь, что общаться с Папой Александр не пожелал. О чем именно идет речь в Житии, станет яснее, если учесть, что здесь автор приводит основные вехи истории человечества. В христианском мире, начиная с раннего средневековья, существовала традиция описания исторического процесса по возрастам, соответственно шести дням творения. При этом выделялись следующие периоды- дни: от сотворения Адама до потопа, от потопа до Авраама, от Авраама до Давида, от Давида до вавилонского пленения, от пленения до Рождества Христова и, наконец, от Рождества до Страшного суда[447]. Нетрудно убедиться, что все необходимые ключевые моменты присутствуют в нашем тексте. Те же периоды мы встречаем в Толковой Палее:

«…Вспомяни дьни древняя от пьрвозданаго Адама до потопа… Помяни же от потопа до здания столпу… Помяни же от столпотворения до Авраама, Помяни от Враама до Моисея, Помяни же от Моисея до Давида, а от Давида до Иоана Крестителя, сына Захарина…»[448].

в «Повести временных лет»:

«…В лето 6360. Индикта 15 день наченшю Михаилу царствовати нача ся прозывати Руска земля… Темже отселе почнем и числа положим, яко отАдама до потопа лет 2242; а от потопа до Оврама лет 1000 и 82; а от Аврама до исхоженье Моисеева летъ 430; а (отъ) исхоженіа Моисеова до Давида лет 600 и 1; а от Давда и от начала царства Соломоня до плененья Ярусалимля лет 448; а от плененья до Олексанъдра лет 318; а от Олексанъдра до Рождества Христова лет 333; [а отъ Христова рождества до Коньстянтина летъ 318]; от Костянтина же до Михаила сего лет 542»[449].

и в других древнерусских источниках. Очевидно, все эти фрагменты сориентированы на завершение истории мира сего на Конец Света, что придает всему тексту заметную эсхатологическую окраску.

В условиях страшных испытаний, обрушившихся на православные земли, Александр едва ли не единственный из светских правителей не усомнился в своей духовной правоте, не поколебался в своей вере, не отступился от своего Бога. Отказываясь от совместных с католиками действий против Орды, он неожиданно становится последним властным оплотом православия, последним защитником всего православного мира. Могла ли такого правителя православная церковь не признать святым? Видимо, поэтому он канонизирован не как праведник, но как благоверный (вслушайтесь в это слово!) князь.