ГЛАВА XIII. Объединение Греции

ГЛАВА XIII. Объединение Греции

Партикуляризм был врожденным грехом греческого на­рода. Каждый город, как бы мал он ни был, хотел устраивать свои дела вполне самостоятельно по собственному усмотре­нию, и всякое ограничение этого суверенитета чувствова­лось как невыносимый гнет. Грек V века совершенно не был в состоянии представить себе, чтобы могло существовать государство — по крайней мере свободное греческое госу­дарство, — которое состояло бы из нескольких городов; да­же политическая теория еще следующего века, даже Аристо­тель рассматривают город и государство как тождественные понятия (выше, с.286). Правда, с течением времени станови­лось все более очевидным, что самовластная единичная об­щина совершенно не в состоянии осуществлять даже только главную цель государства — защищать свою территорию против внешних нападений, и таким образом естественный ход вещей заставлял города соединяться друг с другом. Но эти союзы, основывались ли они на равноправии всех членов или на подчинении всех остальных наиболее могуществен­ному городу, оставались механическими агрегатами госу­дарств, были лишены внутреннего единства и при первом случае готовы распасться на свои составные части. Даже ат­тическое государство не пошло дальше первых шагов к ис­тинно органическому слиянию объединенных в нем общин.

Со времени Пелопоннесской войны начало все шире распространяться сознание, что такой порядок вещей долее не может держаться. Все более обнаруживается стремление соединять соседние мелкие города в более крупные общины. Так, города, расположенные на Родосе и близлежащих ост­ровах Халке и Телосе, около 408 г. сплотились в одно госу­дарство; жители всех этих мест считались отныне родосцами, как обитатели местечек и деревень Аттики — афиняна­ми. Таким же образом в 370 г. округа юго-западной Аркадии соединились в новую общину Мегалополь (с. 178). Византия в эпоху союзнической войны даровала свое право граждан­ства соседним городам Селимбрии и Калхедону. Аргосцы сделали было попытку включить Коринф в состав своего государственного союза; правда, Спарта по Анталкидову миру заставила их отказаться от этой мысли, но характерно уже то, что такая попытка оказалась возможной и потерпела неудачу только вследствие постороннего вмешательства.

Такой „синойкизм", как называли его греки, при кото­ром участвующие города всецело поглощались новой общи­ной, был применим, разумеется, только в областях, зани­мавших небольшую территорию, так как иначе большая часть граждан была бы фактически лишена возможности осуществлять свои политические права. Притом, население греческих городов можно было склонить к полному отказу от общинной автономии лишь при особенно благоприятных обстоятельствах, и направленные к этой цели попытки обыкновенно встречали очень упорное сопротивление. По­этому в большинстве случаев довольствовались учреждени­ем строго централизованного союзного государства (??????), основою которого являлись старые областные союзы, имев­шие целью устройство общих празднеств и общую оборону. Первый пример такого объединения представляет собою, насколько нам известно, организация Беотии после битвы при Коронее (446 г.). Союз имел исполнительный орган — коллегию из 11 беотархов, где Фивы были представлены двумя, каждая из остальных общин — одним членом; зако­нодательная власть принадлежала четырем советам. Унич­тоженный по Анталкидову миру, этот союз после возвыше­ния Фив был восстановлен на демократической основе в еще более строгих формах. По образцу этого нового Беотийского союза было организовано после битвы при Левктрах Аркад­ское союзное государство. Несколько лет перед тем (около 372 г.) Ясоном Ферским был восстановлен Фессалийский союз — насколько нам известно, в старых формах, но с бо­лее строгой централизацией. В Фокиде и пелопоннесской Ахее старые, слабо сплоченные племенные союзы также в первой половине IV века были преобразованы в прочные союзные государства. Такова же была организация Халкидского союза с Олинфом во главе, образовавшегося во время Пелопоннесской войны. Наконец, со своеобразным отличи­ем — увенчанная монархической властью — та же государ­ственная форма существовала со времени царя Фарипа в Эпире.

Конституции, действовавшие во всех этих союзных го­сударствах, были в главных чертах тождественны. Повсюду, насколько мы можем судить, существовал общий союзный индигенат, заключавший в себе право брака, право поселе­ния и приобретения недвижимой собственности, право вы­бора в союзные должности и право участия в союзных соб­раниях[9]. По отношению к другим государствам каждый из этих союзов составлял одно целое, облеченное правом ре­шать вопросы о войне и мире и заключать договоры. Во гла­ве союза стоял общий исполнительный орган, верховная власть принадлежала Союзному собранию и его постоянной делегации, совету. Для покрытия общих издержек отчисля­лись известные статьи доходов, например, портовые пошли­ны; если этих сумм не хватало, то производилась раскладка между отдельными общинами. Монета чеканилась в боль­шинстве случаев общая для всего союза, что заставляет предполагать и существование общей меры и веса[10]. Напро­тив, во внутренних делах каждый союзный город был со­вершенно самостоятелен; однако союз уже самим своим су­ществованием естественно способствовал установлению в союзных общинах возможно однообразных политических форм; олигархическим и демократическим общинам трудно было уживаться в одном и том же союзном государстве.

Итак, в половине IV века федерация была господ­ствующей политической формой в большей части греческо­го полуострова. Но за пределами последнего мы находим лишь зачатки подобного строя. Так называемый Второй Ат­тический морской союз был еще более шатким соединением

самостоятельных государств, чем первый. Столь же непроч­ным оставался и союз греко-италийских городов. Зато в ко­лониальных областях, где грекам приходилось отстаивать свое существование против соседних варваров, отдельные города сплотились в жизнеспособные государства, часто в форме военной монархии; такую организацию создали на Кипре Эвагор, в Сицилии Дионисий, на Киммерийском Боепоре дом Спартокидов.

Однако образование такого большого числа крепких об­ластных государств служило само по себе крупным препят­ствием для всякой попытки национального объединения, и потому Спарта, которая в первые десятилетия IV века одна во всей Греции отстаивала идею объединения, постоянно старалась противодействовать этому движению. Именно с этою целью в Анталкидов мир была внесена оговорка об ав­тономии отдельных государств. Но стремление к поместно­му объединению оказалось сильнее могущества Спарты и персидского царя, и спартанская гегемония была сокрушена в этой борьбе. Если с виду это была победа партикуляризма, то в действительности федеративное движение косвенным образом сильно способствовало торжеству национальной идеи. Оно научило народную массу смотреть далее стен сво­его города, показало ей, что город может входить равно­правным членом в состав более крупного политического це­лого, и тем указало путь, который один мог привести к прочному объединению нации.

В духовной области это объединение уже давно осуще­ствилось, и с тех пор, как Афины сделались умственным центром Эллады, оно с каждым годом становилось все тес­нее и глубже. Вследствие этого аттическое наречие сдела­лось общим литературным языком, а следовательно, и язы­ком всех образованных людей. Прочие диалекты еще неко­торое время держались только в специальных науках; врачи гиппократовой школы продолжали писать по-ионийски, как их учитель, а пифагорейцы и вообще математики греческого Запада остались верны дорийскому наречию. Однако, как местный разговорный язык, диалекты еще долго продолжали жить, и одна только Македония решилась сделать аттиче­ское наречие своим государственным языком.

В конце V и начале IV века нация выработала себе и од­нообразное письмо. Ионийский алфавит, самый совершен­ный из всех греческих алфавитов, сделался в Аттике около времени Пелопоннесской войны преобладающим в неофи­циальной письменности и постепенно начал проникать так­же в официальное делопроизводство; наконец, при восста­новлении демократии в 403 г. он был официально введен в обиход афинской государственной канцелярии. То же сдела­ли около этого времени все остальные греческие государст­ва, вследствие чего старые алфавиты повсюду были забыты — несомненно, знаменательный признак овладевшего элли­нами стремления к объединению нации.

Это движение не могло не отразиться и в политической области. Сознание, что нация необходимо должна объеди­ниться, что иначе Элладе грозит опасность истощить свои силы во внутренних распрях и в конце концов сделаться до­бычей варваров, начало со времени Пелопоннесской войны проникать все в более широкие круги. Аттическая комедия неустанно в течение всей войны напоминала народу, что кровь, проливаемая им на полях битвы, есть кровь братьев эллинов. Совершенно так же думал Платон; на войну элли­нов с эллинами он смотрел как на гражданскую войну и как на признак того, что нация больна. Но более всего распро­странению объединительной идеи способствовали ораторы. Уже великий основатель искусства красноречия, Горгий из Леонтин, отдал свои силы на служение этому делу. Ему су­ждено было видеть, как сначала Спарта с помощью персов сокрушила Афинскую державу, как затем афиняне и фиван­цы, также с персидской помощью, сокрушили Спартанскую державу, и как вследствие этого малоазиатские греки снова подпали под персидское иго, от которого их некогда освобо­дили предки. И вот, в 392 г. он выступил на Олимпийском празднестве перед собравшимися эллинами, пламенным сло­вом призывая их к единению и борьбе с варварами, которая одна лишь достойна Греции и одна может залечить язвы по­литического раздробления. В том же смысле говорил он в Афинах, в речи, произнесенной им в память граждан, пав­ших в Коринфской войне; печальным победам над братьями-греками он противопоставлял дни Марафона и Саламина, единственные истинно славные страницы в истории Афин. И слова Горгия не отзвучали бесследно. Примирение эллинов между собою, национальная война против Персии для осво­бождения заморских братьев сделались отныне излюбленной темой ораторов, выступавших на панэллинских празднест­вах, — знак, что этим идеям был обеспечен успех у слуша­телей. Подобные же призывы иногда раздавались и с поли­тической трибуны. Даже Демосфен однажды назвал персид­ского царя „исконным врагом всех эллинов" и считал источ­ником всех бедствий, постигших Элладу, внутренние раздо­ры и вызванное ими вмешательство персов; эллины, говорит он, нуждаются в посреднике, который водворил бы между ними согласие. Правда, это были лишь красные слова, кото­рые очень скоро были снова забыты.

Но никто не трудился так долго и неутомимо в пользу объединения Греции, как Исократ. Когда постыдный мир Анталкида выдал малоазиатских греков варварам и Эвагор Кипрский начал борьбу за жизнь и смерть с могущественной Персией, тогда великий оратор выступил со своим Панеги­риком, — совершеннейшим образцом античного торжест­венного красноречия, предназначенным воодушевить элли­нов к национальной войне против Персии. Одну минуту дей­ствительно казалось, что эти надежды близки к осуществле­нию (выше, с. 153); но вскоре Исократу пришлось убедиться, что люди, стоявшие во главе греческих республик, менее всего заботились о достижении великих национальных це­лей. Тогда Исократ обратил свои взоры на монархию, преж­де всего — на Ясона Ферского, владыку Фессалии. Действи­тельно, Ясон охотно согласился стать во главе похода про­тив персов, но убийство его в 370 г. внезапно расстроило этот план. Когда вслед затем Дионисий Сиракузский сбли­зился с Афинами и начал принимать деятельное участие в греческой политике, Исократ увидел в нем грядущего спаси­теля нации; в самом деле, кто мог быть более способен вести эллинов против Персии, чем вождь, объединивший Сицилию и остановивший успехи карфагенян? Но у Дионисия были более неотложные заботы дома; правда, он еще раз взялся за оружие, но опять лишь против Карфагена, а вскоре смерть отозвала престарелого тирана с политической арены. Затем обстоятельства неожиданно сложились так, что Исократ мог, казалось, снова надеяться на осуществление своей заветной мечты: Афины в союзе со Спартой обратились против Пер­сии, старый царь Агесилай II еще раз перешел в Азию и за­тем победоносно защитил Египет против персов, наконец Афины в союзнической войне открыто порвали с Персией и Харес одержал ряд блестящих побед над малоазиатскими сатрапами. В это время Исократ обратился к спартанскому царю Архидаму III, призывая его последовать примеру его великого отца, Агесилая, и стать во главе освободительной войны против Персии. Но внимание Архидама было погло­щено более неотложными задачами; он надеялся в союзе с Фокидой вернуть Спарте ее прежнее положение в Пелопон­несе и вовсе не был склонен связывать себе руки обширным заморским предприятием. Тщетно Афины призывали элли­нов к борьбе против Персии; они остались изолированными и должны были позаботиться о том, чтобы как-нибудь до­биться мира с царем (выше, с.214).

Но Исократ и теперь не потерял надежды. Чего он тщетно ждал от старых греческих государств, то осущест­вит, может быть, македонский царь, завоевавший себе в те­чение немногих лет такое положение, какого не занимал до него ни один греческий государь. Исократ лелеял этот план уже во время войны из-за Амфиполя; он готовил речь, кото­рая должна была убедить афинян в необходимости прими­риться с македонским царем и в союзе с ним предпринять войну против персов. И вот — раньше, чем Исократ мог на­деяться, — был заключен мир; он немедленно отправил к царю открытое послание, где изложил свою политическую программу. Ближайшая задача, говорит он, — водворить мир в Элладе; если Филипп серьезно возьмется за осуществление этой цели, то общественное мнение тотчас станет на его сто­рону и он во всей Греции займет такое же положение, какое занимают цари в Спарте или он сам по отношению к маке­донской знати. Затем пусть он ведет силы объединенной на­ции против Азии. Война с персами не представит затрудне­ний, раз они не будут иметь союзников в Греции, и завоева­ние всей персидской монархии вполне возможно. Если же этот план окажется неисполнимым, то достославной целью было бы по крайней мере вырвать из рук персидского царя Малую азию и основать здесь ряд колоний, в которых могли бы найти новое отечество все те, кого теперь бедность гонит в наемники; таким образом, эти люди были бы избавлены от нужды и превратились бы в полезных членов общества, то­гда как в настоящее время они являются истинным бичом Эллады.

Не звучит ли в этих словах Исократа пророческое пред­видение будущего? Правда, объединить Грецию было не так легко, как ему казалось; еще много крови будет пролито, прежде чем удастся сломить сопротивление партикуляризма, и ни Исократ, ни сам Филипп не увидят полного осуществ­ления тех идеалов, которым они посвятили свою жизнь, один как полководец и политик, другой как оратор и публи­цист. Роль, которую Исократ, простой афинский интеллекту­ал, играл рядом с могущественным царем, была с внешней стороны, разумеется, очень скромна; но это не умаляет в наших глазах значения его деятельности для торжества той идеи, которой они оба служили. В то время риторика была в Греции крупной силой, и Исократ был самым прославлен­ным из преподавателей риторики. Его произведения чита­лись от одного конца греческого мира до другого; а к влия­нию литературному присоединялось еще личное влияние на целый ряд даровитейших юношей, которые отовсюду стека­лись в Афины к стопам знаменитого учителя и которые позднее сделались духовными вождями нации. Голос такого человека влиял на общественное мнение, как ничей другой, и если Филиппу удалось объединить Элладу, если Алек­сандр смог открыть далекую Азию для греческой культуры и греческой предприимчивости, то это в значительной степени было заслугой Исократа, который проторил им путь совер­шенно так же, как деятели 1848 г. подготовили почву для объединения Германии.

Но пока внимание Филиппа II было поглощено более неотложными задачами. В Македонии надо было после дол­гой войны многое привести в порядок; прежде всего опять необходимо было усмирить соседние варварские племена на западе и севере, иллирийцев и дарданов. Для защиты погра­ничных областей были основаны колонии; энергично про­должалась постройка флота, начатая еще во время войны. Благодаря блестящему политическому положению, которое Филипп своими победами доставил Македонии, она начала теперь развиваться и в экономическом отношении, и доходы царской казны достигли небывалой высоты.

Еще более дела предстояло в Фессалии. Полномочие, которым Филиппу вручено было верховное начальство про­тив Фокиды, с окончанием Священной войны утратило за­конную силу; теперь победитель был избран пожизненным архонтом Фессалийского союза, что обеспечивало ему руко­водящее влияние во внутренних делах. Сторонники Филип­па в качестве „тетрархов" стали во главе четырех провинций страны, внутренние споры в отдельных городах решались отныне царскими указами, доходы и военные силы союза находились в распоряжении Филиппа; в Феры, где еще живы были воспоминания о блеске эпохи тиранов, был поставлен царский гарнизон. Правда, несмотря на все это, Филипп от­нюдь не был в Фессалии неограниченным властелином или даже только верховным правителем, каким он был в Маке­донии; во всех важных правительственных действиях он за­висел от согласия Союзного собрания, которому принадле­жало и право войны и мира. Притом, звание архонта не было наследственным: по смерти архонта преемник ему каждый раз избирался Фессалийским союзным собранием. Правда, фактически верховная власть над Фессалией отныне и до битвы при Киноскефалах оставалась соединенной с маке­донской короной; но, по крайней мере формально, македон­ские цари всегда соблюдали конституционные права страны, хотя в действительности воля царя мало-помалу приобрела в Фессалии такое же безусловное значение, как в самой Маке­донии.

И к югу от Фермопил Филипп успешно старался рас­пространить свое влияние. Состоятельные классы всюду об­ращали теперь свои взоры к царю; они ожидали от него под­держки своим интересам, какой уже не могла оказывать Спарта. И Филипп оправдал эти надежды. В Элиде незадол­го перед тем была свергнута господствующая олигархия и часть зажиточного класса принуждена была уйти в изгнание; теперь изгнанники с македонской помощью вернулись на родину и олигархия была восстановлена. После этого Элида, разумеется, вступила в тесный союз с Филиппом. Но и демо­кратические государства Пелопоннеса, Аргос, Мегалополь, Мессена, бросились теперь в объятия Филиппа, который один в состоянии был оказывать им действительную помощь против Спарты. Едва ли кому приходило здесь в голову, что царь когда-либо может явиться в Пелопоннес; между тем ему уже теперь воздвигли бронзовую статую в Мегалополе.

Только одного Филиппу не удалось достигнуть, именно того, что было для него наиболее важно: установления доб­рых отношений с Афинами. Мы видели, как Демосфен, ис­кусно пользуясь обстоятельствами, сумел тотчас после за­ключения мира и союза с Филиппом сделать отношения ме­жду обеими державами настолько натянутыми, что война едва не возобновилась, и самому Демосфену пришлось употребить все свое влияние, чтобы удержать народ от не­обдуманного шага (выше, с.361). Но кто мог поручиться, что настроение массы в ближайшую минуту снова не изменится? Поэтому Демосфен должен был позаботиться о том, чтобы не упустить благоприятного момента, пока общественное мнение еще было возбуждено против Филиппа и против тех, кто ратовал за союз с царем.

Эсхин сильно скомпрометировал себя своим донесени­ем о дружественных намерениях Филиппа; ему и должен был достаться первый удар. При рассмотрении отчета по­слов Демосфен возбудил против него обвинение в том, что он, будучи подкуплен Филиппом, изменил интересам Афин. Эсхину грозила страшная опасность, потому что, хотя обви­нитель не мог привести в пользу своего доноса даже тени доказательства, но при господствовавшем теперь в Афинах настроении можно было почти с уверенностью предсказать, что присяжные вынесут обвинительный приговор.

Но Эсхин знал, как отразить удар. Демосфен внес свое обвинение совместно с одним из своих единомышленников, влиятельным политическим деятелем Тимархом из Сфетта, который более тридцати лет подвизался на политическом поприще и занимал всевозможные должности. Когда-то он был красавцем и пользовался большим успехом в обществе, тем более что охотно принимал поклонение своих почитате­лей и был неравнодушен к подаркам. Но человек, который вел такой образ жизни, был по афинскому праву политиче­ски обесчещен, не мог занимать никакой общественной должности, ни выступать перед судом в качестве обвинителя или защитника. И вот Эсхин ответил на обвинение Демос­фена и Тимарха встречным обвинением, в котором доказы­вал, что Тимарх, ввиду своего грязного прошлого, не имеет права защищать перед судом интересы государства, и пото­му подписанное им обвинение недействительно. Пришлось предварительно рассмотреть этот вопрос; процесс против Эсхина был покуда приостановлен, и хотя можно было пред­видеть, что Демосфен во всяком случае проведет свое обви­нение, но и выигрыш во времени был уже важным шансом.

Теперь разыгрался скандальный процесс самого пи­кантного свойства; отовсюду стекались любопытные на су­дебные разбирательства. Действительно, ожидания публики не были обмануты; речь Эсхина была образцовым оратор­ским произведением, а его разоблачения отрезали обвиняе­мому все пути к оправданию. Сам Демосфен не решился ни единым словом защитить своего друга, и Тимарх беспреко­словно подчинился приговору судей, в силу которого он ли­шался всех политических прав. Эсхин был спасен, Демосфен тяжело скомпрометирован во мнении общества (зимою 346/345 г.).

Филипп признал эту минуту удобною для попытки ус­тановить более дружественные отношения с Афинами, и вскоре он нашел случай на деле доказать афинянам свое расположение. Граждане Делоса всегда тяготились афин­ским господством; теперь они надеялись, что Филипп осво­бодит их, и представили свое дело на рассмотрение Совета амфиктионов в Дельфах, в котором, как мы знаем, царь без­условно располагал большинством голосов. В Афинах не осмеливались оспаривать компетентность этого судилища и доводить дело до священной войны. Представителем афин­ских интересов сначала предполагалось послать в Дельфы Эсхина, но Ареопаг вмешался и назначил вместо Эсхина Гиперида, лучшего адвоката, какого имели тогда Афины, но вместе с тем политического противника Филиппа. Однако царь, как искусный дипломат, был гибок; приговором ам­фиктионов права Афин на господство над Делосом были признаны законными.

Однако эта предупредительность не принесла пользы Филиппу; Демосфен по-прежнему сохранял руководящее влияние в Афинах и пользовался им для того, чтобы всяче­ски противодействовать Филиппу. Прежде всего необходимо было вывести Афины из того изолированного положения, в которое они попали благодаря своей политике в Фокейской войне. С этой целью Демосфен отправился послом в Пело­поннес, чтобы привлечь на сторону Афин Мессену, Аргос и Мегалополь (344 г.). Восемь лет назад Мегалополь сам пред­ложил свой союз Афинам, и Демосфен тщетно старался то­гда склонить своих сограждан принять это предложение (выше, с.341—342 и след.); то, что тогда было упущено, сле­довало теперь вернуть. Но за эти годы положение дел со­вершенно изменилось. Враждебные Спарте государства на­шли могущественного защитника в лице Филиппа, и Афины ничего не могли предложить им взамен этой опоры; они не были даже готовы к тому, чтобы порвать свой союз со Спар­тою. Тщетно Демосфен пускал в ход всю мощь своего крас­норечия; его слова пропадали даром или, вернее, достигли лишь того, что Филипп и находившиеся в союзе с ним пело­поннесские государства стали жаловаться на оскорбитель­ный язык афинских послов и на беспрестанно оказываемую Афинами Спарте поддержку. Афиняне со своей стороны по­требовали, чтобы мирный договор был в некоторых пунктах исправлен, и Филипп не отклонил этого требования; так, он изъявил готовность передать афинянам небольшой остров Галоннес к северу от Эвбеи, отнятый им у шайки морских разбойников. Но Демосфен резко отверг это предложение; не уступить, говорил он, а вернуть должен царь этот остров, на который Афины имеют старые права. Напрасно Филипп предлагал передать спорные пункты на третейский суд ней­трального государства; Демосфен не хотел слышать о со­глашении, и переговоры были, наконец, прерваны.

Теперь надо было позаботиться о том, чтобы закрыть рот оппозиции в Афинах. На этот раз за дело взялись умнее и первый удар направили против Филократа, который пер­вым подписал свое имя под договором о мире. Привлечен­ный к суду Гиперидом по обвинению в государственной из­мене и понимая, что при данном положении дел его неми­нуемо ждет осуждение, он не стал дожидаться приговора и отправился в добровольное изгнание, после чего заочно был приговорен к смерти (343 г.). Теперь Демосфен счел свое­временным возобновить обвинение против Эсхина, которое он два года назад, после своего поражения в процессе Тимарха, оставил, не доведя до конца. Он заявил, что Эсхин, будучи подкуплен Филиппом, своим поведением во время второго посольства погубил Керсоблепта и фокейцев и, сле­довательно, повинен во всех бедствиях, какие мир навлек на Афины; ввиду этого обвинитель требовал, чтобы Эсхин был присужден к смерти или по крайней мере к лишению почет­ных гражданских прав. Правда, обвинение было очень скуд­но обосновано. Демосфен не может привести ни малейшего факта в доказательство того, что Эсхин был подкуплен Фи­липпом, да и другие пункты обвинения совершенно голо­словны. В самом деле, послам было дано прежде всего чисто формальное полномочие принять от Филиппа присягу на верность уже заключенному миру; в условиях мира уже ни­чего нельзя было изменить, а как мы знаем, Керсоблепт не был включен в мир и Филипп категорически заявил, что он и фокейцев не признает союзниками Афин в том смысле, как этот термин понимался в договоре. Далее, Керсоблепт капи­тулировал в Гиерон-Оросе спустя четыре дня после того, как мир был заключен в Афинах, и еще раньше, чем послы вы­ехали в Пеллу. Что же касается Фокиды, то уже во время заключения мира вся Греция знала, что Филипп готовится к походу в Дельфы; значит, афиняне знали об этом гораздо раньше, чем вернулись их послы. Притом, Афины только сейчас заключили союз с Филиппом, следовательно, Эсхина невозможно было упрекать за то, что он старался установить возможно более дружественные отношения с царем. А если из всех выгод, какие Эсхин в своем докладе сулил народу, не осуществилась ни одна, то вина в этом падала, разумеется, не на послов, а на тех людей, которые в решительную мину­ту помешали Афинам рука об руку с Филиппом принять участие в фокейской экспедиции. Вопрос был только в том, насколько все эти обстоятельства повлияют на приговор афинских присяжных, так как осуждение Филократа явля­лось грозным прецедентом и Демосфен был опасным про­тивником. Его речь — совершеннейший образец сикофантского искусства; она мастерски рассчитана на то, чтобы воз­будить страсти народной массы, а слабость юридической аргументации тщательно замаскирована в ней. Но и на этот раз Демосфен не достиг своей цели. Защита Эсхина по рито­рическому совершенству не уступала речи обвинителя, и скромный язык истины произвел глубокое впечатление на присяжных. Еще более подействовало, может быть, то об­стоятельство, что некоторые лица, пользовавшиеся крупным влиянием и безупречной репутацией, как Эвбул и стратег Фокион, выступили на суде в качестве защитников обвиняе­мого, и особенно то, что сами фокейцы, которых будто бы предал Эсхин, свидетельствовали в его пользу и что между ними не нашлось ни одного, который согласился бы под­держать Демосфена. Таким образом, Эсхин был оправдан, хотя и малым большинством голосов.

Около того времени, когда в Афинах разбирались эти процессы, Филиппу удалось подчинить своему влиянию значительную часть Эвбеи. В Эретрии с помощью македон­ских войск была свергнута демократия и установлен олигар­хический режим, во главе которого стал Клитарх, игравший пять лет назад видную роль в восстании против Афин. Такой же переворот произошел в Орее; город был занят Парменионом по соглашению с олигархической партией, вождь кото­рой, Филистид, и стал во главе правления. Однако попытки царя приобрести и Халкиду оказались безуспешными; хал­кидцы стремились к тому, чтобы соединить все эвбейские общины в одно союзное государство и тем спасти их от опасности стать игрушкою в руках соседних держав. Так как Филипп не соглашался поддержать этот план, то халкидцы обратились в Афины, где Демосфен стал горячо поддержи­вать их предложение; действительно, ему удалось склонить своих сограждан к отказу от их старых притязаний на гос­подство над Эвбеей и добиться заключения равноправного союза с Халкидою. Даже к Мегаре Филипп протянул свою руку. Здесь Птоодор, самый богатый и наиболее влиятель­ный из граждан города, надеялся с помощью царя захватить власть; но предприятие не удалось и повело лишь к тому, что Мегара вступила в союз с Афинами (343 г.).

Зато вскоре после этого Филипп достиг очень крупных успехов в Эпире. Там после смерти царя Алкета совместно правили его сыновья Неоптолем и Арибба; затем Неоптолем умер, оставив одного несовершеннолетнего сына Александ­ра, над которым опеку принял Арибба. Из двух дочерей Неоптолема на одной, Троаде, женился Арибба, другую, Олим­пиаду, он в 357 г. выдал замуж за Филиппа Македонского, надеясь найти опору в лице этого могущественного соседа. Однако ему вскоре пришлось убедиться, что эта надежда была ложною; напротив, Филипп энергично вступился за права своего шурина Александра, который воспитывался при македонском дворе. Уже после победы Филиппа над Ономархом между Филиппом и Ариббою вспыхнула из-за этого война; когда затем Александр достиг совершеннолетия и Арибба отказался предоставить своему племяннику следо­вавшую ему долю власти, Филипп вторично предпринял по­ход в Эпир, изгнал Ариббу и его сыновей из страны и возвел на престол Александра (343/342 г.). Вследствие этого Эпир вступил в самые тесные отношения с Македонией, и Филипп тотчас доставил своему шурину крупное приобретение, за­ставив Кассопию — страну, лежавшую при входе в Амбракийский залив, — вступить в Эпирский союз. Он надеялся достигнуть еще большего, именно овладеть и коринфской колонией Амбракией, самым большим и самым могущест­венным городом Эпира, обладание которым было для эпирских царей таким же жизненным вопросом, как обладание Халкидикой — для македонских царей. Но здесь его успехам был на время положен предел.

Правда, Коринф совершенно не был в состоянии собст­венными силами защитить подвластную ему колонию, по­этому он обратился с просьбой о помощи в Афины, предла­гая им свой союз, и его предложение было охотно принято. Соседние с Эпиром мелкие государства, Керкира и Акарнания, также начали опасаться за свою самостоятельность и снова примкнули к Афинам. То же сделала Ахея, которая во время Священной войны стояла на стороне Фокиды и те­перь, когда Филипп сделался владыкой Эпира, опасалась, что он отнимет у нее Навпакт. Этому примеру последовали и Мантинея, и союзные с нею общины в северной Аркадии; даже Мессена, Мегалополь и Аргос заключили союзные до­говоры с Афинами, не порвав, впрочем, своих отношений с Филиппом (342 г.). Изгнанный царь эпирский Арибба также обратился в Афины и встретил там почетный прием. Для охраны своих новых союзников афиняне послали в Акарнанию отряд войска с поручением защищать Амбракию против Филиппа и, если окажется возможным, вернуть Ариббе его престол.

Таким образом, Афины сразу вышли из той обособлен­ности, которая до сих пор парализовала их деятельность. Ес­ли союз с мелкими государствами и не представлял больших выгод в военном отношении, то во всяком случае этот пер­вый шаг открывал широкие перспективы: Афины являлись теперь признанным средоточием всех стремлений, направ­ленных против Филиппа. Ввиду этого царь счел нужным на время отступить и дать успокоиться общественному мнению в Греции, — тем более что он отлично знал, как мало он мо­жет полагаться на помощь Фив. Он отказался от похода про­тив Амбракии и ограничился тем, что заключил союз с этолийцами, старыми врагами акарнанцев и ахейцев, обещав при случае завоевать для них Навпакт. Затем он отправился во Фракию, где Керсоблепт позволил себе совершить наси­лия над прибережными греческими городами (весною 342 г.). На этот раз надо было рассчитаться с ним оконча­тельно. С военной точки зрения это была нетрудная задача, так как фракийское ополчение во всех отношениях уступало регулярным войскам царя; но покорение обширной страны требовало продолжительного времени и огромных человече­ских жертв. Так прошло лето; Филипп принужден был про­вести зиму в долине Гебра и лишь в следующем году достиг цели. Керсоблепт был свергнут с престола, его царство об­ращено в македонскую провинцию и обложено правильной данью; фракийские племена с этих пор поставляли контин­гент в македонскую армию. Для упрочения своей власти в завоеванной области Филипп основал во Фракии целый ряд укрепленных городов, — прежде всего Филиппополь, став­ший с тех пор важнейшим городом в долине верхнего Гебра и сохранивший доныне имя своего основателя; затем — ко­лонию Калибу невдалеке от Византии. Царь гетов, Кофел, владения которого простирались между Гемом и Дунаем, поспешил теперь вступить в дружеские отношения с Филип­пом; мелкие греческие города побережья, как Аполлония на Черном море, также заключили союз с Македонией. Но обо­рот, который приняли дела, возбуждал беспокойство в мо­гущественной Византии; со стороны клонившегося к упадку царства одрисов ей нечего было опасаться, между тем как водворение македонского владычества во Фракии грозило независимости Византии серьезной опасностью. Уже весною 341 г. натянутые отношения между Филиппом и его союзни­цей Византией до того обострились, что каждую минуту можно было ожидать начала открытых военных действий.

В Афинах также следили с напряженным вниманием за ходом дел во Фракии, потому что теперь Филипп имел воз­можность во всякое время двинуть свои войска в пределы афинских владений на Херсонесе и этим поразить Афины в самое больное их место. А если бы дело и не дошло до этого, во всяком случае царь из занятой им позиции мог оказывать сильное давление на Афины. Поэтому Демосфен решил пре­дупредить противника и вызвать войну раньше, чем могуще­ство Филиппа еще более усилится. Правда, это была нелег­кая задача. Дело в том, что большинство афинского населе­ния было очень мирно настроено; отвращение к военной службе было всеобщим, перспектива платить военные нало­ги и отбывать триерархию возбуждала ужас в состоятельных классах, а неимущая масса хорошо знала, что на празднич­ные деньги и жертвенные пиршества гораздо легче можно рассчитывать в мирное время, чем даже во время самой сча­стливой войны. Да и сам Филипп хотел избегнуть войны или во всяком случае отсрочить ее начало на возможно долгий срок. Он соблюдал условия договора с величайшею добро­совестностью, стараясь не дать Демосфену ни малейшего повода к войне.

Итак, нужно было создать причину, которая сделала бы неизбежным разрыв между Афинами и Филиппом, даже против желания обеих сторон. Орудием для достижения этой цели Демосфен избрал стратега Диопейфа из Суния, который командовал херсонесской армией. Правда, Диопейф имел в своем распоряжении лишь немного военных кораб­лей; но он сумел добыть средства для содержания отряда наемников, задерживая в Геллеспонте нейтральные купече­ские суда и пропуская их лишь после уплаты денежной пени — т.н.,доброй воли". С составленной таким образом армией он напал на Кардию, которую Афины по последнему дого­вору прямо признали союзницей Филиппа; мало того, он стал предпринимать набеги даже во фракийские владения Филиппа.

Царь ограничился тем, что дипломатическим путем зая­вил в Афинах протест. В юридическом отношении дело бы­ло совершенно ясно; Диопейф грубо нарушил мир, и обязан­ность Афин отозвать и наказать виновного военачальника не подлежала никакому сомнению. Но Демосфен со всей силой своего влияния вступился за Диопейфа; он предложил наро­ду на выбор: либо одобрить совершившийся факт, либо сми­риться перед Филиппом и пожертвовать храбрым офицером. Его расчет оказался верен: требования Филиппа были от­вергнуты. Диопейфа оставили в должности и прислали ему денег и подкрепления.

Теперь Демосфен мог открыто выступить со своими планами. В сильной речи, известной под названием „третьей филиппики", он развил свою программу: обширные приго­товления на суше и на море и политическая агитация в ней­тральных государствах: Он сам немедленно отправился по­слом в Геллеспонт и добился там союза с Византией и Аби­досом (летом 341 г.); Родос же и Хиос, куда отправлен был для переговоров Гиперид, хотя и отказались заключить союз с Афинами, однако обещали Византии свою помощь. К со­жалению, Демосфен не ограничился привлечением эллин­ских государств к борьбе с Филиппом, но отправил посоль­ство и к персидскому царю с поручением добиться его вме­шательства в пользу Афин. Тут обнаружилось, как мало за­служивали веры все эти громкие слова о свободе и незави­симости эллинов, которые при каждом удобном случае были на устах Демосфена. Этот шаг не принес Афинам никаких выгод; царь Артаксеркс III успел уже заключить союз с Ма­кедонией и в оскорбительной форме отказал Афинам в про­симой денежной помощи. Впрочем, некоторые из наиболее влиятельных афинских политических деятелей получили будто бы крупные суммы, и, как говорили, в числе их был и сам Демосфен. Во всяком случае он с этих пор считался главным агентом персидского царя в Элладе, что немало способствовало осуществлению планов Филиппа.

В это самое время начались военные действия на Эвбее. Афинское войско, подкрепленное отрядами из Халкиды и Мегары, подступило к Ореосу; тиран Филистид пал в бою, а освобожденный город вступил в Эвбейский союз (в середине лета 341 г.). Вскоре затем Клитарх был изгнан Фокионом из Эретрии (341/340 г.), которая также присоединилась к Эвбейскому союзу. Таким образом, влияние Филиппа на Эвбее было совершенно уничтожено, и остров, служивший до сих пор постоянной угрозой Афинам, превратился в их передо­вое укрепление. Союзные халкидцы и афиняне обратились теперь против Магнесии, где еще свежа была память о бле­стящей эпохе ферской тирании и где население сильно тяго­тилось верховенством Фессалийского союза и Филиппа; дей­ствительно, им удалось завладеть мелкими городами на Пагаситском заливе. В то же время жители Пепарефоса напали на соседний Галоннес и взяли в плен македонский гарнизон. Таким образом, военные действия начались, хотя формально мир и союз между Афинами и Филиппом еще оставались в силе.

В Афинах эта политика, пренебрегавшая всеми нормами международного права и неудержимо увлекавшая государ­ство на путь войны, встретила, разумеется, сильную оппози­цию. Но долголетней агитацией против Филиппа народ был доведен до такого озлобления, что не в состоянии был спо­койно обсудить положение вещей. К тому же Демосфен не брезгал никакими средствами, чтобы закрыть рот своим про­тивникам. Всякого, кто осмеливался высказываться за со­хранение мира, он объявлял наемником македонского царя. Народу повсюду мерещились шпионы. Когда Анаксин, влиятельный гражданин Ореоса, приехал в Афины, чтобы сделать некоторые покупки для царицы Олимпиады, Демос­фен велел арестовать и казнить его как агента Филиппа. Те­перь были пущены в ход все средства, чтобы открыть заго­вор против господствующей конституции, в котором глав­ную роль должен был играть Эсхин: явились подложные письма, арестовывали и подвергали пытке мнимых шпионов; но все оказалось напрасным: обвинение провалилось вслед­ствие собственной нелепости. Однако Демосфену удалось по крайней мере основательно застращать противную партию, и теперь уже никто не осмеливался восставать против его по­литики ни в Народном собрании, ни в суде.

Тем временем Филипп спокойно довел до конца поко­рение Фракии. Как только он утвердил свою власть внутри страны, летом 340 г., он обратился против Византии и нахо­дившегося в тесном союзе с нею Перинфа. Так как афинская эскадра в Геллеспонте, по-видимому, собиралась преградить путь македонскому флоту, то царь вторгся в Херсонес, но при этом по возможности пощадил имущество афинских ко­лонистов и воздержался от всяких нападений на укреплен­ные пункты, а достигнув своей цели, т.е. благополучно про­ведя свой флот в Пропонтиду, немедленно очистил афинские владения. Затем он приступил к осаде Перинфа; были пуще­ны в ход все средства, какие представляло высокоразвитое осадное искусство этого времени, и скоро в стенах были пробиты бреши; после этого македоняне принялись без ус­тали штурмовать город. Между тем македонский флот вы­слеживал суда, направлявшиеся в Перинф; но хотя он и за­хватил немалое число их, однако отрезать городу сообщение с морем ему не удалось. Из Византии подвозились войска и военные запасы; Арсит, сатрап малой Фригии, также при­слал на помощь осажденным отряд наемников. Благодаря этому македоняне, проникнувшие уже в город, снова были вытеснены, и Филипп был принужден прекратить атаку. По­ловину своего войска он оставил под Перинфом, а с другой половиной двинулся к Византии, надеясь посредством вне­запного нападения овладеть этим городом.

Афины оставили Перинф без поддержки. Они все еще не осмеливались сделать решительный шаг, который должен был повлечь за собою открытую войну с Филиппом. Поэто­му они ограничились тем, что заявили протест против всту­пления македонских войск в Херсонес и против захвата афинских торговых судов; в ответ на это обвинение Филипп сам выступил в роли обвинителя: он прислал Совету и наро­ду афинскому письмо, где указал на все те правонарушения, в которых провинились Афины в течение последних лет. Но когда царь вслед затем подступил к Византии и отрезал Афинам сообщение с Понтом, — Афины долее не могли ос­таваться безучастным зрителем. По предложению Демосфе­на народ объявил, что Филипп нарушил мир; мраморная дос­ка, на которой вырезан был текст договора, была разбита, и решено послать флот в Геллеспонт (около середины лета 340 г.).

Между тем Византия оказывала царю энергичное со­противление. Прибывший вскоре под начальством Хареса афинский флот в 40 триер дал возможность осажденным вздохнуть свободнее; от Хиоса, Родоса и Коса также пришла помощь, а Афины прислали еще и вторую эскадру под на­чальством Фокиона и Кефисофона. Благодаря этой поддерж­ке византийцы успешно отражали все атаки неприятеля; ру­ководивший осадными работами инженер Филиппа, фессалиец Полиид, тщетно напрягал все свое искусство; царю не оставалось ничего другого, как снять осаду и увести свое войско внутрь Фракии. Лишь с трудом ему удалось провести свой флот через проливы мимо гораздо более многочислен­ного неприятельского флота (осень 340 г.).

Неудача, которую Филипп потерпел под Византией, грозила уничтожить плоды всех успехов, достигнутых им во Фракии в течение трех последних лет. Поэтому он еще всю зиму провел в завоеванной стране, а весною (339 г.) пред­принял поход через Гемос против племен, обитавших на правом берегу нижнего Дуная, которые в последнее время возобновили свои разбойничьи набеги во Фракию. Скифы, сидевшие у устьев Дуная, были разбиты наголову; их царь Атеас пал, и македонянам досталось в добычу большое чис­ло скота и рабов. Обратный путь Филипп избрал через стра­ну трибаллов, в нынешней Болгарии. И здесь ему пришлось вынести ожесточенную борьбу, причем он сам был ранен в бедро; но войско проложило себе путь в Македонию. Честь оружия была восстановлена: Фракия была ограждена от на­бегов и северным варварам доказано, что македоняне в от­крытом поле непобедимы. До смерти Филиппа мир в бал­канских странах уже более не был нарушен.

Между тем как царь был занят на севере, Демосфен имел достаточно времени не спеша приготовиться к войне. Блестящие военные успехи, достигнутые на Эвбее и у Гел­леспонта, доставили ему в Афинах безграничную популяр­ность, и это дало ему возможность устранить множество во­пиющих беспорядков в области администрации, не раз пара­лизовавших активную силу государства. Прежде всего он заставил избрать себя „комиссаром для флота" (???????? ??? ????????) и в силу этого полномочия преобразовал триерар­хию, причем бремя, падавшее на средний класс, было облег­чено, а повинности, приходившиеся на долю богатых, значи­тельно увеличены. Теперь он мог, наконец, сделать послед­ний шаг к осуществлению своего финансово-политического идеала — отменить раздачу праздничных денег на время войны; суммы, предназначавшиеся до сих пор для пополне­ния кассы теорикон, были направлены в военную казну, чем устранена была язва, так долго истощавшая афинские фи­нансы. Отменены были и все другие не безусловно необхо­димые траты, и особенно приостановлена до заключения мира постройка общественных зданий.