Октябрьский переворот

Октябрьский переворот

Когда-то в двадцатых годах вот так попросту у нас называли революционные события в Петрограде 25–26 октября (7–8 ноября) 1917 года. Потом их стали пышно именовать Великая Октябрьская социалистическая революция. Да, и Великая, и социалистическая, верно, однако и слово «переворот» тут вполне уместно: «перевернули» историю и с тех пор пошла она совсем по иному, неизведанному пути.

В октябре 1964 года случилось неизмеримо меньшее событие в мировой истории. Но «переворот» тоже был.

Сумасбродный Никита в конце своего правления надоел буквально всем — и партии, и народу, стране в целом. Верхом его административных нелепостей стало разделение областных и районных комитетов партии на два — по промышленности и сельскому хозяйству. Нелепость этой меры была очевидна всем, а на практике привела едва ли не к параличу партийного аппарата: огромная перетряска кадров, непродуманный передел полномочий, неясность поставленных новых задач. Ко множеству старых анекдотов о Хрущеве добавились новые, очень ядовитые. Например: прибегает мастер в обком и жалуется, что его в цехе ударили молотком по голове… «Вам, товарищ, нужно в промышленный обком, а у нас сельский, вот если бы вас серпом по яйцам, тогда уж к нам…» Или вот еще один: приходит мужик в храм, просит разрешения побеседовать с батюшкой, а его спрашивают: «Вам какого батюшку, по промышленности или по сельскому хозяйству?»

Эта неразбериха касалась верхов советского общества. Но внизу было нисколько не лучше. Вдруг Хрущеву вздумалось ввести «трудовые паспорта». В эту объемистую книжечку, по широкой фантазии Никиты Сергеевича, должны были вписывать все награды, перемещения по службе, все поощрения и даже взыскания… Более нелепого документа, видимо, не изобретали за всю историю человечества. К счастью для людей и нашей полиграфической промышленности, ввести в жизнь этот документ-урод не успели, сняли Хрущева.

Впрочем, что паспорт, пустяки это. Однако в стране через двадцать лет после войны вдруг возникли серьезные затруднения с продовольствием. И не каких-нибудь там деликатесов стало не хватать, а самых необходимых продуктов. В 1963 году во многих городах ввели так называемые «талоны на муку»: их выдавали гражданам по месту работы, а потом приходилось выстаивать немалые очереди за получением пары пакетов муки. В очередях граждане веселили себя байкой, но не про Никиту уже, а его скромную и вполне достойную супругу Нину Петровну, которая никакими антипатиями в народе не пользовалась:

— Вы слышали, что Хрущев вчера избил Нину Петровну?

— Как? За что?!

— А потеряла талон на муку…»

Все смеялись, хотя выстаивать в очереди за несчастным пакетом муки было совсем не весело…

А Хрущев закусил удила, никого уже не слушал, ни с кем не советовался. Окружали его в Президиуме, Секретариате ЦК и Совете министров в основном его молодые выдвиженцы, они перед ним робели. Из оставшихся стариков пожилой лис Микоян, как всегда, ни в какие конфликты не вмешивался, шел за событиями. Очень авторитетный в стране и за рубежом Алексей Николаевич Косыгин был тогда заместителем Хрущева по Совету министров, и хоть он и тянул все огромное хозяйство страны, Хрущев с ним не считался, даже ревновал его. В итоге к своему семидесятилетию единоличный глава Партии и Правительства оказался в полной политической изоляции.

Зато семидесятилетие Хрущева отмечалось в апреле 1964 года исключительно пышно. Ему на грудь навесили четвертую Звезду Героя Социалистического Труда (три предыдущих он тоже получил во время своего правления — в 1954, 1957 и 1961 годах). «Соратники» наградили его льстивыми речами, переслащенными похвальбой. Особенно отличился тут, как нетрудно догадаться, Леонид Ильич. В народе этот звездопад вызывал острое раздражение, все еще помнили, что Иосиф Сталин имел всего лишь одну-единственную Звезду Героя.

Впрочем, недовольство народа стало даже принимать открытые и массовые случаи, чего не наблюдалось в Советском Союзе с двадцатых годов. В июне 1962 года в Новочеркасске забастовка на крупном локомотивостроительном заводе выплеснулась в уличные демонстрации с экономическими требованиями. По приказу Хрущева командующий Северо-Кавказским военным округом генерал Плиев ввел в город войска с приказом применять оружие. Было много жертв, а потом скорый и неправый суд над «зачинщиками» с расстрельным приговором. Происходили иные подобные случаи, хоть и масштабом поменьше.

То были грозные признаки растущего народного негодования, но Хрущев ничего не хотел замечать. Вокруг него в самых верхах партийного руководства зрело недовольство, нашлось некоторое число решительных деятелей, которые поняли: сумасбродного Никиту надо снимать, пока он не вызвал массового движения снизу.

Заговор против Хрущева долго оставался предметом пересудов и пустых сплетен, но в самые последние годы стали известны вполне достоверные, вплоть до подробностей, обстоятельства. Разумеется, участники опасного для себя заговора никаких документов в те времена не оставляли, это были люди осмотрительные и осторожные, однако потом почти все поделились воспоминаниями о столь памятном для них событии. Воспоминания эти, как всегда, кое в чем противоречивы, однако в целом вырисовывается достаточно полная и объективная картина. Заметим попутно, что Брежнев при жизни о том не произнес никому ни слова, а уж записок тем паче не оставил.

Можно установить, что сторонники смещения Хрущева начали осторожно поговаривать о том еще со второй половины 1963 года, когда нелепость и деловая вредность разделения партийных органов на промышленные и сельскохозяйственные стала очевидной уже на практике. Есть о той связи любопытное свидетельство скромного псковского сотрудника Юрия Королева. «Не знаю, как это происходило в Политбюро и ЦК, но Брежнев в один из сентябрьских дней 1964 года вызвал к себе группу руководящих работников (в том числе и меня) и дал поручение побывать в нескольких республиках и областях. Мы поняли: надо посмотреть, как реагируют на это решение (раздел партийных организаций на промышленные и сельскохозяйственные) руководители и коммунисты на местах. Но дал задание Леонид Ильич в какой-то неясной форме, намеками. Видно, сам боялся провала собственной миссии. Поэтому говорил примерно так:

— Это правильное мероприятие, верное партийное решение, ЦК одобрил его. Вы только посмотрите повнимательнее, как на местах народ реагирует, довольны люди или нет…

Через некоторое время группа докладывала Брежневу итоги своих поездок. Беседа велась очень осторожно, без каких-либо политических оценок и крайних выводов. Леонид Ильич, как мне показалось, был удовлетворен общими результатами. Они, бесспорно, свидетельствовали о неудаче эксперимента и падении авторитета Хрущева в партийных кругах».

Почерк уже зрелого и опытного политика Брежнева очевиден и четко просматривается как в его прошлом, так и в будущем. Послал скромных сотрудников в провинцию с неясным заданием по поводу раздела парторганов. Ясное дело, что провинциальные партработники были куда прямее и откровеннее столичных, они не могли не поведать гостям о нелепостях очередного хрущевского «преобразования» и об отношении к нему рядовых членов партии. Доклады проверяющих Брежневу были, разумеется, достаточно осторожны, однако кое-какие факты не могли там не прозвучать. И этого было достаточно! Теперь Брежнев и его сторонники могли ссылаться на мнение партийных «масс».

Брежнев и далее держался очень осторожно. О том есть свидетельство Федора Бурлацкого, партийного баловня эпохи Хрущева и всех последующих Генсеков, неважного журналиста, неудавшегося писателя, которого даже друзья-евреи выгнали из «Литературной газеты». Но он знал многие кремлевские сплетни и о некоторых позже поведал:

«Сергей Хрущев искренне заблуждается, когда утверждает, что главной пружиной в заговоре против его отца был Брежнев. Это заблуждение, впрочем, легко понять, так как именно Брежнев должен был вызывать особую ненависть у Хрущева и его семьи после «октябрьского переворота», поскольку ни к кому другому Хрущев так хорошо не относился, как к нему. Кроме того, Сергей, вероятно, не может признаться себе самому, в какой степени он и в особенности Аджубей были обмануты Шелепиным и Семичастным — комсомольскими «младотурками», как мы их между собой называли. Те не только сумели вкрасться к ним в доверие, выглядеть самыми надежными, закадычными друзьями-приятелями, прежде всего Аджубея, но и самым ловким образом провели родственников Хрущева в драматический момент октябрьского Пленума.

Нет, свержение Хрущева готовил вначале не Брежнев. Многие полагают, что это сделал Суслов. На самом деле начало заговору положила группа «молодежи» во главе с Шелепиным. Собирались они в самых неожиданных местах, чаще всего на стадионе во время футбольных состязаний. И там сговаривались. Особая роль отводилась Семичастному, руководителю КГБ, рекомендованному на этот пост Шелепиным. Его задача заключалась в том, чтобы парализовать охрану Хрущева…

Мне известно об этом, можно сказать, из первых рук. Вскоре после октябрьского Пленума ЦК мы с Е. Кусковым готовили речь для П.Н. Демичева, который был в ту пору секретарем ЦК. И он торжествующе рассказал нам, как Шелепин собирал бывших комсомольцев, в том числе его, и как они разрабатывали план «освобождения» Хрущева. Он ясно давал нам понять, что инициатива исходила не от Брежнева и что тот только на последнем этапе включился в дело. Я хорошо помню взволнованное замечание Демичева: «Не знали, чем кончится все, и не окажемся ли мы завтра неизвестно где». Примерно то же сообщил мне — правда, в скупых словах — и Андропов».

Об этих же растущих антихрущевских настроениях свидетельствовал и очень серьезный деятель той пору — председатель Совета Министров Российской Федерации Геннадий Иванович Воронов. То был человек, твердо стоявший на патриотической линии; естественно, что эскапады Хрущева, его антисталинская истерия и одностороннее заигрывание с Западом Воронова остро раздражали. Он вспоминал позже:

— Перед самым октябрьским Пленумом ЦК КПСС пригласили меня поохотиться в Завидово. Был, кстати, там тогда и Сергей Хрущев, сын Никиты Сергеевича. Наверное, взяли его для отвода глаз… Постреляли. И когда стали собираться домой, Брежнев вдруг предлагает мне сесть в его «Чайку»: «Поговорить надо дорогой…»

Там и договорились. Между прочим, с нами ехал еще один секретарь ЦК КПСС — Ю.В. Андропов. Он то и дело вынимал из папки какие-то бумаги и показывал их Брежневу. Тот их просматривал и возвращал со словами: «Хорошо, теперь он от нас никуда не денется».

У меня сложилось впечатление, что дело шло о каком-то компромате… В руках Брежнева я видел справочник «Состав Центрального Комитета и Центральной Ревизионной Комиссии КПСС», в котором он около каждой фамилии ставил крестики, галочки и какие-то другие значки — очевидно, отмечал, кто уже созрел и с кем еще надо поработать, чтобы привлечь его в антихрущевскую компанию. Такой практики он, между прочим, придерживался при подготовке многих вопросов».

Да, Брежнев действовал очень осторожно, однако находились деятели и порешительнее. Таковыми были прежде всего молодой Секретарь ЦК Александр Николаевич Шелепин, сугубо русский, твердо патриотических взглядов, ему приходилось по приказанию Хрущева «разоблачать» Сталина на съезде партии, но в душе-то он был за сталинскую линию. О Шелепине речь пойдет дальше. Другим деятельным ниспровергателем всем надоевшего Никиты стал шелепинский ставленник, выходец с Украины Семичастный, который в рассматриваемое время возглавлял Комитет государственной безопасности. Должность для тех дел была одной из ключевых.

Много-много лет спустя, находясь в давней пенсионной отставке, Семичастный рассказал:

«Уже накануне празднования 70-летия Хрущева шли разговоры, что дальше терпеть такое нельзя, то есть это было еще весной 1964 года. И я был в числе первых, с кем вели разговор. Кстати, когда говорили с Косыгиным, первое, что он спросил: какова позиция КГБ, и тогда дал согласие…

Здесь следует подчеркнуть, что заслуга Хрущева состояла в том, что он создал обстановку, при которой его смещение произошло на Пленуме гласно, без создания обстановки чрезвычайности. Я даже не закрывал Кремль для посетителей, и экскурсанты обычным путем шли на осмотр Кремля…

Брежнев постоянно звонил (вечером 12 октября 1964 года) мне: «Ну как?» Только в полночь мне позвонили, что Хрущев заказал самолет в Адлер. Летел он с сыном, Микояном и своей охраной — взял пять человек, а мог взять и больше в десять раз. Уж 50 человек-то у него были. Дата проведения Пленума не обговаривалась заранее, а сложилась силой обстоятельств. Если бы Хрущев не дал согласия на приезд в тот день, никто бы его силой не притащил, и дата Пленума могла быть иной. Хрущев прилетел (вместе с Микояном) в Москву 13-го в середине дня. Встречали его во «Внуково-2» я и Георгадзе. Обычно встречающих было значительно больше. Но это его не насторожило, он только спросил: «Где остальные?» — «В Кремле». — «Они уже обедали?» — «Нет, кажется, Вас ждут». Поздоровались за руку, обычно. Хрущев был спокоен. Отправились эскортом машин. Я ехал в конце и по дороге остановился на обочине, отстал от них. (Дело в том, что раньше я ездил без охраны, а на эти дни дали мне сопровождающего, поэтому в машине оказался знакомый охране Хрущева человек, и, чтобы не смущать впереди едущих, я отстал.) В Кремле вся охрана была прежняя. Я ее сменил только после начала работы Пленума».

Брежнев и все прочие, составившие заговор против Хрущева, отлично запомнили уроки знаменитого Пленума ЦК летом 1957 года, когда сталинские старики составили антихрущевский заговор: оказалось, что большинства в Президиуме (Политбюро) недостаточно, нужно заручиться также большинством членов всего Центрального комитета. Работа с ними велась, хотя и чрезвычайно осторожно. Кое-какие точные данные на сегодня уже обнаружены. Вот что сообщил высокопоставленный журналист советской Грузии М. Стуруа. Он хорошо знал тогдашние грузинские дела, верить ему тут можно:

«Заговор с целью свержения Хрущева не был экспромтом, разыгранным в одночасье. Его готовили (вернее, он вызревал) долго и тщательно. Кстати, «многолетний партийный лидер» Грузии Мжаванадзе играл в нем далеко не последнюю роль, обрабатывая членов ЦК КПСС от Закавказья, а затем доставив их на самолете в Москву к «историческому» Пленуму октября 1964 года. Брежнев никогда не забывал этой услуги, оказанной ему Мжаванадзе, и уберег его от многих неприятностей, хотя и не смог оставить на посту первого секретаря ЦК КП Грузии и кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС».

Заговор осторожно расширялся. Причем можно заметить, что чем дальше от его главнейших фигурантов протягивались его нити, тем откровеннее о том шли разговоры (хоть и наедине, разумеется, о конспирации помнили еще из ленинских сочинений!). Очень интересное свидетельство на этот счет оставил второй секретарь компартии Грузии П. Родионов. Тут следует представить не столько этого второстепенного партийного деятеля, сколько его своеобразную должность.

При Ленине и Сталине партийных руководителей на местах ставили, как правило, из Москвы, причем совершенно не считались с национальной принадлежностью данного деятеля. Главное, не без основания полагали оба великих политика, идейные и деловые качества работника. Русофоб Берия, выскочивший случайно наверх в первые месяцы правления нерешительного Маленкова, провел постановление ЦК, что в каждой национальной республике Первым секретарем должен быть деятель «коренной национальности». Это привело к большим кадровым переменам в ту пору, например, освободили на Украине очень сильного, просталински настроенного Л. Мельникова (ибо не «украинец»). Берию вскоре убрали, но нелепое то правило осталось как при Хрущеве, так и при Брежневе. Но уже при Хрущеве все вторые секретари в «национальных республиках» стали непременно русскими. Они как бы надзирали над местными кадрами и были очень влиятельны.

Свидетельство скромного партработника Родионова, не входившего тогда ни в члены, ни даже в кандидаты ЦК, четко подтверждает, что недовольство Хрущевым было весьма широко. Характерно в данном случае и то, что мнение это было высказано уже после хрущевской отставки. «Будучи вторым секретарем ЦК Компартии Грузии, в одну из своих командировок в Москву (примерно год спустя после Пленума ЦК) я позвонил Игнатову, чтобы, как говорится, засвидетельствовать свое почтение. В ответ услышал: «Ты, голубчик, что-то стал зазнаваться. Бываешь в Москве, а ко мне не заходишь и даже не звонишь». Я отшутился: «Не хочу отрывать драгоценное время у президента Российской Федерации». Условились о встрече. И вот я на Делегатской, где в то время размещались Президиум Верховного Совета и Правительство РСФСР. Беседа шла в комнате отдыха за чашкой чая. После обмена несколькими ничего не значащими фразами Игнатов совершенно неожиданно для меня принялся буквально поносить Брежнева. «Дураки мы, — говорил он в нервной запальчивости, — привели эту хитренькую лису патрикеевну к власти. Ты посмотри, как он расставляет кадры! Делает ставку на серых, но удобных, а тех, кто поумнее и посильнее, держит на расстоянии. Вот и жди от него чего-либо путного».

Говоря о людях «посильнее» и «поумнее», мой гостеприимный хозяин наверняка имел в виду самого себя. В нем буквально клокотала обида: столько сделал для подготовки «дворцового переворота», а в результате черная неблагодарность! По ходу тирады он вдруг промолвил: «Никита (именно «Никита», а не «Хрущ»!) сам виноват. Он же получил сигнал о затеваемых против него кознях! Незадолго до своего отъезда в Пицунду, на одном из заседаний, когда остались лишь члены Президиума ЦК, он знаешь, что сказал? «Что-то вы, друзья, против меня затеваете. Смотрите, в случае чего разбросаю, как щенят». По словам Игнатова, многих из присутствующих это повергло в полушоковое состояние. Придя в себя, «друзья» чуть ли не хором стали клясться, что ни у кого из них и в помыслах ничего подобного не было и быть не могло. Тем не менее Хрущев, обращаясь к Микояну, проговорил: «Давай-ка, Анастас Иванович, займись этим делом, постарайся выяснить, что это за мышиная возня».

«Микоян, — продолжал Игнатов, — не проявил особой прыти в раскручивании этой истории… Конечно же, Хрущева сильно подвела его самоуверенность. Мужик он, безусловно, дюже башковитый, а тут промашку дал. Иначе Брежнев и его компания потерпели бы крах».

Ну, о том, как сложилась судьба и об оценке деятельности Брежнева среди его недавних сторонников, позже. Но в заметках Родионова промелькнуло имя Николая Григорьевича Игнатова. Об этой незаурядной, но ныне позабытой личности необходимо хотя бы кратко сказать, он сыграл в данной истории заметную, однако не вполне выясненную роль.

Игнатов был, что называется, «ровесник века», появился на свет в 1901 году в Области Войска Донского, но казаком, видимо, не был. Обычная советская карьера: служба в Красной армии, член партии «ленинского призыва» в 1924 году, затем быстро двигался наверх и уже в 1938 году стал Первым секретарем крупнейшего Куйбышевского обкома, а в следующем — кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Хрущев сначала возвысил Игнатова, а потом с обычной для него бесцеремонностью понизил до декоративной должности «президента» РСФСР. Тот стал одним из самых деятельных участников подготовки свержения Хрущева. Свидетели по-разному оценивают это его участие, но нет сомнений, что активен он был в том деле чрезвычайно. Отметим в данном контексте, что Брежнев и Игнатов ни до, ни после описываемых событий между собой близко не общались.

Сегодня достоверный исторический сюжет об отстранении от власти Хрущева оброс газетными и телекиношными выдумками. Виноваты во всем, разумеется, мерзкие сталинисты, жаждавшие восстановить в стране «тоталитаризм» после «либерального» Никиты (ну, как он проявлял свой «либерализм» в Новочеркасске и во многом ином, уже упоминалось). Нашлись доблестные чекисты, которые бросились спасать хрущевскую «демократию», последовали их кровавые убийства заговорщиками… ну, и все такое прочее в традициях провинциального Голливуда, что безраздельно царят на наших экранах.

Да, действительно, некоторая интрига тут была. Она довольно достоверно и подробно изложена в рассказе сына Хрущева — Сергея Никитича. О нем следует сказать несколько слов. При отце еще молодым человеком работал он в самой модной космической отрасли. Потом помогал отцу составлять лживые «мемуары» (Никита болтал, а его присные вели весьма свободные «записи»). Главный сюжет — бяка Сталин и его «антисемитизм». Потом Сергей Никитич уехал в США, недавно хвастался, как высшим достижением в жизни, что обрел американское гражданство. Однако его рассказ о 1964 годе приведем.

«Пока отец находился на полигоне, на квартиру позвонил по «вертушке» Галюков, бывший начальник охраны Николая Григорьевича Игнатова, и сообщил, что его шеф разъезжает по стране, вербует противников отца. Его освобождение от должности — вопрос ближайшего будущего. Галюков намеревался все рассказать отцу, но так как того не оказалось дома, ему пришлось удовлетвориться разговором со мной. Еще неизвестно, попади Галюков на отца, каким оказался бы результат, стал бы он разговаривать с совершенно неизвестным человеком на такую скользкую тему. У меня самого в первый момент возникли серьезные сомнения. Но осторожность взяла верх, я встретился с Галюковым.

За время вечерней прогулки по подмосковному лесу, вдали от посторонних глаз и ушей, он мне рассказал такое, что в моей голове просто мир перевернулся. Брежнев, Подгорный, Полянский, Шелепин, Семичастный уже почти год тайно подготавливали отстранение отца от власти. В отличие от самонадеянных Маленкова, Молотова и Кагановича, рассчитывавших в 1957 году лишь на поддержку членов Президиума ЦК, на сей раз все обставили обстоятельно. Под тем или иным предлогом переговорили с большинством членов ЦК, добились их согласия. Одни поддержали сразу: перестройки, перестановки им давно надоели. Других понадобилось уговаривать, убеждать, а кое-кого подталкивать ссылками на сложившееся большинство.

По словам Галюкова, акция намечена на октябрь, до открытия очередного пленума ЦК, где отец намеревался в числе других вопросов обсудить наметки к проекту новой конституции. В нее по настоянию отца внесли немало «крамольных» пунктов. К тому же он не скрывал своих намерений на пленуме расширить, омолодить Президиум ЦК. Времени оставалось в обрез. Наступила последняя декада сентября…

Когда я рассказал отцу о полученной от Галюкова разоблачительной информации, он и поверил и не поверил. Не мне, не Галюкову, а что такое вообще может статься.

— Брежнев, Шелепин, Подгорный — такие разные люди… — Отец на мгновение задумался и закончил: — Невероятно!

Мне самому очень хотелось, чтобы предупреждение оказалось пустышкой. Брежнева я знал 20 лет, с детства, чуть меньше — Подгорного и Шелепина. Теперь былые друзья превращались во врагов…

Отец попросил меня сохранить все в тайне. Предупреждение казалось излишним. Кому я мог рассказать о таком? Но сам он повел себя странно, нелогично и необъяснимо. Как бы стремясь избавиться от наваждения, он на следующий день после нашего разговора поведал обо всем Подгорному и Микояну.

Ладно Микоян, о нем Галюков не упоминал, но Подгорный… Его имя не однажды фигурировало в рассказах о деятельности Игнатова, который советовался с Подгорным, впрямую получал от него указания.

По словам отца, Микоян промолчал, а Подгорный энергично опроверг подозрения, просто высмеял его. Чего добивался отец? Он хотел услышать признание? Иной раз он совершал наивные поступки, но не в такой ситуации…

Видно, отцу очень не хотелось, чтобы информация подтвердилась. Опровержение из уст Подгорного… Он ему, конечно, не поверил, но, с другой стороны, столько лет он тянул его, сначала на Украине, потом в Москву и в Москве. Предательство друзей всегда ошеломляет…

С Галюковым он попросил разобраться Микояна. Анастас Иванович поговорит с ним и прилетит в Пицунду, там они все обсудят. Сам отец встретиться и выслушать информатора не пожелал.

Вскоре приехал Микоян. Что он рассказал отцу о своей беседе с Галюковым? Ни тот ни другой мне об этом не говорили.

Вместе они встретились с секретарем Краснодарского крайкома Воробьевым, он приехал их проведать и зачем-то привез в подарок отцу индюков. Воробьев фигурировал в рассказе Галюкова как одно из главных действующих лиц.

Возможно, его прислали проверить, чем занимается отец. Никто не знает, что доложил в ЦК Подгорному Воробьев. Он провел с отцом и Микояном целый день, вместе обедали. Переговорили обо всем. Отец подробно интересовался, как идут дела в крае, каковы результаты уборки. Все как обычно. Только в конце встречи отец поинтересовался как бы невзначай, что за разговоры с ним, Воробьевым, вел летом Игнатов. И, не дожидаясь ответа, добавил: «Говорят, снять меня собираетесь». Поведение отца Москве, видимо, представлялось загадочным. Он ничего не предпринимал. На всякий случай оповестили о намечаемых планах Малиновского. Вдруг отец надумает обратиться к нему. Малиновский, выслушав информацию, задал несколько малозначащих вопросов и согласился, что «старику» пора на покой.

В те дни, пока Брежнев находился в Берлине, в ЦК заправлял Подгорный. В кресле Председателя Совета Министров сидел Полянский. Все нити сходились к ним в руки.

Когда я приехал — это произошло, видимо, 11 октября, — то застал идиллическую, безмятежную обстановку.

На мой осторожный вопрос: «Что происходит?»— отец рассказал о своей беседе с Воробьевым. Отметив, что тот «все отрицал», флегматично заметил, что Галюков, наверное, ошибся или страдает излишней подозрительностью.

Я спросил, что мне делать с записью беседы Микояна с Галюковым. Мне казалось, что отец должен заинтересоваться, хотя бы прочитать ее. Отнюдь нет, он не выразил ни малейшего желания. Только бросил небрежно: «Отдай вечером Анастасу»…

В тот же вечер (12 октября 1964 года) в Пицунде, едва успели телевизионщики собрать свои кабели — они снимали репортаж об историческом разговоре с космическим кораблем, — как раздался звонок из Москвы. Кто звонил? Сегодня существует два мнения. В моих записях, сделанных вскоре после событий, и в памяти твердо держится — Суслов.

Все остальные свидетели утверждают — Брежнев. Можно предположить, что память очевидцев услужливо произвела подмену: первенство Брежнева в последующие годы обязывало его в тот день взять трубку. Я бы не сомневался в своей правоте, но меня настораживают слова Семичастного. В интервью, воспроизведенном в фильме «Переворот (Версия)», он утверждает, что Брежнев струсил и его силой волокли к телефону. Такая деталь запоминается, и ее трудно придумать. Так что, возможно, звонил и Брежнев. На самом деле, кто держал трубку в Москве, не имеет ни малейшего значения.

Москва настойчиво просила отца прервать отпуск и прибыть в столицу, возникли неотложные вопросы в области сельского хозяйства. Отец сопротивлялся: откуда такая спешка, можно во всем разобраться и после отпуска, время терпит. Москва упорно настаивала.

Кто-то должен был уступить. Уступил отец, он согласился вылететь на следующее утро. Положив трубку и выйдя в парк, он сказал присутствовавшему при телефонном разговоре Микояну:

— Никаких проблем с сельским хозяйством у них нет. Видимо, Сергей оказался прав в своих предупреждениях».

Итак, Хрущева предупредили о возможных опасностях, причем сделал это не кто-нибудь, а сын, которому отец вполне доверял. Однако Никита Сергеевич, видимо, и в самом деле поверил в свое величие и незаменимость. В июне рокового для себя 1964 года Хрущев отправился с парадным и политически совершенно бессмысленным визитом в Швецию. И не самолетом летал, а шел по морю на тихоходном теплоходе «Башкирия». Судя по всему, он потерял всякое чувство реальности. О последних хрущевских делах обобщенно и дельно сообщил один осведомленный столичный журналист.

«Вернувшись из Швеции, Хрущев в июле выступает на Пленуме ЦК КПСС с неожиданной для всех речью. Он дает понять, что на следующем пленуме, в ноябре, будет предложена еще одна реорганизация сельского хозяйства, а также реформы в области науки. Затем докладывает на Конституционной комиссии о том, как идет работа над проектом новой Конституции, высказывает ряд «предварительных замечаний» о принципах, которые должны быть заложены в основу проекта. И наконец, выступая 24 июля на расширенном заседании Президиума Совета Министров СССР, требует пересмотреть главное направление и задачи планирования на ближайший период (1966–1970 гг.). По его мнению, уж коль Программа партии предусматривает в ближайшем будущем построение коммунизма, необходимо взять решительный курс на то, чтобы благосостояние народа росло как можно быстрее. А для этого следует быстрее развивать производство средств потребления, не забывая, конечно, при этом о должном уровне обороны.

Поднялся всеобщий ропот… Одни стонали от того, что «пошли под хвост» плоды долгой и упорной работы по составлению народнохозяйственных планов и балансов. Других пугали «идеологические» аспекты грядущей государственной реформы. Третьи со страхом ждали обещанной «перетряски» кадров. Эта атмосфера недовольства, тревоги и неуверенности способствовала тому, что ряды «заговорщиков» стали быстро пополняться… А Никита Сергеевич тем временем разъезжал по стране, собирая материал для доклада, который он намеревался сделать на предстоящем Пленуме ЦК партии. Посетил Поволжье, Северный Кавказ, Казахстан и Киргизию. Едва вернулся в Москву, вынужден был срочно вылететь в Крым, чтобы навестить там внезапно заболевшего Генсека Итальянской компартии П. Тольятги. Но не успел: когда он, Косыгин и Подгорный примчались в пионерский лагерь «Артек», им сообщили, что Тольятти умер 40 минут назад. Когда провожали тело покойного в Симферополь, загорелась машина с гробом.

— Не к добру это, — качали головами старики.

Хрущев едет в Чехословакию, а вернувшись, посещает выставки, осматривает новые виды оружия и ракетной техники, встречается с иностранными премьер-министрами, президентами, парламентариями. Выступает на Всемирном форуме молодежи и студентов. Наведаться же в Центральный Комитет времени совсем нет. Да и зачем? Ведь там Брежнев и Подгорный вроде бы со всем справляются…

А последние между тем продолжали забрасывать свою сеть, извлекая из нее то большую рыбу, то маленькую. Им так удалось поссорить с «первым» Г.И. Воронова — человека очень принципиального и сугубо делового».

Бесспорно, что наиболее решительным сторонником снятия Хрущева был жесткий и последовательный (хоть и скрытный после XX съезда) Шелепин. Его правой рукой был давний соратник по комсомолу и доверенное лицо Семичастный, возглавлявший в ту пору КГБ. Как бы не потрепал Хрущев это ведомство, но охрана Кремля, ЦК, госдач и всех членов высшего руководства была по-прежнему возложена на эти органы. Как и правительственная связь. Ясно, что решение высшего партийного ареопага практически проводили люди с Лубянки.

Шелепин, уже давно бывший на пенсии, рассказал о последних перед Октябрьским пленумом ЦК переговорах среди членов Президиума: «Разговор пошел так: надо Никиту Сергеевича вызвать и поставить перед ним вопрос. Это было накануне. До его приезда мы же почти два дня заседали, все обсуждали, как Хрущева вызвать. Вопрос «снимать — не снимать» не стоял. Он возник только на самом Президиуме. Речь шла о том, чтобы пригласить его и поговорить. Вроде Подгорному и надо звонить. Но он накануне разговаривал с Хрущевым. И Подгорный отказывается: «Я не буду звонить, а то вызову сомнения, я с ним недавно разговаривал, ничего не было, а тут вдруг — вызываем». Решили, что позвонит Брежнев. И мы все присутствовали, когда Брежнев разговаривал с Хрущевым. Страшно это было. Брежнев дрожал, заикался, у него посинели губы: «Никита Сергеевич, тут вот мы просим приехать… по вашим вопросам, по вашей записке». А Хрущев ему что-то говорит, но мы не слышим что. Положил Брежнев трубку: «Никита Сергеевич сказал, что он… два дня, и вы уже там… обоср… вопросов решить не можете. Ну ладно, вы мне позже позвоните, тут Микоян, мы посоветуемся». В этот же вечер Брежнев снова позвонил. Тот сказал: «Хорошо, прилечу я». 12-го вечером собрались все члены, кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК. <…> Долго уговаривали Брежнева позвонить по ВЧ — вызвать Хрущева из отпуска. Брежнев трусил. Боялся. Не брал трубку. Наконец его уговорили, и он, набрав номер, сообщил Хрущеву о готовящемся Пленуме.

Хрущев: «По какому вопросу?»

Брежнев: «По сельскому хозяйству и другим».

Хрущев: «Решайте без меня».

Брежнев: «Без Вас нельзя».

Хрущев: «Я подумаю».

Видимо, уже в Пицунде Хрущев догадался, что его ожидает по прибытии в столицу. Все прояснилось уже на аэродроме — главу партии и государства встречал лишь шеф КГБ да безвластный заместитель Хрущева по его должности «президента» Георгадзе. Все было ясно. Хрущева отвезли прямо на заседание Президиума, где все его ждали в полном составе. Хрущев не сопротивлялся. Об этом сохранилось выразительное свидетельство очевидца, тогда Первого секретаря компартии Украины П.Я. Шелеста. Был он человек простой и бесхитростный и на вопрос о тех событиях ответил искренне и даже душевно:

«Скажу… Самые тяжелые испытания я перенес. Самые тяжелые. Потом Никита Сергеевич говорит: «Ладно, дайте мне пару слов сказать на Пленуме». Тут Брежнев: нет; Суслов: нет, нет. И у Никиты Сергеевича полились слезы… Просто градом… слезы… «Ну раз так, что я заслужил, то я и получил… Хорошо. Напишите заявление, я его подпишу». Все. И заявление писал не он… Не помню кто, потому что тяжело было смотреть… Андрюша, я до сих пор вижу лицо Хрущева в слезах. До сих пор. Умирать буду, а это лицо вспомню».

Более сухо и с твердой политической оценкой высказался тогдашний Первый секретарь Москвы Николай Егорычев, деятель шелепинского типа, тоже молодой и очень способный (вскоре Брежнев не случайно освободился от их обоих!). Через четверть века после событий он так отвечал на вопросы газетного корреспондента:

«Дело вовсе не в «заговоре» против Хрущева, а в том, что он сам вел дело к своему освобождению, что ЦК, избранный на XXII съезде партии, нашел в себе силы освободить своего Первого секретаря, не дав возможности разрастись его ошибкам. Но, разумеется, пленум надо было готовить, а это дело непростое, в известной мере опасное. Однако большинство членов ЦК были внутренне готовы к такому обсуждению, в чем я лично убедился, когда беседовал накануне пленума с членами ЦК Келдышем, Елютиным, Кожевниковым, Костоусовым и некоторыми другими. Могу лишь добавить, что сам Брежнев в начале октября очень напугался, узнав о том, что Хрущев обладает какой-то информацией на этот счет, и никак не хотел возвращаться из ГДР, где находился во главе делегации Верховного Совета СССР.

— Вы помните, как это происходило?

— Конечно. Четырнадцатого октября прошел пленум, где Хрущева и освободили, как было сказано в постановлении, «в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья». Сам он на пленуме присутствовал, но не выступал. Просто было зачитано его заявление.

Суслов сделал доклад, и вопрос поставили на голосование…

— Кто-нибудь выступал еще?

— Нет, никто.

— Странно. Столько претензий накопилось к Хрущеву, и вдруг никто не захотел высказать их в открытую…

— Думаю, что такое желание было у многих. Я, например, был готов к выступлению. Но перед самым пленумом мне позвонил Брежнев, который был в то время на положении второго секретаря ЦК, и сказал: «Мы тут посоветовались и думаем, что прения открывать не следует. Хрущев заявление подал. Что же мы его будем добивать? Лучше потом, на очередных пленумах, обстоятельно обсудим все вопросы, а то, знаешь, сейчас первыми полезут на трибуну те, кого самих надо критиковать…»

— Леонид Ильич — лидер?

Он никогда не был лидером ни до, ни после октябрьского Пленума. Так уж сложилось, что, когда освобождали Хрущева, другой кандидатуры, достойной этого высокого поста, просто не оказалось. В узком кругу друзей я тогда говорил: Брежнев не потянет…»

Ход знаменитого на весь мир Октябрьского пленума ЦК КПСС долгое время был неведом для советских граждан, даже партийный актив о том не был поставлен в известность. Вот почему в народе ходило множество сплетен и пересудов. Теперь выяснилось, что ничего такого уж особенно драматического не происходило. Пожалуй, наиболее лаконично и точно рассказал о том популярнейший деятель хрущевских времен Алексей Иванович Аджубей. О нем стоит кратко напомнить.

Был он выходец из простой семьи, окончил в 1952 году МГУ факультет журналистики и тогда же стал мужем старшей дочери Хрущева Рады Никитичны. Сплетни о его еврейском происхождении, обильно распространенные в те годы, не подтверждаются. Он был баловнем судьбы, типичным советским плейбоем, человеком несомненно способным, но полным либералом и западником по мировоззрению. Он и подталкивал тестя, на которого имел влияние, в ту сторону. Сперва он был главным редактором «Комсомольской правды», проявив на том посту незаурядные способности журналиста-организатора, потом стал редактором «Известий», при нем, в нарушение всех партийных норм и традиций, именно эта газета стала главной в стране. На XXII съезде партии он сделался даже членом Центрального комитета. Зазнавшись, стал вести себя самоуверенно и даже развязно, что было слишком уж заметно.

Приводим воспоминания Аджубея о ходе Октябрьского пленума:

«Первым появился Брежнев, за ним Подгорный, Суслов, Косыгин. Хрущев замыкал шествие. За столом Президиума сидел, опустив голову, не поднимая глаз; он стал как-то сразу совсем маленьким, вроде даже тщедушным…

Доклад, а точнее сообщение, о решении Президиума ЦК сделал Суслов. На моей памяти он в третий раз выступал в качестве великого инквизитора, обрекающего вероотступника на заклание. Он был «запевалой» в деле маршала Жукова, затем — секретаря ЦК Фурцевой, наконец-то, добрался до главного еретика, посмевшего покуситься на святая святых — великие принципы марксизма-ленинизма.

Выступление Суслова заняло минут сорок. Он не стал утруждать себя перечнем конкретных обвинений. Заострил внимание собравшихся на том, что вот-де Хрущев превратил Пленумы ЦК в многолюдные собрания, а на Пленумах нужно вести сугубо партийный разговор; давал слово не только членам ЦК, и те не всегда могли пробиться на трибуну. Старый аппаратчик бередил честолюбие таких же, как он. Апеллировал к некой касте неприкасаемых. По ходу его выступления раздавались злые реплики: «Этому кукурузнику все нипочем!», «Шах иранский (?!), что хотел, то и делал», «Таскал за границу свою семейку», и что-то в том же роде. Из выступления Суслова получалось, что Хрущев нарушал ленинские нормы работы Президиума ЦК и Пленумов.

Слушали все это люди, совсем недавно славившие Хрущева именно за ленинский стиль работы, научный подход к партийным и государственным делам. Никто не задал докладчику ни одного вопроса, не захотел взять слово. Двумя-тремя фразами Суслов коснулся и моей персоны. «Подумайте только, — с пафосом воскликнул он, — открываю утром «Известия» и не знаю, что там прочитаю!» Суслов привык знать заранее все…

Завершая короткое заседание октябрьского Пленума ЦК в 1964 году, Брежнев сказал не без пафоса: вот, мол, Хрущев развенчал культ Сталина после его смерти, а мы развенчиваем культ Хрущева при его жизни».

Добавим, чтобы закончить данный сюжет, что с Аджубеем новое партийное руководство обошлось довольно сурово, как ни с кем из других хрущевских приближенных, так он всем намозолил глаза. Его отправили на скромную должность в журнал «Советский Союз», это было номенклатурное, но совершенно пустое по влиянию издание. Там он и просидел в крошечном кабинете под лестницей, ничем о себе не напоминая. Напротив, детей Хрущева никак не тронули, а супруга Аджубея осталась редактором популярного журнала «Наука и жизнь». В отличие от своего брата Сергея, она оставила о себе добрую память. Аджубей скончался в 1998 году, так ничем и не проявив себя.

Вопрос об избрании Брежнева Первым секретарем ЦК партии твердо предрешен не был, но сам ход событий двигался именно в его сторону. Страна устала от бесшабашных хрущевских шатаний. Партийный аппарат, сверху донизу, молчаливо негодовал по поводу бесконечных и непродуманных перемен. Народ был озлоблен неожиданными нехватками продовольствия. Время настоятельно требовало спокойного и осмотрительного руководителя. В этом смысле Брежнев устраивал всех.

Возвышение Брежнева в тех условиях было очевидным. Страна устала от сталинского перенапряжения и хрущевских непоследовательных перекроек и перетрясок. Людям, включая партийный аппарат, нужен был передых, хотя бы для того, чтобы спокойно осмотреться и поразмыслить о прошлом и особенно будущем пути. Терпеливый, осторожный и мягкосердечный Брежнев эти свои качества успел уже достаточно проявить, они были всем известны. Это решало дело.

Конечно, при этом были нарушены некоторые уставные и обрядовые порядки и традиции, за соблюдением которых коммунисты всегда следили очень ревностно. На это, например, сетовал уже известный нам П. Родионов: «Теперь кое-кто утверждает, что октябрьский Пленум готовился по всей форме, в согласии с Уставом, что никакого заговора не было. Позволительно спросить: а зачем тогда предварительно обрабатывали многих членов ЦК? Почему в ходе подготовки к Пленуму надо было использовать КГБ, а не механизм внутрипартийной демократии? Тогдашний секретарь ЦК КП Украины О.И. Иващенко (а не Насриддинова, как ошибочно указал в «Неделе» М. Стуруа) пытался дозвониться Н.С. Хрущеву в Пицунду, чтобы предупредить его о заговоре, но эти попытки были блокированы. В прессе промелькнуло предположение, что заговор удался потому, что противники Хрущева, извлекая опыт из прошлого, действовали искусно. Пожалуй, это так (по крайней мере, по сравнению с 1957 годом)». Да, но на подобные частности в то время никто серьезного внимания не обращал.

Тому свидетельство — суждение авторитетного деятеля той поры К.Т. Мазурова, кандидата в члены Президиума ЦК и зампреда Совета министров СССР: «Когда освободили от должности Хрущева, не видели замены. Встал вопрос — кто? Вторым секретарем был Брежнев. Доступный, вальяжный, с людьми умел пообщаться, не взрывался никогда. И биография. Всю войну прошел, до войны был секретарем обкома партии. Казалось, подходящий человек. Но главное выявилось потом — что он был очень некомпетентным руководителем. Наверное, чувствуя это, ревновал Косыгина».

Бывший украинский Первый секретарь Шелест злился на Брежнева (тот вскоре его прогнал, и не без оснований). Он постфактум считал Брежнева случайной и проходной фигурой, но был безусловно не прав: «Считаю, что Брежнев как руководитель партии и государства был фигурой случайной, переходной, временной. Если бы не Подгорный, его бы через год сменили. Поддерживал Брежнева Подгорный. А почему — не знаю. Брежнев боялся особенно тех руководителей, кто помоложе. Так были убраны Семичастный, Шелепин».

Ну, о Шелепине, Семичастном, Подгорном и самом Шелесте будет поведано в соответствующем разделе, о незавидной судьбе всех тех, кто продвигал к верховной власти Брежнева. Это совсем уже другая история…

Вот таков был в общих чертах «заговор» по отстранению всем надоевшего Хрущева. Слово «заговор» мы не случайно поставили в кавычки. Никакого злодейства не было да и не замышлялось. Сперва — в полном согласии с Уставом партии! — его отстранил от руководства Президиум ЦК, а потом сразу же единодушно подтвердил это решение Пленум Центрального комитета. Подчеркнем, что для очень многих из них такое предложение вовсе не прозвучало неожиданным. Они о том знали или догадывались. «Заговор»? Нет, это слово тут явно не подходит. Есть классическая пьеса Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе», она не сходит по сей день со сцен театров. Так вот на интригана-заговорщика Фиеско добродушный Брежнев никак уж не был похож.

Но вот о «заговоре» Брежнева по сей день ходят всяческие страшилки в печати, они даже тиражируются кино и телевидением. Это безусловный вздор, «черный пиар» самого пошлого антикоммунистического разлива. Уместно привести цитату из воспоминаний самого деятельно участника тех событий Шелепина. Он резко критически отзывается об одном из главных выдумщиков на этот счет — Ф. Бурлацком.

«Странное, на мой взгляд, впечатление производит книга — избыток самолюбования, стремление выдать себя за главного советчика бывших первых руководителей страны: Хрущева, Брежнева, Андропова. К тому же немало фактических искажений, что уже подрывает доверие к работе.

Автор пишет: «…и вот я сам сижу на балконе Кремлевского Дворца съездов в момент октябрьского Пленума ЦК КПСС» (имеется в виду 1964 года). Или сообщает, что на этом пленуме был выведен из состава ЦК А. Аджубей. В действительности пленум был в Свердловском зале, а не во Дворце съездов, и на него никого не приглашали и А. Аджубея на нем не выводили из состава ЦК.

Ф.М. Бурлацкий в своей книге повествует, что вскоре после октябрьского Пленума ЦК он готовил речь для П.Н. Демичева, бывшего секретарем ЦК КПСС. И тот, по словам Бурлацкого, торжествующе рассказал, как собирались бывшие комсомольцы, в том числе и он — Демичев — на стадионе в Лужниках во время футбола и как они разрабатывали план «освобождения» Хрущева. Я зачитал П.Н. Демичеву это место из книги. Он с возмущением сказал: «Я никогда на эту тему ни с кем не говорил. На стадион в Лужниках на футбольные матчи вообще не ходил. К тому же и никогда в комсомоле не работал».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.