Глава восьмая Заключение

Глава восьмая

Заключение

(Схема 1)

Схема 1. Театр военных действий Западной Европы. 1914 г.

Роль темпов в маневренном периоде Мировой войны

Понятие «темпа» операции, или маневра, намеченное еще во вводной главе, приобретает теперь более конкретные очертания: в сущности, речь идет о динамике, живой силе маневра, без которой не может быть победы. В чем же заключается эта динамика маневра?

Во-первых, в получении того преимущества, которое связано с внезапностью, оригинальностью замысла, сохранением тайны, искусной маскировкой, введением в заблуждение противника. Только при этих условиях можно получить опережение в развертывании и сосредоточении сил на одном каком — либо направлении (иногда нескольких), выиграть темп, т. е. получить известный запас времени, в течение которого после начала маневра появится возможность использовать достигнутый перевес сил. Такой выигрыш темпа имелся первоначально в германском наступлении (гл. II), в некоторой степени он получился у союзников в начале Марнской битвы (гл. I, III и след.). Наконец, этот элемент маневра почти вовсе отсутствовал в период «бега к морю». (Гл. VII).

Во-вторых, в твердом руководстве операцией, организации разведки, учете изменчивой обстановки и быстром принятии решений. Быстрота маневра не должна быть отождествлена с поспешностью (погоня Клюка за ускользающей 5–й французской армией — гл. И). Отсутствие твердого руководства приводит к слепому «огульному наступлению» (Мольтке перед Марнской битвой и во время нее). Промедление в принятии решений, путаница, раздвоение воли командования играют крупнейшую роль в потере темпа маневра (Клюк на Марне — гл. IV и VI, Бюлов в Марнской битве — гл V). Жоффр и Фош дали, несомненно, образцы твердого руководства армиями в сложной обстановке, однако, в Марнской битве их задача была облегчена бездействием германского главнокомандования[385].

В-третьих, в подвижности сил, совершающих маневр. Как отмечалось уже не раз, скорость движения войск и быстрота маневра — отнюдь не совпадающие понятия (Клюк и англичане в Марнской битве — гл. IV). Понятие подвижности войск в свою очередь оказывается весьма сложным. Происходит ли движение вне или на поле сражения, встречает ли оно противодействие противника и какое именно, в каком направлении оно происходит — все это радикально меняет постановку вопроса.

В 1914 г., в начале кампании, внезапность достигалась, и маневр был еще возможен. Ошибки командования с обеих сторон — поучительный урок на будущее. Но решающую роль в исходе кампании, в отвердении маневра сыграл третий фактор — подвижность войск. Уяснение этого вывода составляет содержание настоящей заключительной главы.

1. От шлиффеновского маневра к неподвижному фронту

Несмотря на огромное число исследований, посвященных 1914 году, мы не имеем удовлетворительного истолкования маневренного периода мировой войны. На западно — европейском фронте немцы получили подавляющий стратегический перевес. Дело кончается тем не менее Марной и установлением позиционного фронта от моря до швейцарской границы, после чего собственно война началась сызнова.

Шлиффен в основу своего плана положил прежде всего рассмотрение рельефа местности и расположения укрепленных полос на границе Франции.

«Франция должна быть рассматриваема, — писал он в своем меморандуме в 1905 году, — в своей совокупности как гигантская крепость. Во внешнем поясе сектор Бельфор — Верден почти неприступен. Напротив, фронт Мезьер — Мобеж — Лилль — Дюнкерк, несмотря на отдельные укрепления, открыт и в данный момент почти не занят. Именно здесь мы должны сделать попытку прорваться внутрь крепости. Если это нам удастся, мы очутимся перед вторым поясом или, по крайней мере, частью его. Это — позиция, которая, упираясь в Верден, проходит по южному берегу реки Эн, через Реймс и Ля — Фер; но она может быть окружена с севера».

Эта установка оказалась объективно верной, иначе план Шлиффена и не мог бы расцениваться как выдающийся продукт буржуазной стратегии. Тем не менее она гораздо больше походит на геометрическую схему, чем на конкретный анализ местности и укреплений с оперативно-стратегической точки зрения. В отношении неприступности восточного сектора Шлиффен, был абсолютно прав, что и показала Марнская битва. Но, например, такой крупный рубеж, как река Маас, не получил должной оценки. Интересно сопоставить с этим мнение Фоша. Он также высоко расценивал роль восточной крепостной зоны как преграды, почти непреодолимой для германского нашествия. Отсюда напрашивается вывод о возможности движения германских сил через Бельгию. Фош считал — и в этом смысле его мнение было положено в основу французского плана войны, — что во всяком случае французское войско должно развернуться под прикрытием крепостной зоны и реки Маас. Чтобы выйти на этот фронт, немцам понадобится, после стратегического развертывания, около трех дней. Этот промежуток времени Фош рассчитывал использовать для передвижки влево, если потребуется, всего французского расположения: на Маасе между Мезьером и Намюром должно быть сосредоточено прикрытие, которое дало бы время сделать нужные передвижения. В том случае, если германское наступление остановить все же не удалось бы, Фош предусматривал отход французских сил в юго-западном направлении, к верховьям и среднему течению Сены и дальше на Ионну и Луару.

В стратегическом смысле концепция Фоша, хотя она и предусматривала как главную задачу марш на Берлин, была, по существу, оборонительной. Но заслуживает внимания прозорливость выдающегося полководца французских армий, который очень метко охватил важнейшие конкретные особенности будущей стратегической ситуации.

Этой реалистичной зоркости Фоша противостоял абстрактный схематизм Шлиффена. География приобретала у него значение некоего абсолютного, самодовлеющего фактора.

«Положение, в которое поставит их (французов) маневр охвата через Бельгию, — писал Шлиффен, — побудит их к поспешным (выделено нами — МГ.) движениям…». Выйдя за полосу бельгийских и французских крепостей северной границы и за неблагоприятную местность Арденн, немцы, в случае атаки со стороны французов, будут находиться в более выгодном положении.

Итак, обойти с фланга естественные и искусственные преграды северной и восточной границ Франции — такова идея, которая господствовала над планом Шлиффена. Она сочеталась со второй идеей, которую легенда увековечила в фразе, сказанной Шлиффеном перед смертью, о том, что охватывающее крыло должно быть «максимально сильным. Этот момент в связи с ошибками Мольтке особо резко подчеркивается историками Шлиффена, действительно, рассчитывал достигнуть подавляющего численного перевеса на правом крыле.

Известно, что Шлиффен считал недостаточными те силы, которые имелись налицо в 1905 г. для осуществления задуманного им маневра.

В своей записке 1912 г. он требовал еще большего увеличения сил германского войска. Мольтке в еще большей мере ослабил и без того недостаточную мощность правого германского крыла.

Развертывание, которое Шлиффен считал необходимым по плану 1905 г. Развертывание по записке Шлиффена 1912 г. Развертывание по плану 1914 г.[386]. Действительное развертывание в 1914 г. Северное крыло (обходящее) 43 акт. Див 46 акт. див. 51 акт. див. 34 акт. див. 21 рез. Див. 25 рез. див 34? рез. див. 21 рез. див 16 эрз. див. 16 эрз. див Южное крыло 6 акт. див. 7 акт. див. Предполагалось несколько усилить по сравнению с 1905 годом 12 акт. див. 3 рез. див. 3 рез. див. 3 рез. див. На Востоке Крепостные формирования 3 рез. див. Резервные и 6 акт. див. 6? див. Общее число дивизий по мобилизации 49 акт. див. 52 акт. див. 29 рез. див 24 рез. див. 6? эрз. див.

Идея Шлиффена — о численном перевесе на правом крыле — в основе своей глубоко верна, хотя его указания полностью и не были выполнены, немцам все же удалось достигнуть численного перевеса. Роковые последствия этого для союзников уже достаточно известны. Но вместе с тем показано, что ошибки Мольтке вовсе не были такого порядка, чтобы коренным образом изменить расчеты Шлиффена.

Если бы ограничиться двумя этими моментами, которые сам Шлиффен считал главнейшими для судьбы плана в целом, мы останемся по-прежнему перед лицом загадки. Необходимо встать на другой путь, дать иную, более конкретную и четкую характеристику. Преимущества, полученные немцами в начале войны, были уже определены как выигрыш темпа. Противоречит ли такое определение двум главным моментам, указанным Шлиффеном? Конечно, нет. Выигрыш темпа и получился в силу использования географических особенностей театра войны; он реализовался в численном превосходстве, полученном на правом германском крыле. Но почему же в таком случае потребовалось это новое определение? Потому что без него нельзя понять всего, происшедшего в действительности. Оно более конкретно и более соответствует реальному положению, сложившемуся в результате шлиффеновского маневра.

Можно пойти еще дальше. Шлиффен превосходно учитывал, что немцы опередят своего противника в быстроте сосредоточения сил в решающем пункте (районе) стратегического фронта. Когда французы начнут реагировать на этот факт, они будут вынуждены к импровизации, которая станет рке запоздалой и немцы смогут достигнуть решительной победы раньше, чем французы успеют сделать необходимые перегруппировки. Фош также учитывал роль времени и делал свои расчеты, которые, однако, не были подтверждены историей. Можно было бы указать также и на то, что Шлиффен завлекал врага в эльзас — лотарингскую ловушку именно с целью выиграть время для главного маневра[387]. Словом, важность подчеркнутого нами момента о выигрыше темпа вовсе не была тайной для руководства с той и другой стороны.

Но в таком случае, почему этот важнейший момент не получил отчетливой и ясной формулировки у Шлиффена и до сих пор не понят и не уяснен со всей полнотой? Поскольку дело касается Шлиффена, были определенные исторические основания для такого умолчания. Никто не станет обвинять его в забвении динамики маневра, роли его стремительности, внезапности и молниеносной мощи. Разгадка в том, что все эти моменты Шлиффен рассматривал как нечто само собой разумеющееся. Шлиффен все время стремился к тому, чтобы придать маневру именно такой высоко динамичный разворот.

Кто станет особо упирать на динамику как сущность наполеоновского маневра? Это представляется всем таким бесспорным и ясным, что к этому вопросу не возвращаются. „Бог войны“ мчался, как метеор, по Европе, все сокрушая на своем пути. Когда Наполеон III предложил престарелому Жомини набросать план кампании в Италии 1859 г., последний представил путаную схему из 25 линий. Значит ли это, что Жомини не понимал живой души наполеоновского маневра — его высшей динамичности? Конечно, нет. Наряду со своими схемами он дал замечательную по конкретности и силе изображения историю войн Великой французской революции. Живая динамика маневра мыслилась как что-то безусловно очевидное. Так мыслил себе маневр и Мольтке — старший, очень мало говоривший о подвижности, но зато давший замечательные образцы практического осуществления такого маневра.

О динамике маневра вспомнили и заговорили тогда, когда он атрофировался под влиянием позиционной войны. Обращаясь теперь назад к шлиффеновскому маневру, мы не можем о сущности его говорить в тех выражениях, которые применялись до войны. На первое место следует поставить качество высокой подвижности, которое было столь очевидным тогда, что о нем не считали нужным особо говорить.

Центр анализа должен быть с разбора бумажных планов передвинут на гигантское поле сражения, которое началось германской атакой через Бельгию и кончилось кровавой схваткой у Ипра, ибо мы вправе рассматривать эти сражения и эти маневры начала войны как единую грандиозную четырехмесячную битву. На протяжении этого периода решающее стратегическое преимущество, полученное немцами в результате осуществления шлиффеновского маневра, было развеяно в прах. И лишь кровавая неудача у Ипра может считаться завершением этого процесса — растраты полученного стратегического преимущества.

В свете истории важно не только, как было достигнуто это преимущество, но и как оно было утеряно. Последнее должно быть изучено не по истории планов войны, а на основе фактов и результатов боевой действительности. Вот почему наше исследование имеет в центре важнейший кризис данного периода — Марнскую битву.

Только таким путем могут быть изучены и поняты во всей широте и конкретности причины неудачи шлиффеновского маневра, осознана роковая потеря темпа в развитии этого маневра, в которой состоит суть всей проблемы.

В свете данной нами характеристики шлиффеновский маневр (это относится, конечно, ко всякому маневру) имел три стадии.

Первая стадия — когда маневр еще в „чистом“ виде сохранял качество внезапности, когда сущность его еще была тайной для противника. На этой стадии главное состояло в быстроте стратегического развертывания по плану и еще большей быстроте движения войск к намеченным объектам.

Вторая стадия — когда маневр уже разгадан противником, когда на первый план выдвигается его реакция. Это наиболее важная и ответственная стадия, когда маневр проверяется в огне сражения, когда противник в свою очередь может развернуть контрманевр.

Третья стадия — результат маневра, в данном случае позиционный фронт, символизировавший его крах.

В первой стадии немцы имели выдающийся успех, в конечной стадии — поражение. Центр исследования должен быть сосредоточен на промежуточной стадии, когда решалась судьба маневра. Грани ее весьма относительны. Можно сказать, например, что она началась в приграничном сражении и кончилась Марной, а можно расширить ее вплоть до битвы у Ипра.

И в том и в другом случае исследование сталкивается с чрезвычайно сложным и запутанным сплетением различных факторов, в чем читатель имел уже возможность убедиться. Мы поступим правильно, если руководящую нить будем искать в сопоставлении первой и третьей стадии маневра. Маневр — неподвижный фронт — такова главная противоположность.

Было бы ошибкой думать, что эта противоположность резко обозначена лишь в сопоставлении первой и третьей стадий. Напротив, она проникает всю вторую, промежуточную, стадию. Уже в начале манёвра можно усмотреть признаки, предвещавшие конец. И дальше, шаг за шагом, эти признаки все возрастают, чтобы завершиться полным омертвлением маневра.

По мере развития войны сила маневра ослабевала, а процессы, вызвавшие к жизни „позиционный фронт“, оказывали все более мощное давление.

Необходимо рассмотреть теперь две стороны проблемы: во-первых, динамическую силу маневра, или вопрос об оперативной подвижности армий; во-вторых, препятствия, которые он встретил в сфере тактики, т. е. вопрос о тактической подвижности.

2. Оперативная подвижность армии в 1914 г.

а) Оперативная эффективность

До сих пор еще в расчетах соотношения сил обычно фигурирует численность войск обеих сторон, которая, с дополнением данных о вооружении, обученности и политико-моральном состоянии войск, считается надежным критерием для определения шансов в предстоящем столкновении. Подвижность, как важнейший фактор, обычно упускается из виду. Это было закономерно для эпохи, когда подавляющую массу войск составляла пехота, подвижность которой была более или менее одинаковой для европейских стран. Наполеон, так же как и его противники, измерял по карте циркулем расстояния, какие должны были пройти его корпуса в течение дня. И все же он одержал свои победы, главным образом, благодаря более высокой подвижности своей армии. Для наполеоновской эпохи соотношение между численностью войск и их подвижностью выступало с классической простотой. При той и той же боевой силе получался тем больший оперативный эффект, чем выше была подвижность. Плацдармом войн была вся Европа. От быстроты передвижения армии прямо и непосредственно зависела возможность нанести врагу внезапный и стремительный удар. Занять при этом более выгодное оперативное положение или выйти на сообщения противника. Сила армии умножалась подвижностью.

б) Оперативная и тактическая подвижность. „Маневр“ ограничен „фронтом“

В 1914 г. дело представилось несравненно сложнее. Французский генерал Фожерон[388] указывает, что все предшествовавшие войны армии начинали маршем и контрмаршем, которые и составляли стратегический маневр.

В 1914 г. ничего подобного. С той и другой стороны железные дороги выбрасывают в нескольких километрах друг от друга на всем протяжении границы вооруженные массы, которые фронтально противостоят одна другой. Им не нужен марш, чтобы идти навстречу друг другу: они сразу в боевом контакте, на всем поле сражения, все движения, которые они должны свершить, происходят на поле боя. Их вдохновляет уже не стратегия, а просто тактика»…

В этой формулировке есть преувеличение. В действительности в 1914 г. армии после сосредоточения и стратегического развертывания еще имели пространство для маневра. Но это пространство было ограничено, во-первых, сравнительной узостью театра войны, особенно на западе, во-вторых, наличием крепостной зоны, в-третьих, развертыванием массовых армий, которые занимали значительную часть граничной зоны.

Разрабатывая свой план, Шлиффен стремился в максимальной степени использовать имеющиеся возможности маневра.

«Битва на сокрушение, — писал Шлиффен, — может быть и ныне сделана по плану, составленному Ганнибалом в прошлые времена. Указанная атака должна быть направлена не против фронта противника, не сюда надо сосредоточивать силы и резервы: самое главное охватить фланги. Не следует эти фланги искать на линии фронта, но, напротив, во всей глубине расположения противника. Уничтожение сил противника должно быть завершено атакой против его тылов».

В своем плане войны Шлиффен оставляет минимальный заслон на юго-востоке с целью сковать силы противника на этом направлении, главную же маневренную массу развертывает в северо-западной части театра военных действий. Но из этой маневренной массы фактически только часть ее, а именно крайняя правофланговая группа, могла рассчитывать на движение, действительно, в свободном пространстве. Прочие же войска неизбежно должны были вскоре наткнуться на развернувшиеся силы противника. Впрочем, даже армиям крайнего правого фланга германского фронта предстояло с первых же дней опрокинуть сопротивление бельгийской армии. Таким образом, с самого начала марш сочетался с боями. Подвижность наступавшей армии в связи с этим приобретала особый характер. С одной стороны, сохранилась еще в известной степени подвижность в «чистом» виде, в свободном пространстве, без воздействия противника, или оперативная подвижность. С другой стороны, все большее значение стала приобретать тактическая подвижность на поле боя. Чем ближе к центру, вокруг которого совершалось захождение правым плечом (Тионвиль), тем в большей мере сказывалось значение тактического фактора, так как здесь было сосредоточено больше сил противника, и сопротивление его, опиравшееся на крепости и естественные преграды, сильно возрастало.

Если правофланговая группа все же получила свободу маневра и стала двигаться вперед с нормальной оперативной скоростью, то прочие армии скоро пришли к фронтальному столкновению с противником. В целом возникшие трения замедлили движение, темп развития всего маневра захождения.

Таким образом, в отличие от прежних эпох, фланговый маневр, совершенный массой, оказался ограниченным наличием сразу же возникшего «фронта», решающим образом повлиявшего на все обходящее крыло.

в) Темп маневра и «сила трения»

Из этой ограниченности вытекает крайне важное следствие: темп развития флангового маневра по сравнению с прежней эпохой должен быть значительно повышен.

В самом деле, чем выше сила сопротивления, которую встретят наступающие с фронта части, тем энергичней и стремительней должен быть развернут маневр с фланга.

Шлиффен, бесспорно, учитывал этот момент: «Мы сделаем хорошо, — писал он, — если заранее подготовимся к переходу Сены выше слияния ее с Уазой и к окружению Парижа, нападая сначала на западные и южные форты его. Надо стремиться во что бы то ни стало прижать французов к фортам Мозеля, Юры и Швейцарии, атакуя их левый фланг, фронтом на восток. Французская армия должна быть уничтожена. Главное — это образовать мощное правое крыло и использовать его для того, чтобы выигрывать сражения; основное — это, пользуясь силой этого крыла, в непрестанном преследовании вынуждать врага все время прерывать бой»[389].

Идея мощного и сокрушительного флангового маневра выражена достаточно ясно. Но как же все-таки действовать силам, наступающим с фронта. Шлиффен совершенно определенно высказывается, что «каковы бы ни были обстоятельства, нужно все время атаковать фронт противника». И здесь-то начинает выступать другая концепция, о которой уже говорилось во второй главе.

Шлиффен, очевидно, не представлял себе движение германских корпусов как сомкнутую линию, с равномерным распределением вдоль нее всех сил. Но все же зародыш этой идеи уже существовал в известном распределении охватывающей массы на три группы: северную (9 арм. и 7 рез. корпусов), центральную (6 корпусов) и южную (5 корпусов); все эти силы должны были выйти, западнее Вердена. Идея маневра здесь, конечно, сохранена: ясна подавляющая сила Правофланговой группы; но и весь фронт движения всей наступающей массы также намечен с полной ясностью.

«Глаза направо, налево чувствовать локоть» — этой формулой, по свидетельству Ферстера, Шлиффен пользовался для того, чтобы показать, как должно было происходить выравнивание фронта наступающего крыла.

В мощности правофлангового маневра Шлиффен видел основное условие успеха. Однако, к этому условию необходимо было также добавить и быстроту движения, высокий темп в развитии маневра.

В прежних войнах эта быстрота требовалась потому, что нужно было опередить противника в развитии своего маневра. Этот момент сохраняется и в рассматриваемых условиях, но в осложненной форме.

Немецкий автор Шак говорит о «скорости в проведении… операции, которая должна была не дать противнику времени к организованной переброске достаточно мощных сил со своего правого, неатакованного фланга на левое крыло».

Это совершенно верно, конечно, и мы знаем, уже, что Шлиффен в своем плане учитывал этот момент. Но в чем же тогда состояло характерное и специфическое отличие от прежних войн, которого Шлиффен недоучел?

Оно состояли в зависимости флангового маневра от фронта прочей наступающей массы. Фланговый маневр был этим, в известной мере, скован и ограничен. Масса, осуществляющая обход, должна была преодолевать не только внутренние трения, которые она встречала на своем пути, но и трения всей наступающей массы. Для флангового маневра осталось гораздо меньше времени, чем это допускалось по масштабам прежних войн, именно потому, что, во-первых, реакция для противника облегчалась и, во-вторых, требовалось действовать гораздо быстрее, чтобы содействовать продвижению своих сил, наступающих с фронта.

Мы можем проследить эту закономерность на примере приграничного сражения, где от флангового маневра 1–й армии требовались гораздо более высокие темпы, чем она показала в действительности.

То же подтвердилось и на примере контрманевра Клюка в Марнской битве. Именно скованность прочих германских армий с фронта, ограниченность поля маневра, близость противника требовали иных, высоких темпов маневра.

Наконец, в «беге к морю» оказалось, что наличие фронта, уже установившегося в восточной половине театра войны, требовало повышенных темпов флангового маневра.

г) Стратегическая внезапность и разведка

Как неоднократно было показано в предыдущих главах, разведка отказала с обеих сторон, что имело крайне существенное значение для хода операций. Французское главное командование вплоть до приграничного сражения не смогло распознать с достаточной точностью распределение наступающих германских сил (см. главу вторую). Кав. корпус Сорде, посланный в первых числах августа для разведки района, севернее Нефшато, доносил в главную квартиру 13 августа, что немцы заняли линию реки Урт, сильно ее укрепив; в действительности, 3–я германская армия находилась восточнее этой реки в движении прямо на запад; кав. корпус не смог дать никакой сколько-нибудь точной картины движения германских армий через Бельгию и Люксембург[390]. 3–я и 4–я французские армии не сумели использовать имевшиеся возможности и организовать разведку, чтобы установить состав 3–й германской армии и направление движения ее корпусов[391]. В результате приграничное сражение происходило в условиях почти полной неизвестности о противнике. Однако, после приграничного сражения информация Жоффра о движении германских армий становится более точной. Особенно важное значение получили своевременные сообщения о повороте Клюка на юго-восток, о движении его корпусов, восточнее Парижа и т. д.

С германской стороны дело обстояло еще хуже. В шлиффеновском плане имелась тенденция осуществить маневр, не считаясь с тем, что станет делать противник. Сколько-нибудь точная и обстоятельная информация о передвижении союзных сил левого крыла отсутствовала. Положение, в котором находилось германское главное командование во время Марнской битвы, было крайне незавидным.

Главное средство стратегической разведки той эпохи — кавалерия — было использовано совершенно неудовлетворительно. Авиация уже, правда, давала весьма ценные сведения, но это были еще первые робкие шаги.

С обеих сторон отсутствовала четкая работа штабов по изучению полученных данных и быстрому использованию их для оперативных целей[392].

Все эти факты с достаточной отчетливостью установлены в имеющейся литературе. Но выводы из них все же неясны. Отсутствует мера того, как именно дефекты разведывательной работы отразились на ходе операций. Картина станет иной, если их связать с тем, что только что изложено.

Правильно организованная и удачная разведка снижала бы роль стратегической внезапности, сокращала бы активное время, которым, благодаря этой внезапности, располагал противник. Пример Клюка на Марне достаточно показателен. В плане же всего маневра очевидно — чем скорей Жоффр узнал бы точное распределение германских сил по фронту наступления, тем раньше смог бы он предпринять контрманевр[393].

В действительности же немцы имели в своем распоряжении полный выигрыш стратегической внезапности так, как он предусматривался Шлиффеном. Однако, Шлиффен и в данном случае не занимался точными расчетами. Он только в общей форме считал, что полученного преимущества будет достаточно для успешного завершения всего маневра. Факты показали, однако, обратное.

В новых условиях развертывания массовых армий возможностей скрыть и замаскировать маневр оказалось гораздо меньше, чем в прошлых войнах. Это вытекало не только из наличия новых средств разведки и связи (не забудем, что в эпоху Наполеона не было, например, телеграфа[394], но, главным образом, в силу указанной ограниченности поля маневра. Как маневр через Бельгию, так и фланговый маневр со стороны Парижа стали быстро известны противнику, и лишь масштаб их был в обоих случаях неизвестен. Активное время, которое получается в результате выигрыша темпа оказывается поэтому малым, и реакция противника следует быстрее. Необходимо как можно быстрее и энергичнее использовать его.

Чем выше подвижность маневренной массы, тем больше эффект стратегической внезапности.

д) Оперативная подвижность 1–й германской армии

1–я германская армия по охватывающей дуге от Маастрихта до Парижа должна была пройти около 400 км. 4–я же германская армия от Трира на запад до Мааса должна была пройти около 100 км, склоняясь к югу до Марны, еще около 100 км. Следовательно, 1–й армии предстоял вдвое более длинный путь. Фактически разница была еще более значительна.

Радиус гигантской дуги, по которой наступала 1–я армия, может быть приближенно определен расстоянием от Вердена (центра круга) до Брюсселя — около 200 км; в дальнейшем он возрастал (расстояние Париж — Верден свыше 200 км). Это пространство (от окружности до центра) должно быть заполнено другими армиями наступающей массы (2–я, 3–я, 4–я, 5–я).

Если мы примем теперь как безусловную предпосылку, которую не раз подчеркивал Шлиффен, что охватывающее крыло (1–я–5–я армии) должно было равняться направо, т. е. по 1–й армии, то могут быть все же два варианта: или равнение должно было вестись то быстро и свободно, легко, так сказать, наступающей вперед 1–й армии, либо равняться пришлось бы по отстающей, запаздывающей, медленно (относительно) продвигающейся вперед 1–й армии, разница громадная и даже решающая для судьбы всего маневра захождения. В первом случае маневр действительно диктует волю противнику, как этого и хотел Шлиффен. Неприятельский фронт разрушается под мощным фланговым давлением; «граблям» остается лишь подбирать разгромленные части и не допускать им проскочить между зубьев, а также вцепиться в них и этим по мере возможности сковать противника. Тогда и отступление последнего станет не таким простым делом, как показала первая стадия борьбы, под тяжкой угрозой с запада союзные армии не могли сохранить равновесия и хладнокровия. Задержка грозила бы им катастрофой; 1–я армия действительно стала бы ведущей силой фронта захождения правым плечом.

Второй случай не требует никакой силы воображения, так как именно он произошел в действительности. В этом случае решающая роль перешла к фронту охватывающего крыла, который своей мощью опрокидывал встречающееся сопротивление. Но это фронтальное столкновение приводило к тому, что шаг за шагом терялся эффект маневра, который становился второстепенным фактором для достижения частных успехов над противником. Достигнутые успехи в фронтальных битвах, не имея решающего характера, принесли в конечном счете вред, раздергивая фронт наступления. Часть армий выскочила вперед, а обходящий фланг сильно отстал.

Роль 1–й германской армии была вдвойне сложна. Прежде всего, трудна сама по себе была эта задача покрыть в кратчайший срок 400 км до Парижа. Но еще более сложна была задача в этом движении — вести вперед все охватывающее крыло, ибо здесь нужно было не только идти вперед, но и быть впереди прочих армий.

Зададим себе вопрос: как быстро должна была 1–я армия для успеха маневра покрыть расстояние в 400 км до Парижа? Этого вопроса не ставил со всей ясностью Шлиффен. Он рассчитывал на быстрый, но близкий к нормальному, марш пехоты. Беря кругло скорость движения в 20 км в сутки, получаем 20 дней. Почти в такой именно срок и дошла 1–я армия до Парижа (с 18 августа по 4 сентября). В этом смысле план Шлиффена имел, следовательно, реальную базу. Расчет Шлиффена основывался на том, что французы, развернувшись на северной границе, примут бой, окажутся скованными с фронта, и этим будет завоевано время для обходного маневра 1–й армии. Даже после того, как французы разгадают маневр, для перегруппировки им также потребуется много времени, которое использует наступающий.

Но Шлиффен упустил из виду, что положение 1–й армии на крайнем правом фланге охватывающей массы неизбежно требовало от нее значительно более высокой скорости движения, чем для прочих армий. Начнем с самого элементарного расчета.

Допустим, что 5 армий с фронта Маастрихт — Верден, длиной около 200 км, должны одновременно выйти на линию Париж — Верден той же длины. Допустим, что все они двигаются на отрезках равной ширины, т. е. около 40 км. Длина пути, который следовало бы пройти каждой армии, составила бы, для 1–й армии — 400 км, для 2–й — 320, для 3–й — 240 и т. д. Значит, правофланговая армия, чтобы успеть, должна была двигаться гораздо быстрее[395].

Скорость ее движения в таком маневре захождения прямо пропорциональна длине фронта наступления: чем больше этот фронт, тем быстрее должна была двигаться 1–я армия. Удивительно, однако, как это простое соображение не было доучтено Шлиффеном и его последователями. Допустим, например, что центральная — 3–я — армия с учетом задержек шла также со скоростью 20 км в сутки. Стало быть, она покрыла бы свое расстояние всего лишь в 12 дней. Уже в этом случае 1–я армия должна была двигаться вдвое быстрей, что для пехоты уже недоступно (на больших расстояниях)[396].

Шлиффен, очевидно, рассчитывал, что центральная группа армий будет задержана в своем продвижении, а правофланговая за это время успеет продвинуться вперед. Фактически силы сопротивления французов были переоценены, и они не сумели оказать должного сопротивления 3–й и 4–й германским армиям. Отступая, они увлекли немцев за собой, и левый фланг обходящего крыла начал быстро выпирать вперед. В этих условиях 1–я армия неизбежно должна была отставать, что и получилось в действительности. В дни 13–17 августа армия вышла, западнее линии Гассель — Сен — Трон. 20 августа, вынудив к отступлению бельгийскую армию, она достигла линии Брюссель — Намюр, 22 августа — линии Нинов — Сильи — Миноль — юго — восточнее Суаньи. Положение, которое сложилось накануне приграничного сражения, рке рассмотрено раньше (глава вторая); оно характеризовалось двумя моментами: выигрышем стратегического темпа выдающегося значения и одновременно отставанием 1–й армии по отношению к расположению прочих армий.

До приграничного сражения 1–я армия прошла несколько меньше половины своего пути до Парижа. Это сражение явилось кризисом: стратегическая внезапность достигла своей высшей точки, и начинался уже период контрдействий со стороны противника. Выигрыш темпа заключался в нескольких днях, в течение которых 1–я армия могла еще располагать преимуществом свободного маневра во фланг и тыл противника. А между тем до Парижа оставалось еще около 200 км. Борьба за темпы принимала крайне напряженный характер. Армия прошла свыше 100 км через Бельгию до выхода на канал Конде — Монс) за 5 дней[397], что дает в среднем нормальный марш пехоты — около 25 км в сутки[398]. И все же эта скорость предопределила отставание. Исследователи обвиняют Бюлова, которому 1–я армия в этот период подчинялась, в том, что он сковывал оперативную свободу 1–й армии, и это, бесспорно, верно. Тем не менее, решающее звено следует искать все же в недостаточной оперативной подвижности 1–й армии; все равно большей скорости движения она дать не могла, а Бюлову оставалось лишь осаживать свою 2–ю армию назад. Но разве такой прием соответствовал стремительному духу шлиффеновского маневра?

Еще осторожнее, медленнее должны были двигаться остальные германские армии (3–я, 4–я, 5–я) обходящего крыла. Но они рвались в бой, одерживали победы, гнали противника, и естественным ходом вещей получалось, что 2–я и, еще в большей мере 1–я германские армии отставали. Но требовать от войск в интересах маневра двигаться медленно, не атаковать там, где надо, германское главное командование не могло. Раз так, то во всем маневре был какой-то порок: схематизм ставился выше жизненной действительности. «Разыграть по нотам» такой грандиозный маневр не удалось.

После приграничного сражения темпы движения 1–й армии становятся вопросом жизни и смерти для всего маневра в целом. Пока что 1–й армии приходится догонять англичан вместо захождения им в тыл и нагонять вырвавшиеся вперед соседние армии. 25 августа вечером она достигла линии Бушэн — Солем — Ландреси, а 26–го опрокинула англичан у Ле-Като и французов (территориальные части и кавалерия) у Камбре. 28–го она достигла Соммы, а 29–го — линии Вильер Бретоне — Пруайар — Шольн — Нель.

Пройдено еще 100 км с несколько меньшей средней скоростью — около 15 км в сутки[399]. Чтобы выйти к Нижней Сене, западнее Парижа, осталось еще 100 км. Но теперь французы вполне разгадали маневр противника. Стратегической внезапности уже нет, но действие ее в виде выигрыша темпа еще продолжается; на пути 1–й армии к западу от Парижа неприятельские силы отсутствуют: у Жоффра нет времени сосредоточить здесь крупные силы. Шлиффеновский маневр может быть осуществлен.

Но в действительности исход событий был предрешен тем, что 1–я армия уже не была ведущей силой всей наступающей массы германского войска. Напротив, она сама тащилась за стратегической инициативой, которую осуществляли — плохо, хорошо ли — соседние армии: каждая из них действовала на свой страх и риск. Под силой инерции наступательного фронта 1–я армия подалась к востоку, гонясь за тенью отступающего противника. Об этом достаточно сказано во второй главе.

Поскольку маневр 1–й армии вследствие ее отставания не играл непосредственно решающей роли в ходе событий, начиная с приграничного сражения, постольку центр тяжести маневра все более сдвигался к другим армиям, фронтальные столкновения которых с противником определяли стратегическую ситуацию всего германского расположения. Это привело в конечном итоге к Марне[400].

Маневр огромными массами, которые вышли на театр военных действий в 1914 г., был возможен. Но никто, включая сюда и самого Шлиффена, не продумал всерьез вопроса о том, как привести в движение эту массу, отягощенную несравненно более богатым вооружением, чем в прежних войнах. Ведь речь шла не о маршах прежних эпох, когда армии преодолевали большое пространство, идя навстречу друг другу. Речь шла об едином маневре, где связанность и согласованность действий, темпы движения играли решающую роль. Изменилась резко численность армий, изменились масштабы пространства, на котором разыгрывался маневр, изменилась насыщенность техникой, а подвижность войск осталась том же самой. Bсю эту возросшую тяжесть маневра должна была принять на себя пехота[401].

При таких условиях маневр неизбежно должен был замедлиться, а при наличии активности со стороны противника и вовсе остановиться.

Вывод отсюда вполне ясен: шлиффеновский маневр был обречен на неудачу в силу недостаточной подвижности наступающей массы[402].

е) Маневр не может преодолеть силы трения

Надо представить себе со всей ясностью, какую гигантскую силу сопротивления должна была преодолеть крайняя правофланговая армия — армия маневра по преимуществу. Речь идет вовсе не только о силе сопротивления противника, которая на отрезке 1–й армии была, в конце концов, незначительной. Во всех исследованиях не уделяется достаточного внимания тому, что главным образом эта сила сопротивления выражалась в тяжеловесности фронта наступления германских армий, растянувшихся вплоть до Вердена. Надо понять, что сила этой тяжести оказывала чрезвычайное давление на армию, игравшую главную роль в маневре охвата.

Во второй главе мы стремились показать, как эта сила инертности заставила Клюка повернуть на юго-восток. Небесполезно будет теперь еще раз вернуться к создавшейся тогда ситуации. Возьмем день 29 августа, день битвы при Гизе — Сен — Кантене.

В этот день 1–я германская армия, перейдя Сомму и продолжая преследование небольших сил противника, появлявшихся перед ее фронтом, вышла на линию Вильер — Бретоне (2–й корпус), Пруайар, Шольн, Нель (9–й корпус); 4–й рез. корпус в тылу достиг Альбера. Хотя 1–я армия обогнала приблизительно на один переход 2–ю, находившуюся в районе Сен-Кантена и восточнее на Уазе, это опережение было слишком незначительно. Напротив, в отношении трех прочих армий опережения вовсе не было: 1–я армия находилась на одной высоте с ними. 4–я армия форсировала Маас. 3–я склонилась к ней, образовав разрыв в 60 км со 2–й; 5–я армия все еще не могла преодолеть водной преграды Мааса.

События 29 августа дают яркое представление о том, какое, влияние оказывал на 1–ю армию весь остальной фронт наступления. Три левофланговых армии в результате битвы на Маасе сгрудились к востоку[403]. 2–я армия осталась изолированной. Ее положение и действия получили решающее значение для дальнейшего течения маневра. 27 августа Бюлов получил указание германского главного командования преследовать противника в направлении Ля-Фер — Париж. Но можно ли двигаться вперед при условии такого отрыва 3–й армии? В 17 ч. 30 м. Бюлов принимает первое решение: 2–я армия останется 28–го на месте, чтобы подождать подхода соседа слева. Но, узнав о дальнейшем продвижении 1–й армии вперед, в 20 ч. 30 м. Бюлов меняет это решение и принимает второе: два правофланговых корпуса (7–й и 10–й рез.) должны несколько выдвинуться. к юго-западу. В 20 ч. 50 м. Бюлов получает сообщение от 3–й армии, что она движется на юго-восток; следовательно, ждать ее нечего; в 23 часа Бюлов отдает приказ (третье решение) левофланговым корпусом (10–й и гвардия) сосредоточиться, севернее ручья Ирон, готовясь к форсированию Уазы. Утром 28–го поступает донесение авиаразведки о том, что Уазу прикрывают лишь слабые арьергарды противника. Бюлов решает, что бояться ему больше нечего, и отдает в 9 час. утра приказ (четвертое решение): правофланговые корпуса выходят на линию Флюкьер — Грансерокур — Урвиллер, выдвинув авангарды к Гам и Сен-Симон (на Сене); левофланговые форсируют Уазу с выходом на линию Рибемон — Сен -Ришмон[404].

Отдав эти распоряжения, Бюлов сам направляется в Сен-Кантен. Каково же было его удивление, когда, прибыв в Гомбльер, он находит там дорогу прегражденной цепью… французских стрелков. «Я расположил, — пишет Бюлов, — тотчас против этой линии те роты, которые как раз проходили мимо в этот момент, и остановил противника». Но одновременно он слышит гром орудий с юга и востока. Что произошло? Оказывается, 5–я французская армия, столь преждевременно снятая со счетов, атаковала 2–ю германскую армию как раз в промежутке между южной (правофланговой) и северной (левофланговой) группами. Бюлов бросает в этот разрыв 13–ю дивизию, только что прибывшую после осады Мобежа. Между тем бой разгорается. Самое худшее — нет точных сведений о положении на участке 10–го германского корпуса и гвардии. Опасаясь охвата их открытого левого фланга, Бюлов обращается с просьбой о помощи к 3–й армии, но получает отказ. Тогда он обращается в 17 ч. 30 м. к своему соседу справа: «2–я армия вступила в серьезный бой на линии Эсиньи-ле-Гран — Ормньи — Вульпе — Госьон. Кажется, что противник превосходит численностью. Просим, настоятельно 30–го оказать поддержку частям 1–й армии, в направлении на Эсиньн-ле-Гран». Но еще до того Бюлов приказывает непосредственно командиру 9–го корпуса (из 1–й армии) направиться к востоку, 17–я дивизия немедленно движется севернее Сен-Кантена в направлении к Гиз, 18–ю Клюк успевает задержать. Командующий 1–й армией на просьбу Бюлова пока что отвечает отрицательно, отправив следующее радио германскому главкому командованию: «1–я армия, выходя с линии Брей — Нель, атакует части противника, прибывшие из района Амьен — Марейль. Когда ему будет нанесено поражение, только тогда 1–я армия сможет поддержать 2–ю, если это еще необходимо».

30 августа утром, узнав, что 2–я армия все еще продолжает вести бой с противником, Клюк приказывает своей армии склониться на юг восток, левым флангом в направлении на Гюйс-кар.

«Это решение создало ситуацию сражения на Марне»[405].

Совершенно очевидно, что именно инертность фронта наступления, его тяжелое давление на волю командования 1–й армии сковали маневр.

«На наступающем крыле германских армий 1–я армия составляла маневренную массу, которая должна была реализовать охват французских сил»[406].

Что же могла 1–я армия противопоставить этой сковывающей движение инертности огромных масс корпусов, наступающих на пространстве около 200 км?

Первый показатель — масса, численность, ударная сила 1–й армии были недостаточны с точки зрения описанного нами наиболее критического момента маневра. Могли ли пять корпусов выполнить такую задачу, как окружение французских армий, западнее Парижа, и удар им в глубокий тыл? Уже этим оперативная эффективность 1–й армии была чрезвычайно ослаблена. Уже поэтому она была бессильна, по сути дела, бороться с процессами торможения, которые стихийно развивались на фронте остальной наступающей массы. В этом нельзя не согласиться с критиками Мольтке, справедливо указывающими на его отступления от первоначального замысла Шлиффена. Но эти критики не видят другой стороны дела. Помимо своей слабости, 1–я армия в этот момент уже безнадежно отстала. Правда, ее корпуса были чуть-чуть впереди соседней 2–й армии, практически же они были на одной линии фронта с ней. Попытаемся теперь определить, каково же должно было быть опережение 1–й армии против остальных 29 августа. Конечно, наши расчеты совершенно условны, так как судьба маневра была уже предрешена событиями предшествовавших дней (см. вторую главу).

Ясно прежде всего, что 1–я армия, как и намечал Шлиффен, должна была двигаться несколькими эшелонами, а не в одну линию. Шлиффен считал, что она должна была выйти в район Руана т. е. далеко на запад от Парижа. Но, ввиду очевидной непосильности этой задачи, Мольтке в директиве от 27 августа давал ее направление на Мант, непосредственно западнее Парижа, Учитывая рубежи, достигнутые фактически 1–й и 2–й армиями 29 августа, необходимо считать, что передний эшелон 1–й армии должен был выдвинуться, по крайней мере, на участок Бове — Клермон. Задача этого эшелона должна была состоять в возможно быстрейшем продвижении вперед к намеченной цели (Мант).

Допустим, что третий эшелон находился бы на линии, фактически достигнутой 29 августа, поддерживая контакт со всей наступающей массой германского войска. Между двумя этими эшелонами находился бы еще один, второй — приблизительно в районе Мондидье. Роль этого второго эшелона была бы чрезвычайно велика. В описанной ситуации посылка сравнительно небольшого отряда подвижных сил для овладения Компьеном вынудила бы к отходу всю британскую армию, расположенную на Уазе, и составила бы сильную и непосредственную угрозу для 5–й французской армии. Между тем, основная масса продолжала бы свое движение, западнее Парижа, осуществляя главное стратегическое задание.