ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Где-то все еще шли жаркие споры, кто-то доказывал правоту или неправоту Троцкого, а в это время в Горках доигрывался последний акт трагедии под названием «Владимир Ильич Ленин». В последние дни Крупская читала мужу рассказы Джека Лондона. Особенно ему понравился «Воля к жизни», герой которого, полуживой, полубезумный, добирается-таки до цели.

Существует версия, что Крупская прочитала Ленину и резолюции партийной конференции с разгромными характеристиками Троцкого. Конечно, это не могло не подействовать на настроение вождя. Что бы там ни говорили о Льве Давидовиче, но он выступил против всего того, против чего боролся сам Ленин. И если так оно и было на самом деле, это было последнее, что вождь услышал о политике.

Вечером 21 января у Ленина резко поднялась температура, затем последовал припадок, который сопровождался острыми мышечными спазмами и потерей сознания. В 18 часов 30 минут, так и не придя в сознание, Владимир Ильич Ульянов-Ленин умер. Доктора и сестры стояли в углу комнаты. Слезы струились по их щекам. Крупская сидела на постели, поглаживая руку мужа.

Умер великий мечтатель и великий реалист, который многого хотел, но и многое умел. Пройдет еще несколько лет, и непримиримый враг советской власти Уинстон Черчилль скажет: «В XX веке Россия пережила две крупные трагедии. Первая заключалась в приходе Ленина к власти, вторая — в его преждевременном уходе...»

История не терпит сослагательного наклонения, и можно было только догадываться, что было бы с нашей страной, проживи Ленин еще лет пять. Но... хуже вряд ли было бы. И не случайно он так часто плакал в свои последние дни, сидя в своем инвалидном кресле. Видно, догадывался... Смерть вождя потрясла партию, и это был тот редкий случай, когда столь разные люди были искренни в своих чувствах.

Потрясла ли она Сталина? Возможно. Если, конечно, верить В.Д. Бонч-Бруевичу, описавшему приезд Сталина в Горки сразу же после смерти Ленина: «Он идет грузно, тяжело, решительно, держа правую руку за бортом своей полувоенной куртки. Лицо его бледно, сурово, сосредоточено. Порывисто, страстно вдруг подошел Сталин к изголовью:

«Прощай, Владимир Ильич... Прощай!» И он, бледный, схватил обеими руками голову В.И., приподнял, нагнул, почти прижал к своей груди, к своему сердцу и крепко поцеловал его в щеки и в лоб... Махнул рукой и отошел резко, словно отрубил прошлое от настоящего». Да, собственно говоря, он и на самом деле «отрубил» его. И уже очень скоро вместо строительства социализма во всем мире он будет строить его в одной стране...

Спасла ли Сталина столь своевременная смерть Ленина от политического краха? Кто знает... Возможно, он бы и покинул с помощью вождя пост генерального секретаря, но вряд ли бы затерялся среди советских служащих. Работниками такого калибра не мог разбрасываться даже Ленин. Особенно если вспомнить его всепрощение к покаявшимся грешникам. А зная Сталина, можно не сомневаться: он бы нашел что сказать, а если надо, и покаялся бы.

Что же касается Троцкого, то о смерти Ленина он узнал только 22 января, когда в его спецвагон в Тбилиси доставили телеграмму-молнию. Но в Москву Лев Давидович не поехал. Конечно, отсутствие второго вождя революции на похоронах Ленина выглядело неприличным, и, чтобы хоть как-то оправдаться, Троцкий обвинил во всем Сталина, который-де сообщил ему не тот день похорон и рекомендовал «не рисковать здоровьем и продолжить лечение». Но это была ложь. Документального подтверждения его словам и по сей день не найдено, и при очень большом желании такой могущественный человек, как Троцкий, мог добраться до столицы самолетом, благо, в стране уже работала германская воздушная компания «Люфтганза».

Мог он воспользоваться и военным самолетом. Да и с каких пор он стал вдруг так внимательно прислушиваться к тому, что ему говорил Сталин?.. Почему же он тогда все-таки не приехал? По всей видимости, решил выждать, пока забудется шум с поражением оппозиции и триумвиры начнут войну между собой...

* * *

Что на самом деле думал в те тяжкие для страны дни сам Сталин, теперь не узнает уже никто. Но если верить его бывшему секретарю Бажанову, то он никогда не видел на его лице столь радостного выражения, когда тот узнал о смерти вождя.

«У себя в кабинете, — писал он в своих воспоминаниях, — и в присутствии других секретарей он в прекрасном настроении, сияет. На собраниях и заседаниях он делает трагически скорбное лицемерное лицо, говорит лживые речи, клянется с пафосом верности Ленину. Глядя на него, я поневоле думаю: «Какой же ты подлец». О ленинской бомбе «Письма к съезду» он еще ничего не знает. Крупская выполняет до буквы волю Ленина...»

Было ли так на самом деле или это все же наветы смертельно обиженного своим хозяином лакея? Кто знает... Но, надо полагать, что уж кто-кто, а Сталин прекрасно понимал, что значил для страны Ленин и вряд ли опускался до радости собаки, лающей на мертвого льва. Слишком уж надо было не уважать себя. Тем более что смерть Ленина отнюдь не открывала ему широкой столбовой дороги. И одно дело было подчиняться Ленину (с этим его самолюбие еще могло смириться), и совсем другое — быть на вторых (если не на третьих) ролях у Троцкого или Зиновьева.

Более того, ему было бы гораздо хуже не при чуждом мести Ленине, а при Троцком или том же Зиновьеве, которые постарались бы как можно скорее отделаться от него. И что бы там ни говорили, Сталин не мог не понимать, что из жизни ушел человек, который мог сделать еще очень многое.

Дело было даже не в силе Ленина-теоретика. В отличие от других лидеров партии, Ленин обладал исключительным чутьем на потребности революционной практики, потрясающим умением приспосабливать марксизм к этим потребностям и переосмысливать его как теорию. А это дорогого стоило...

И если говорить о великих деятелях истории, то следует заметить, что все их величие заключалось отнюдь не в том, что они могли что-то там предвидеть. Не могли и не предвидели, иначе вряд ли бы Александр Македонский, Юлий Цезарь и тот же Наполеон потерпели бы столь сокрушительные поражения. Вряд ли заглядывал в оказавшееся столь непроглядным будущее и сам Ленин, когда сражался за власть в России.

Да и зачем? Любое пророчество, да еще в России, бессмысленно. Никому не дано предугадать, как наше слово отзовется. Так что же говорить о предвит дении исторических событий, где любой поворот зависел от тысячи мелочей, которые подчас оказывались решающими. И вся сила и величие этих людей заключались в том, что, пребывая уже в благоприятных для себя исторических условиях, они были отнюдь не провидцами, а великолепными тактиками и умели принимать совершенно парадоксальные решения, которые, в конце концов, оказывались единственно правильными.

Десятки тысяч людей сражались под Тулоном, и только один Наполеон сумел увидеть ключ к взятию казавшейся неприступной роялистской крепости в небольшой высоте на мысе Эгильон.

Таким Тулоном для Ленина стал нэп, который, в сущности, спас большевиков от крушения, поскольку второй гражданской войны со ста миллионами крестьян они бы не выдержали. И по большому счету, нэп был спасением не только самих большевиков, но и всей России. Чего так и не сумели понять оставшиеся у власти после смерти Ленина партийные лидеры. Ну а те, кто все-таки понимал, справиться с ним, направив в нужное русло, так и не смогли...

* * *

После смерти вождя в целом поведение большевиков можно выразить перефразированным выражением о французских королях: «Ленин умер... Да здравствует Ленин!» И это несмотря на то, что сам Ленин делал все возможное, чтобы сдержать ширившееся преклонение перед ним. А его хватало. Не случайно, в частности, Каменев заявил на XII съезде партии: «Мы знаем только одно противоядие против любого кризиса, против любого неверного решения: это учение Владимира Ильича».

Однако после смерти вождя уже ничто не мешало росту ленинского культа. И положил начало этому культу сам Сталин, которому принадлежала идея выставить забальзамированное тело Ленина в Мавзолее. И, как рассказывал Бухарин, впервые Сталин заговорил об этом еще в конце 1923 года.

Присутствовавшие на совещании руководители страны (их было шесть) стали возражать, особенно Троцкий. Он заявил, что бальзамировать останки Ленина — значит воскресить под коммунистическим флагом практику Русской Православной Церкви поклонения мощам святых угодников. С не меньшим возмущением к предложению Сталина отнесся Бухарин, который считал, что «делать из останков Ленина бальзамированную мумию оскорбительно его памяти и совершенно противоречит ленинскому мировоззрению».

Вторил им и Каменев. Да, говорил он, можно присвоить Петрограду имя Ленина, можно издать миллионными тиражами его произведения, но в бальзамировании его тела ясно видятся отголоски того «поповства», которое сам Ленин безжалостно бичевал в своих трудах. Однако после смерти Ленина настроение заметно изменилось, несмотря на недовольство Крупской. «Хотите почтить имя Владимира Ильича, — писала она в «Правде» в конце января, — устраивайте ясли, детские сады, дома, школы, библиотеки, амбулатории, больницы, дома для инвалидов и т.д. и самое главное — давайте во всем проводить в жизнь его заветы».

Но Сталина и других лидеров партии мнение Надежды Константиновны мало волновало, как, впрочем, и желание самого Ленина, который хотел быть похороненным на Волковом кладбище рядом с матерью. И уже 30 января Зиновьев восторженно писал в «Правде»: «Как хорошо, что решили хоронить Ильича в склепе! Как хорошо, что вовремя догадались это сделать! Зарыть в землю тело Ильича — это было бы слишком уж непереносимо».

По глубокому убеждению Зиновьева, очень скоро на Красной площади должен был появиться музей Ленина, а сама площадь превратиться в «Ленинский городок», куда начнется самое настоящее паломничество со всех концов мира. Он не ошибся, и как только забальзамированное тело вождя было выставлено в небольшом деревянном склепе, он сразу же превратился в святое место. Чего так опасался Троцкий. А когда в 1929 году гроб со святыми мощами был перенесен в гранитный мавзолей, культ Ленина уже прочно распространился на все стороны жизни советских людей.

* * *

Отдав должное усопшему вождю, Сталин решил, насколько возможно, укрепить свои собственные позиции. Для чего надо было как можно убедительнее высветить свою исключительную на фоне других близость к вождю. Благо, что Каменев и Зиновьев были против Ленина, возможно, на самом крутом повороте революционной истории, а до недавнего времени считавшийся претендентом номер один на ленинский трон Троцкий был основательно «замазан» с точки зрения его пусть и революционной, но далеко не безупречной биографии.

Начал Сталин с Троцкого, приказав извлечь из архивов Института партийной истории его письмо лидеру грузинских меньшевиков Н. Чхеидзе, в котором тот всячески поносил Ленина. Ничего удивительного в подобном поношении для тех лет, когда вовсю шли партийные склоки и сам Ленин с великим знанием дела поливал того же Троцкого, не было. Но появление пышущего злобой и ненавистью письма именно теперь, когда вся страна была в трауре, могло сыграть роковую роль.

Конечно, Троцкий был возмущен. Он назвал опубликование своего письма одним «из величайших подлогов в мировой истории» и уверял, что написал его Чхеидзе много лет назад. Но все было напрасно. Многие восприняли письмо как надо, и Лев Давидович с горечью признал, что в сознании читателей «хронология исчезла перед лицом голых цитат».

Нанеся столь чувствительный удар по своему врагу, Сталин пошел дальше и прекрасно использовал объявленный 31 января 1924 года массовый «ленинский» призыв в партию. Троцкистов и сочувствовавших им он отсеивал, и из 240 тыс. новых членов почти 70% были «призывниками» Сталина.

Главная беда заключалась в том, что большинство вступавших в партию были неграмотны и если о чем и мечтали, то только о том, как посредством партийного билета сделать себе карьеру.

Но как бы там ни было, к концу 1925 года в партии состояло более миллиона человек, в известной степени она стала партией уже сталинского толка. Она начинала играть все большую роль в жизни страны, но ни Сталин, ни какой-либо другой член Политбюро не могли претендовать на место Ленина даже в силу своего высокого положения. По той простой причине, что сам Ленин был правителем не по должности, а благодаря своим выдающимся способностям.

И не случайно Сокольников заявил на XIV съезде: «Ленин не был ни председателем Политбюро, ни генеральным секретарем, и т. Ленин тем не менее имел у нас в партии решающее политическое слово. И если мы против него спорили, то спорили, трижды подумав. Вот я и говорю, если т. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет это доверие».

Положение для всякого, кто мечтал о ленинском троне, осложнялось еще и тем, что после смерти Ленина ЦК объявил партию большевиков его коллективным воплощением и продолжением. «После смерти его (Ленина. — Прим. авт.), — говорил старый большевик из рабочих А.В. Медведев, — вопрос не в лицах, а в коллективной мысли...» И именно поэтому, вторил ему Зиновьев, «мы должны только на основе всей той школы, которую наша партия прошла у Владимира Ильича, на основании нашего коллективного понимания ленинизма разрешать вопросы, стоящие перед нами».

Слишком еще была жива память об ушедшем вожде, и, как это часто бывает после смерти выдающегося человека, его фигура с постоянно раздуваемым культом начинала разрастаться прямо-таки до мифологических масштабов. И сама мысль о том, что кто-то может заменить его, представлялась многим кощунственной.

Трудно сказать, насколько Троцкий был искренен, когда говорил, что он не мог «без внутреннего содрогания думать» о замене вождя. А вот Сталин, по всей видимости, о новом верховном жреце в уже построенном с его помощью ленинском храме думал без содрогания. «Руководить партией вне коллегии нельзя, — говорил он «на людях». — Глупо мечтать об этом после Ильича... глупо об этом говорить. Коллегиальная работа, коллегиальное руководство, единство в партии, единство в органах ЦК при условии подчинения меньшинства большинству — вот что нам нужно теперь».

А был ли он искренен — это еще вопрос. Да и что ему еще оставалось говорить? Заявить на всю страну, что в ней уже есть человек, готовый заменить Ленина? И куда откровеннее он высказался на этот счет в кругу близких друзей на обеде у С.М. Кирова.

«Не следует забывать, — задумчиво произнес он (так, во всяком случае, передал слова Сталина один из участников обеда Петр Чагин), — что мы живем в России, стране царей. Русским людям нравится, когда во главе государства стоит один человек». Да, так оно и было. Но затем, словно опомнившись, Сталин добавил: «Конечно, этот человек должен осуществлять волю коллектива». И если он на самом деле уже тогда думал о троне, а не рассуждал на темы русской истории, то дело было за малым: заявить о себе не только как о великолепном практике, но и выдающемся теоретике, который поведет за собой страну в новые и пока еще неизведанные дали. Да, заменить Ленина было невозможно, и тем не менее практика «коллективного руководства» и решения любых вопросов простым большинством долго продолжаться не могла. Как и природа, царские троны не терпят пустоты.

Помимо всего прочего, наступал новый период в жизни советского общества, и, хотели того большевики или нет, одного ленинизма было уже мало. Ни одно, даже самое живое учение не могло быть универсальным и распространяться на всю историю человечества.

В новом вожде испытывал потребность и народ, который пока еще был не способен жить «без царя в голове». Но чтобы этим самым царем стать, претенденту на пустующий трон надлежало указать, как и куда идти стране, и предложить народу пусть и ленинскую по форме, но уже новую по содержанию национальную идею.

А это было легче сказать, чем сделать. Особенно если учесть, что Сталин никогда не отличался новыми идеями, а если чем и прославился, так это не совсем адекватным пониманием политического момента, что имело место в 1917 году. Помимо всего прочего, ему пришлось бы противостоять записным теоретикам партии, и прежде всего Бухарину. И тем не менее он бросил им вызов, заговорив о возможности построения социализма в СССР в написанной уже в апреле 1924 года работе «Об основах ленинизма».

* * *

Книга Сталина «Об основах ленинизма» предназначалась в первую очередь для тех молодых коммунистов, которые вступили в партию после смерти Ленина и очень нуждались именно в таком учебнике.

Ленин стая для них уже самой настоящей иконой, а вот изучать его работы у них не было ни времени, ни желания, ни что самое главное — предпосылок. Чтобы читать и понимать Ленина, надо было знать Маркса, Энгельса, Плеханова, Маха, Михайловского, Кропоткина и еще множество философских и экономических трудов, что, естественно, невозможно даже теоретически для людей без образования. Новые партийцы не знали ни истории партии, ни ее старых вождей, ни тех идей, которые они проповедовали. Всего полпроцента из них имели незаконченное высшее образование, и многие вещи им надо было объяснять на пальцах. Что Сталин умел делать куда лучше Троцкого.

По сути, работа Сталина стала своеобразной систематизацией ленинского учения, правда, с заметным отклонением от самого Ленина, хотя оно и изобиловало множеством ссылок на ключевые места из произведений Ленина. И как утверждал Р. Такер, сам Ленин, прочитав сталинскую работу, наверняка воскликнул бы: «Слава богу, я не ленинец!»

Ничего, однако, удивительного в такой интерпретации не было, и Ленин не первый мыслитель, чье собственное творчество и создаваемая из него его учениками «доктрина» весьма отличались друг от друга. И по большому счету, дело было не только в учениках. Время требовало новых решений и новых идей, и они, объявив учение вождя «вечно живым», так или иначе должны были приспосабливать его к новым историческим условиям. И, конечно же, то в высшей степени рафинированное изложение ленинизма, какое Троцкий дал в своем «Новом курсе», ничего не давало этим людям.

Да и что мог простой рабочий понять из такого объяснения ленинизма, какое Троцкий дал ему в своих «Уроках Октября». «Ленинизм, — писал он, — как система революционного действия предполагает воспитанное размышлением и опытом революционное чутье, которое в области общественной — то же самое, что мышечное ощущение в физическом труде».

«Не правда ли, — иронически вопрошал Сталин, цитируя это высказывание, — и ново, и оригинально, и глубокомысленно. Вы поняли что-нибудь? Все это очень красочно, музыкально и, если хотите, даже великолепно. Не хватает только «мелочи»: простого и человеческого определения ленинизма». Ответом ему послужил дружный смех. Оно и понятно. Малограмотные люди нуждались не в умственных упражнениях, а в букваре. Работа «Об основах ленинизма» и стала таким букварем. Сам Зиновьев признавал, что сталинский труд пользовался большой популярностью.

* * *

И все же главным в «Основах ленинизма» было то, что Сталин впервые заговорил в этой работе о построении социализма в одной стране.

Потом будут много спорить о том, кто был автором этой идеи — сам Сталин или Бухарин, — и утверждать, что в основе ее лежала гипертрофированная жажда Сталиным власти. И это будут в высшей степени бессмысленные споры: выступая с этой идеей в 1924 году, Сталин не мог быть уверен в том, что победит. Более того, подобное вольнодумие могло стоить ему карьеры. Что же касается его первенства, то он еще в августе 1917 года писал: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь социализму...

Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь». И вот теперь он откинул его. Да и что еще оставалось в той ситуации? Сидеть и ждать той самой мировой революции, которой никто и никогда так и не увидел? Дело было даже не в страстном желании Сталина стать строителем первого в мире социалистического государства и в такой роли въехать на белом коне в мировую историю, иного пути уже не было ни у Сталина, ни у самой страны. Чего никак не хотели понимать Троцкий, Зиновьев и Каменев.

Другое дело, что, зная настроение лидеров партии, Сталину приходилось постоянно говорить о необходимости развивать и поддерживать революции в других странах, поскольку «революция победившей страны должна была рассматривать себя не как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы пролетариата в других странах». Но никаких призывов типа «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!» уже не было, как и желания отправить Красную Армию в Индию. И, отдавая дань все еще господствующей идее мировой революции, Сталин тем не менее утверждал автономный характер российского национального революционного процесса и то, что социализм в СССР будет построен независимо от мировой революции. Потому и предлагал строить ту самую экономику, которая обеспечила бы стране не только выживание, но и возможность защищать себя, не уповая ни на чью помощь. Ну и, конечно, ему приходилось то и дело ссылаться на Ленина. Иначе было невозможно. Создав на долгие годы культ вождя, партия жила и сверяла свои дела «по Ленину», и Сталин с первых же своих выступлений постоянно подчеркивал, что «именно Ленин, а не кто-либо другой, открыл истину о возможности победы социализма в одной стране».

Но главным было все же не желание, вернее, не только оно одно, Сталина строить социализм в «отдельно взятой стране». С одними, пусть и самыми благими, намерениями перевернуть огромную страну невозможно. Вся сила Сталина заключалась в том, что сама страна была готова к осуществлению таких намерений. Люди устали от неопределенности, от бесконечных сказок о мировой революции и светлом будущем, и когда Сталин заговорил о том, что не надо ни на кого надеяться, а делать все самим, они услышали то, что не только хотели услышать, но и о чем так или иначе думали все эти годы сами.

На волне революционной эйфории можно было верить в мировую революцию в 1917-м, но в 1924-м это было уже просто глупо. В стране хватало собственных проблем, чтобы переживать за никогда не виданных «англицких» или каких-нибудь еще «итальянских братьях».

Так, Сталин достаточно громко заявил о себе не только как о практике и верном бойце партии, но и ее рулевом, который уже тогда различал в туманном будущем светлый и ясный путь. А чтобы еще больше укрепить в сознании партии и страны свое право на лидерство, ему надо было выбить из рук Троцкого то самое оружие, с помощью которого он так успешно сражался сам: ленинизм. И главным в его критике стало принципиальное противопоставление им уже во многом своего собственного сталинского «ленинизма», который теперь идентифицировался с верой в возможность победы социализма в одной стране, и «троцкизму», который был объявлен Сталиным «полуменьшевистским, антиленинским течением», связанным в первую очередь с теорией перманентной революции.

Сам Ленин, не уставал повторять Сталин, еще в 1915 году с нескрываемой иронией отзывался о «перманентной революции» как об «оригинальной теории» Троцкого, напоминая, что тот заимствовал у большевиков их призыв к рабочим завоевать власть, а у меньшевиков — отрицание роли крестьянства. Вопрошая, куда идет революция в России, Сталин приводил высказывание Троцкого из его книги «1905», которое заканчивалось следующими словами: «...противоречия в положении рабочего правительства в отсталой стране с подавляющим большинством крестьянского населения смогут найти свое разрешение только в международном масштабе, на арене мировой революции пролетариата».

Говоря о нынешней недооценке Троцким союза рабочих с крестьянством, Сталин в очередной раз задавался вопросом: «А как быть, если международной революции суждено прийти с опозданием?» И сам же отвечал, что ничего обнадеживающего Троцкий предложить не мог и не оставлял революции никаких перспектив, кроме возможности вести растительное существование среди собственных противоречий и загнивать в ожидании мировой революции. И именно поэтому Лев Давидович и твердил все последнее время о «перерождении партии» и пророчил гибель! Ну а коль так, то теория «перманентной революции» являлась... учением «перманентной» безнадежности.

«Неверие в силы и способности нашей революции, — как бы подводил итог Сталин, — неверие в силы и способности российского пролетариата — такова подпочва теории «перманентной революции». Что, надо заметить, было не совсем так. В то время Троцкий уже не являлся проповедником «перманентной революции» и даже не отрицал возможность продвижения к социализму в России. Потому и слышал «великолепную историческую музыку растущего социализма» в контрольных цифрах Госплана.

Тем не менее Сталин был прав в главном: Троцкий по-прежнему не верил в способности России самостоятельно построить социалистическое общество. И лучше всех свое неверие он объяснил сам. «Самой крупной ошибкой Сталина, — заявил Лев Давидович, — является его теория о возможности строительства социализма в одной стране».

Поворот, или вернее, возвращение к интересам «отдельно взятой стране», означал многое, и в первую очередь возращение к ее культуре и истории, что Сталин и продемонстрировал в своем выступлении уже на похоронах Ленина, когда использовал образы из знаменитого стихотворения великого русского поэта Федора Тютчева «Море и утес». По тем временам это выглядело весьма странным, поскольку все сделанное Россией до Октября объявлялось никому не нужным хламом, выброшенным революцией на свалку истории.

Конечно, это было не случайно. Со своим русским и пока еще тайным патриотизмом Сталин никогда не охаивал, подобно Троцкому и Бухарину, ни русскую историю, ни тем более русскую культуру, которую считал величайшей культурой в мире...

Данный текст является ознакомительным фрагментом.