ГЛАВА 45

ГЛАВА 45

За что столь жестоко обижен был я?

Забыты деянья мои и слова,

Забыта вся верная служба моя,

Покрыта позором моя голова.

Но я промолчу, как молчал я доселе,

Ведь горе мое для злодеев всесильных —

Лишь повод коварно предаться веселью.

На Великий четверг, что на пасхальной неделе, большой зал гринвичского дворца был приготовлен для процедуры омовения королевой ног бедным. В одном конце зала находились епископ Илийский, настоятель часовни, капелланы и королевские певчие. В другом — главные дамы и фрейлины Марии, одетые в длинные, доходящие до пола льняные передники и с длинными полотенцами, висящими на шее. В руках они держали наполненные водой серебряные кувшины и букетики апрельских цветов. По обе стороны зала выстроились сорок бедных женщин плюс одна. (Марии в то время шел сорок первый год.) Затем они уселись на скамейки, каждая подняв на табурет босую правую ногу. Началась подготовка к богоугодному действу королевы. При этом правую ногу у каждой бедной женщины вымыли три раза — первый раз слуга, затем Младший раздающий милостыню, а затем еще раз Главный раздающий милостыню, епископ Чичестерский. После того как епископ завершил свое действо, в зал вошла Мария, сопровождаемая кардиналом Поулом и членами Совета. На ней был льняной передник, как и у ее дам. Она преклонила колени перед первой бедной женщиной и кивком головы подозвала одну из своих дам, которая должна была ей помогать. Королева мыла ноги каждой из бедных по очереди, а затем насухо вытирала полотенцем, которое свисало с ее шеи. Закончив вытирать ногу, она крестила ее, а затем целовала, причем «так горячо, что казалось, будто она ласкает что-то очень для себя дорогое». После этого королева передвигалась вдоль по ряду к следующей бедной женщине, оставаясь при этом все время на коленях.

Закончив омовение, Мария обошла зал шесть раз, подавая бедным женщинам тарелки с соленой рыбой и хлебом, чашки вина с пряностями, а также обувь, чулки и материю для новых одежд, кожаные кошельки, в которые был вложен сорок один пенни, и, наконец, передники и полотенца — свои и дам. После этого, внимательно высмотрев самую на вид бедную и старшую по возрасту из всех бедных женщин, она отдала ей одежду, которая была на ней под передником, — платье из красивой дорогой пурпурной ткани, отороченное мехом куницы, с такими длинными рукавами, что они доставали до пола. Присутствовавший на церемонии венецианский посол Мишель был тронут благочестивой серьезностью, с которой Мария совершала эти ритуальные действа. «Мне показалось, что все свои движения и жесты, — писал он, — она совершает не только ради церемонии, но вкладывает в них большое чувство».

Мария имела славу беспощадной гонительницы протестантов, по не меньшую известность она приобрела своей благотворительностью по отношению к бедным и смиренным людям. Ей нравилось входить в дома бедняков одетой как незнатная дворянка и предлагать свою помощь и совет. Когда умер смотритель Энфилдских охотничьих угодий и Мэриле-бонского леса, Мария поехала к его вдове и, подняв ее, обливающуюся слезами, с коленей, «взяла женщину за руку и облегчила ей сердце радостью, сказав, что обеспечит будущее сыновей». Двух старших сыновей смотрителя Мария отправила в школу, заплатив за все время их обучения. Ей очень нравилось также навещать со своими дамами семьи, живущие по соседству с королевскими дворцами или владениями По-ула в Кройдоне. Возчики, фермеры, плотники и их жены редко осознавали, кто она такая. Мария говорила с такой «простотой и приветливостью», что они принимали ее за одну из «служанок королевы, поскольку иного и вообразить себе не могли». Джейн Домер писала, что если Мария видела в доме детей, то всегда давала родителям деньги на их содержание, «советуя жить экономно и в страхе Божьем», а если семья была очень большая, она поворачивалась к Джейн и поручала записать их имена, чтобы затем могла сделать распоряжения насчет учения их детей в Лондоне.

Джейн Дормер теперь стала самой близкой из фрейлин Марии, «пользующейся ее особенным расположением и любезностью». Она не покидала Марию во время ее бессонных ночей, они вместе совершали религиозные обряды, и королева давала Джейн поносить «свои самые любимые драгоценности». Во время трапезы девушка нарезала для нее мясо. Среди многочисленных претендентов на руку Джейн Мария не видела ни одного, который был бы достаточно для нее хорош, и по этой причине не позволяла своей любимой фрейлине выходить замуж.

Во время королевских благотворительных визитов Джейн записывала жалобы па бейлифов королевских земель и местных чиновников. Мария обязательно спрашивала селян, на что они живут и можно ли прожить на их заработки. Она также требовала откровенных рассказов об «отношениях с придворными чиновниками» и спрашивала, забирались ли у них повозки для королевских нужд или зерно, куры и прочее продовольствие. Если королева обнаруживала какое-либо свидетельство дурного обращения или нечестности, то по возвращении во дворец незамедлительно с этим разбиралась. Однажды она вошла в дом угольщика во время ужина. Тот сказал ей, что люди из Лондона забрали у него повозку и ничего не заплатили. Мария спросила, приходил ли он за деньгами, и угольщик заверил ее, что приходил, «но они не дали мне ничего — ни денег, ни доброго ответа». Королева посмотрела угольщику в глаза. «Приятель, — спросила она в последний раз, — это правда — все то, что ты мне рассказал?»

Он поклялся, что правда, и попросил Марию посодействовать перед королевским управляющим за него и других бедных людей, которых обидели точно так же. Мария велела угольщику явиться во дворец утром и спросить то, что ему должны, а затем ушла.

Возвратившись во дворец, королева немедленно вызвала управляющего и «строго выговорила ему за то, что он обижает бедных людей… Ее дамы, слышавшие это, были сильно огорчены». Своим громким низким голосом Мария заявила Рочестеру, что его люди — «определенно воры и наживаются за счет бедных селян и что она требует немедленного прекращения их дурных дел».

«В будущем мы желаем видеть это положение исправленным, — сказала Мария своему управляющему, — поскольку, если это повторится снова, наше неудовольствие будет много большим».

На следующее утро угольщику был возмещен ущерб до последнего пенни. Конечно, Рочестер имел большой опыт общения с королевой, но его сильно озадачило, как это она узнала о мошенничестве его чиновников, и он успокоился только после того, как Джейн и другие фрейлины рассказали ему о разговоре Марии с угольщиком. Впредь он сам лично проверял своевременную уплату всех долгов горожанам.

К 1556 году весть о благотворительности Марии достигла даже сильно нуждающихся бенедиктинских монахинь в итальянском городе Сиена. Город был опустошен войной («Сиена растаяла, как свеча», — так начиналось сообщение одного посла), и монастырь был разрушен почти до основания. Несколько сотен членов религиозного сообщества жили в небольшом ветхом доме и питались подаянием. В отчаянии они обратились к Марии с просьбой прислать денег на восстановление монастыря. В письме говорилось о том, что ее щедрость известна всей Европе.

На Великую пятницу королева явилась для исполнения церемоний, традиционно совершаемых на Пасху английскими монархами: подползание к кресту, благословение колец и излечение наложением рук «королевской болезни» (золотухи). Вначале она на коленях приблизилась к кресту, замерла у него для молитвы, а затем поцеловала, «совершив это действие с таким великим рвением, что преисполнило благочестием всех присутствующих». Потом, пройдя за загородку справа от главного гфестола, она вновь опустилась на колени и начала благословлять кольца. Перед ней стояли две большие плоские чаши с золотыми и серебряными кольцами. В одной находились кольца, которые Мария повелела изготовить для этого случая, а в другой — те, владельцы которых хотели получить благословение королевы. Все они были мечены именами своих владельцев. Тихо бормоча молитвы и псалмы, Мария начала касаться каждого кольца по очереди, перекладывая его из одной руки в другую и произнося: «Благослови, о Господи, эти кольца». Считалось, что после этого освященные кольца приобретают целительные свойства и являются ценными талисманами, ибо их коснулась рука помазанника Божьего, монарха. Кольца Марии вообще были очень большой редкостью, и их стремились приобрести не только в Англии, но и при иностранных дворах.

После освящения колец королева прошла в личную галерею — для благословения золотушных. В данный момент их было четверо, один мужчина и три женщины, все пораженные кожным заболеванием, которое английские монархи в течение нескольких веков лечили наложением рук. Мария преклонила колени перед небольшим алтарем, произнесла слова исповеди, после чего кардинал Поул благословил ее и дал отпущение грехов. Очистившись таким образом духовно и тем самым подготовившись к исцелению, которое она собиралась осуществить, Мария приказала подвести к ней первого страдальца, больную женщину. Под непрерывные повторения священником строчек из Евангелия от Марка: «…и Он наложил руки на нескольких больных людей, и исцелил их» — королева опустилась на колени и прикоснулась к болячкам женщины. Сложив крестообразно руки, она несколько раз прижала их к пораженным местам «с достойным восхищения состраданием и серьезностью», а затем призвала следующего больного. После того как все четверо приняли исцелительиые касания, они приблизились к Марии во второй раз. Теперь она коснулась их болячек четырьмя золотыми монетами и дала им эти монеты, чтобы они носили их на ленточках вокруг шеи, взяв с каждого обещание никогда не расставаться с освященным талисманом, кроме самой крайней нужды.

Наблюдатели отметили, что в течение всех этих утомительных церемоний Мария действовала с глубочайшим благочестием. Они все ощущали в ней качество, весьма трудное для определения, которое можно не очень точно выразить как «великодушие». Испанцы, прибывшие в Англию с Филиппом, тоже заметили в ней это качество, и оно привело их в восхищение. Скупой на лесть Мишель написал в своем сообщении в синьорию: «Я осмеливаюсь утверждать, что до нее в христианском мире еще не было королевы, обладающей столь великой добротой».

Впрочем, на пасхальных церемониях 1556 года и дворцовых приемах Мария демонстрировала также и королевское величие, которое отличало ее отца и более далеких предков от простых смертных. После коронации Мария стала помазанной королевой — первой помазанной королевой в Англии, — священной полубожествениой персоной, по проявляла она это с необыкновенным достоинством. Даже ее хулители признавались, что она умеет вести себя как королева — серьезно, благородно, торжественно и одновременно без напыщенности.

Однако после замужества Мария старалась культивировать в себе противоположный образ. Став женой, она по традиции была обязана подчиняться супругу, что во всем противоречило ее королевскому статусу. В письмах она обращалась к Филиппу со «смирением и раболепием, какие только возможны», объявляя себя «Вашей преданнейшей и послушнейшей женой, которая считает себя обязанной быть такой даже больше, чем другие жены, потому что имеет столь замечательного супруга, как Ваше Величество». Мария твердо верила, что должна почитать Филиппа, как любая женщина своего мужа, и даже больше, поскольку он был монархом в нескольких королевствах и наследником большей части империи Габсбургов. И это несмотря на то, что она сама была королевой!

Дело в том, что в соответствии с брачными доктринами XVI века, каждой жене предписывалось видеть в своем муже земного представителя Христа. Испанский гуманист Вивес, который наставлял Марию в детстве, писал в своем трактате «Обязанности супруга», что «поскольку муж есть глава женщины, читай — отец или Христос, то он должен исполнять дела, какие надлежит исполнять мужчине, и учить женщину, так как Христос — не только спаситель и основатель Его церкви, но также и господин». В таком случае Мария была настолько же ниже Филиппа, насколько все грешные люди были ниже Христа. Ей требовалось каким-то образом разрешить это противоречие, ибо, будучи королевой, она сама обладала освященными качествами, придававшими ей почти божественный статус, и в то же время была обязана, испытывая благоговейный трепет, смотреть на своего супруга как на Христа, назначенного руководить ею.

Кардинал Поул помог выразить это благочестие супруги словами. В молитвах, которые он писал для Марии, Филипп был представлен как «человек, который больше всех остальных в своих действиях и руководстве мною воспроизводит Твой образ, то есть образ Сына Твоего, которого Ты ниспослал в наш мир, чтобы сеять святость и справедливость». Идентификация Филиппа с Христом должна была очень сильно влиять на такую набожную женщину, как Мария. Христос и его церковь занимали в ее жизни центральное место, и потому Филипп теперь должен был раствориться в ее сущности и стать одним из символов веры.

Однако в последнее время для Марии становилось все труднее видеть Христа в человеке, который, судя по всему, ее просто бросил. Филипп к тому времени отсутствовал уже больше семи месяцев, и она чувствовала себя покинутой. Мария писала свекру, «смиреннейше умоляя его» разрешить супругу возвратиться. «Я умоляю Ваше Величество простить мне мою дерзость, — писала она, — и помнить о той невысказанной печали, какую я испытываю из-за отсутствия короля». Она знала, писала Мария, что Филипп занят важными делами, но боялась, что у него просто не представится возможности возвратиться, потому что, «как только заканчиваются одни переговоры, сразу же начинаются другие».

Мария обращалась к императору как покинутая жена, но перед Филиппом все сильнее выступала как оскорбленная королева. В середине марта она послала к нему в Брюссель Мейсона с наказом «умолить короля, ее консорта, чтобы он был так добр искренне сказать, через сколько дней предполагает возвратиться». Мейсоп должен был поведать королю, что его супруга устала от неудобства и терпит большие расходы по содержанию флота, готового сопровождать его обратно в Англию. Корабли покидают места стоянки в доках на Темзе, спускаются вниз по реке к морю и встают на якорь у побережья в ожидании приказа плыть во Фландрию. Через некоторое время питьевая вода начинает тухнуть, продукты заканчиваются, и корабли вынуждены возвращаться в доки, чтобы запастись свежей провизией и ждать повеления королевы снова отправляться к морю. И это повторялось всю осень и зиму, а с приближением весны Мария захотела точно выяснить, когда именно ей следует посылать свой флот.

Мейсон сделал все что мог. Он настоятельно просил Филиппа «успокоить королеву, а также пэров королевства своим присутствием» и напоминал, что «все же нет причин отчаиваться по поводу отсутствия наследника» от Марии. На что Филипп вяло ответил, что будет стараться приехать как можно скорее, хотя фламандские дела отнимают у него очень много времени. Советники Филиппа были более категоричны. Они заявили, что в ближайшие месяцы король должен объехать все нидерландские провинции, и напоминали Мейсопу о плохом обращении с Филиппом в Англии и огромнейших расходах, что он понес во время годичного пребывания у королевы, которая проявила к нему «мало супружеского расположения», а англичане относились к испанцам с постыдным презрением и грубостью. Руй Гомес заявил Мейсону, что по всем этим причинам Филиппу в ближайшее время не будет рекомендовано возвращаться в Англию. К тому же для отсрочки имеется еще один повод. Астролог Филиппа предсказал, что где-то в 1556 году на короля в Англии будет совершено покушение, поэтому неразумно возвращаться, если существует такая угроза.

Неудача миссии Мейсона королеву «безмерно разгневала». Филипп проявил к ней неуважение, граничащее с презрением! С монархами так не поступают. Она преисполнилась решимости узнать об истинных намерениях супруга и использовала для этого более авторитетного посланника, Пэджета. Мария уже вернула ему свою милость, назначив в январе лордом — хранителем печати, и он был идеальным посредником между королевой и Филиппом. Пэджет всегда защищал в Совете интересы императора, а теперь, в своей новой должности, ему, конечно, хотелось сделать королеве приятное. Он был «весьма топким и проницательным» политиком, а кроме того, «дорог королю», так что мог рассчитывать на выяснение истинных причин столь долгого отсутствия Филиппа.

Однако в установлении скрытых мотивов в поведении Филиппа Пэджет приблизился к истине не более Мейсона, но по крайней мере привез из императорского дворца определенную дату возвращения короля. Филипп сказал, что, если он не возвратится к Марии до 30 июня, пусть «она больше не считает его королевское слово достойным доверия».

Пэджет, правда, не сказал Марии, что Филипп, как всегда, действует не только исходя из личных склонностей, но и руководствуясь политической целесообразностью. Мария и Англия обозначались на большой игровой доске Филиппа двумя фишками. С одной стороны, он прекрасно понимал, — о чем регент Милана поделился во время визита Пэджета с венецианским послом, — что ему невыгодно, «чтобы недовольство королевы переросло в ненависть», но он также осознавал, что Марию рано или поздно придется принести в жертву нидерландским интересам, которые сулили Филиппу большие выгоды. Во всяком случае, за время своего отсутствия он ни разу не потерял контакта с королевским Тайным советом Англии. Ему регулярно доставляли протоколы заседаний Совета, и он возвращал их обратно с заметками на полях, сделанными его собственной рукой. Иногда это были просто знаки одобрения, — например, «кажется, это сделано хорошо», — но порой его комментарии были обширнее, чем сами тексты протоколов, и не существовало сомнений, что Филипп был хорошо осведомлен обо всех английских делах и верил, что он в какой-то мере ими управляет. Он писал, например, чтобы «без предварительного обсуждения с Его Величеством парламенту ничего не предлагалось», и продолжал надеяться, что рано или поздно его коронация получит одобрение.

Но даже и этот вопрос в свете последних событий потерял свою актуальность. Когда Филипп женился на Марии в 1554 году, Англия находилась в центре европейской политики. Теперь же, в 1556 году, с дипломатической точки зрения она превратилась в «тихую заводь». Основными противоборствующими силами на континенте по-прежнему выступали Габсбурги и Франция, однако Англия перестала находиться в фокусе их соперничества. Поднималась новая сила, готовая бросить вызов мощи Габсбургов, в лице пламенного неаполитанца — папы Павла IV.

Кардинал Карафа, став в мае 1555 года папой Павлом IV, посвятил свое пребывание у власти двум целям: уничтожению ереси и борьбе с Филиппом II — всеми имеющимися в его распоряжении средствами. Ему было восемьдесят, но энергию Карафа имел сорокалетнего. «Он весь состоит из нервов, — писал о папе один из дипломатов, — и походка у него такая упругая, что кажется, будто он едва касается ногами земли». Карафа имел незаурядную родословную. Его мать, Виттория Кампонеска, была смелой и удалой наездницей, которая любила скакать быстрым галопом по горным дорогам Южной Италии. Составители житий святых отметили, что незадолго до рождения у нее сына Виттория проскакала во весь опор мимо странника, который остановил ее криком, а затем сказал, чтобы она ехала медленным шагом, поскольку ребенку в ее утробе суждено стать папой. Горячий темперамент Павла IV, его эксцентричность и непредсказуемость сделали его грозной фигурой. Порой он бывал красноречив и деловит, а порой грубил и сквернословил. Он кричал на своих гофмейстеров, чтобы они не смели его беспокоить по церковным делам после захода солнца, «даже если это будет объявление о воскресении из мертвых моего собственного отца», и выгонял прочь кардиналов, которые являлись в неурочное время, сопровождая это потоком оскорблений и потрясая поднятыми кулаками. Ои называл себя «великим правителем» и пиршествовал, как правитель, запивая каждое блюдо черным неаполитанским вином.

За ужином он любил громко обсуждать что-нибудь с кардиналами, которые собирались у него каждый вечер, и в его разговорах неизменно упоминались ненавистные Габсбурги. Папа был молодым человеком, когда Неаполь захватила армия Фердинанда Арагонского, вытеснив оттуда французов. В зрелом возрасте он был свидетелем того, как войска Карла V брали Милан, а затем разграбили Рим. Италия превратилась в «лакомый кусочек», на который постоянно зарились чужестранцы с севера, и теперь настало время изгнать этих варваров. Павел IV горел желанием возглавить кампанию. Кроме того, у него были к Филиппу II и личные претензии. Король имел наглость постараться помешать избранию Карафы на папский престол. Он действовал тайно, но после выборов правда выплыла наружу, и вновь избранный папа стал его лютым врагом. Ненависть Павла IV к Филиппу усилилась из-за слухов, что его избрание как бы не было каноническим, и он знал, что Филипп предложил своим испанским законникам рассмотреть возможность лишить его на этом основании прав на престол. Едва надев папскую тиару, Павел IV тут же начал интриговать против Филиппа в надежде сколотить достаточно сильную коалицию, чтобы изгнать испанцев из Неаполя. Летом 1556 года он пытался укрепить свой союз с Францией, а Филипп в Брюсселе с тревогой следил за кознями этого вздорного, неугомонного старика. Вот в чем состояла еще одна причина, почему он говорил посланникам Марии, что не может покинуть Фландрию. Филипп боялся папы.

…С начала февраля в Англии не выпало ни одного дождя. В предыдущее лето все поля были размокшими, теперь же они напоминали ландшафт пустыни. Посаженные весной семена так и не проросли, погибнув из-за отсутствия влаги. Тянулось лето, и людей начал охватывать страх голода и еще худший — эпидемии потницы. В прошлом потница появлялась вместе с засухой, такое же могло случиться и теперь. В июле Мария повелела начать ежедневные молебны и крестные ходы, чтобы умиротворить разгневанного Бога, по, хотя духовенство послушно проводило эти процессии и встревоженные лондонцы пристраивались к ним, небо по-прежнему оставалось безоблачным, а жара с каждым днем становилась все сильнее. Спасаясь от нее, Мария переехала к Поулу в Кентербери в «намерении перенести свои неприятности со всевозможным терпением», как обычно, успокоенная его присутствием и утешенная советами.

Филипп теперь все чаще начинал вызывать у нее гнев. Его портрет, который висел в зале заседаний Совета, как будто представляя властителя-короля в его отсутствие, начал Марию раздражать. Она приказала его убрать. Враги королевы утверждали, что она велела его выбросить из зала в присутствии советников. Кто-то слышал, как она многозначительно заметила, что «Господь часто посылает добрым женщинам дурных мужей». И хотя речь шла о леди Брей, намек был совершенно прозрачным. Однако, когда Филипп в конце июня заболел, она проявила большую обеспокоенность, каждые несколько дней посылая гонцов за вестями о состоянии супруга и настаивая, чтобы его семидесятилетний лекарь, все еще находившийся в Англии, немедленно отправился во Фландрию, несмотря на подагру и немощь.

На Филиппа, равно как и на его отца, ни гнев Марии, ни ее заботы никакого впечатления не производили. Ей было отказано в удовольствии пребывать в обществе Филиппа, а также в надежде понести в будущем от него наследника-католика, но условия брачного договора, касающиеся международной политики, следовало неукоснительно исполнять. Война Филиппа с Францией с помощью подписанного в феврале мирного договора была временно приостановлена, но обе стороны могли в любой момент его нарушить, достаточно было небольшого повода. И если войне суждено вновь разразиться, то Англия почти определенно должна будет принять в ней участие на стороне Габсбургов. Все это не выходило из головы у Марии, когда она в июле села писать письмо своему кузену Карлу V. Она передавала поклоны королю и королеве Богемии (которые прислали ей в ответ «богато отделанный, прекрасный» драгоценный веер, с хрустальным зеркалом с одной стороны и часами с другой), а затем высказала свое искреннее разочарование обещаниями, данными ей императором по поводу возвращения Филиппа. «Для меня было бы приятнее поблагодарить Ваше Величество за возвращение мне короля, моего господина и доброго супруга, — писала она, — чем посылать своих эмиссаров во Фландрию… Тем не менее, поскольку Ваше Величество изволили нарушить свое обещание, которое вы дали мне по поводу возвращения короля, моего супруга, я должна волей-неволей высказать вам мое глубокое сожаление». Это было самое откровенное письмо, какое только Мария когда-либо посылала своему опекуну Карлу. Когда она писала эти строки, ее рука дрожала, хотя было заранее понятно, что это все равно не поможет.

Для окружавших королеву было совершенно ясно, что такого напряжения ее организм долго не выдержит. «В течение многих месяцев королева переживала одну горесть за другой», — замечал Мишель, добавляя, что «ее лицо потеряло в плоти очень сильно с тех пор, как я ее видел в последний раз». В августе Марию начала мучить бессонница, и она появлялась при дворе с изможденным лицом и темными кругами под глазами. «Внутреннее» страдание в сочетании с «великой, невиданной доселе жарой» окончательно подорвало ее здоровье. Конец августа она провела в затворничестве и, что самое главное, «больше не появлялась на заседаниях Совета».

В городе Яксли, графство Хантингдоншир, пустили слух, что королева умерла. Школьный учитель, протестант, с десятком приятелей, включая приходского священника, вообразил, что может с помощью этого обмана поднять общину на мятеж. В приходской церкви священник объявил, что Мария умерла и что «леди Елизавета стала королевой, а ее возлюбленный, делящий с ней постель, лорд Эдмунд Кортни стал королем». Самозванца, объявившего себя Кортни, в конце концов поймали и казнили, а двенадцать других заточили в Тауэре. Но подстрекателя, который был тесно связан с заговорщиками в Яксли, задержать не удалось, и в течение следующих нескольких месяцев он стал популярным протестантским героем.

Имени его никто не знал. Говорили, что он «офицер с той стороны пролива и архиеретик, долго живший в Германии», что скрывается он в северных лесах, где мало чиновников королевы и не соблюдаются законы. Он затаился на время, а затем появился в городе с «великой дерзостью», в поисках протестантов, «подстрекая их оставаться твердыми и постоянными, поскольку скоро грядет великое избавление от рабства». Иногда он являлся одетым как крестьянин, иногда как путник, иногда как купец, и все время ускользал от преследования. Пытались даже прочесывать леса. Смотрители со своими людьми бродили по лесам с ищейками, «как будто выслеживая дикого зверя». Однако загадочный лесной человек оставался неуловимым и наконец совсем исчез, возможно, возвратившись в одну из зарубежных эмигрантских колоний. Его действия серьезно обеспокоили королеву и ее советников в последние недели лета, когда солнце окончательно испепелило увядший урожай, а под ногами протестантских еретиков ежедневно вспыхивали костры.