ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

Пусть я красой не богата,

Есть краше меня без числа, —

За все английское злато

Чинить бы не стала я зла.

Итак, Екатерина родила мертвого ребенка. Это означало, что Мария вовсе не отходит на задний план, как надеялся отец, а, напротив, ее положение приобретает еще большую государственную важность. К здоровью принцессы при французском дворе относились с глубочайшим вниманием. Еще бы, ведь ее помолвка с дофином была залогом мира между Англией и Францией — вот почему было важно, чтобы Мария оставалась здоровой. При каждой встрече с английским послом Томасом Болейном королева Клод не забывала осведомиться о здоровье Марии, а дипломаты и придворные различными способами пытались выведать друг у друга, «не больна ли сейчас принцесса». Спустя несколько месяцев после обручения по Парижу поползли слухи о смерти невесты, что вызвало непродолжительную панику, которую очень скоро развеял Болейн, заверив расстроенных придворных, что Мария пребывает в добром здравии.

Размер свиты Марии и затраты на содержание ее двора теперь соответствовали ее государственному значению. Ей не исполнилось еще и трех лет, а стоимость содержания увеличилась до тысячи четырехсот фунтов, причем опись предметов ее обихода включала набор драпировок, постельных принадлежностей и прочее, чего хватило бы на апартаменты дворца значительных размеров. Наряду с гобеленами, коврами, перинами, бельем, медной посудой и оловянными тазами в хозяйстве принцессы в постоянном ходу были пять тысяч крючков, две тысячи приспособлений для навешивания и снятия гобеленов, молотки для вбивания крюков в стены и забивания гвоздями крышек шкафов и сундуков, десятки метров холста для покрытия груженых повозок. Сюда же следует причислить и миниатюрный трои — маленькое кресло, обитое золотой парчой и бархатом, — с золотым балдахинчиком и маленькой золотой подушечкой, подкладываемой под ножки принцессы.

К трем годам Мария стала любимицей родственников и придворных Генриха. Под новый, 1519 год ее завалили подарками. От леди Девоншир, близкой приятельницы Екатерины, золотая ложечка, от тети Марии — золотая шкатулка с ароматическими шариками, две блузочки от супруги камергера Екатерины, леди Маунтджой, а от Вулси — красивая золотая чашка. Теперь она уже начала принимать участие в дворцовой жизни. Ее одевали и выводили по разного рода торжественным случаям. Наряду с членами семьи она присутствовала на всех церемониях, а когда летом родилась кузина, Франсес Брэндои, Мария была назначена ее крестной матерью.

Тот факт, что король в это время уделял пристальное внимание дочери, становится очевидным из писем его секретаря, Ричарда Пейса, к кардиналу Вулси в июле 1518 года. Это лето Генрих и Екатерина провели в Мор, поместье Вулси. В основном охотились, а иногда просто совершали верховые прогулки. Бывали времена, когда королева отправлялась одна в небольшой охотничий парк в поместье сэра Джона Печи (ее любимое место), примерно в четырех милях от дворца Вулси. В любом случае ни Генрих, ни Екатерина не возвращались во дворец до позднего вечера. Марию они с собой не взяли, но поместье Мор располагалось всего в двух днях езды от королевской резиденци и Генрих с Екатериной регулярно получали сообщения от ее свиты. Больше всего короля беспокоило, не возобновилась ли эпидемия потницы, поэтому когда ближе к ночи 17 июля он получил известие, что одна из служанок Марии заболела острой «болотной лихорадкой», то сильно взволновался, не потница ли эта острая «болотная лихорадка», и сразу же приказал своему секретарю послать слуге Марии, Ричарду Сайднору, предписание привезти принцессу в Мор, по только через аббатство Бишем, то есть в обход опасных районов. Он поручил Пейсу также написать и Вул-си, который был ответственным за все дела при дворе, чтобы тот разработал на остаток лета безопасные маршруты для Генриха и Марии и дал свои предложения.

В те годы Генрих заботился о дочери постоянно, хотя видел ее лишь время от времени. Принцесса вообще редко общалась с родителями, совсем не так, как это принято в семьях менее высокого положения. Визиты короля и королевы были нерегулярными, все больше подарки, деньги, письма и записочки, которые возили туда и обратно слуги из свиты. Большую часть раннего детства Мария провела в окружении фрейлин. Самым близким ей человеком стала Маргарет Поул, графиня Солсбери, некрасивая женщина с длинным лицом, которую Мария любила всю жизнь и почитала как близкого человека.

Родители представлялись Марии как красочные видения из приятного короткого сна. Екатерина в пепельном парадном платье или охотничьих юбках, со всегда веселым, смеющимся лицом, и Генрих, высокий, сильный, в украшенной драгоценностями бархатной шляпе. Свое второе и третье лето (когда все боялись потницы) Мария провела с ними, но даже и тогда она видела их не по своему желанию, а когда за ней посылали. Чаще всего она наблюдала за ними из дальнего конца пиршественного зала или в окно по время турниров. Возможно, ей было позволено посмотреть пышное праздничное представление по случаю заключения мирного договора с Францией в октябре 1518 года, на котором рыцари, наряженные турками и христианами, сражались в потешном бою за овладение «утесом мира», символизирующим мир и дружбу между европейскими странами, однако письменных свидетельств того, что она там присутствовала, не сохранилось. Скорее всего в тот вечер Генрих приказал одеть принцессу в самый лучший наряд и украсить драгоценностями, взял на руки и пронес по залу, после чего передал дочь прислуживающей камеристке, чтобы та уложила ребенка в постель.

Нет никаких сомнений в том, что Генрих восхищался своей дочерью и лелеял ее — правда, когда вспоминал о ее существовании, — и эти вспышки любви повторялись время от времени в течение всей его жизни. Свои отцовские обязанности он считал выполненными после того, как, побыв с дочерью (демонстративно и шумно) несколько минут, передавал ее затем в другие руки. Важным для него было только одно: чтобы уход за ней был хорошим. Убедившись в этом, он успокаивался и не делал никаких попыток узнать ее поближе или принять какое-то участие в ее жизни, когда она повзрослела. В отношениях между Генрихом и Марией не было никакой доверительности. Потому что сына он хотел, а не дочь.

Молоденькая Елизавета Блаунт, племянница лорда Ма-уитджоя, появилась при дворе Генриха где-то вскоре после появления па свет «новогоднего мальчика» и стала фрейлиной королевы на весь период, когда Екатерина тщетно пыталась произвести на свет наследника. Светловолосая и очень привлекательная, Елизавета вначале стала фавориткой Чарльза Брэндопа, а затем и самого короля. Он и его приближенные называли ее просто Бесси. Она была украшением всех дворцовых празднеств, где всегда ценились грациозные танцоры и чистые голоса, а Бесси Блауит танцевала и пела исключительно хорошо.

Бесси стала любовницей Генриха, когда ей не было еще и двадцати. Конечно, она не была у него первой. Следует вспомнить о существовании упомянутой выше сестры герцога Бакингема, после чего ходили слухи о фламандской любовнице, ее Генрих завел во время кампании 1513 года, и дюжине непродолжительных флиртов, которые скорее можно было бы назвать рыцарскими, — то есть там была одна лишь галантность и больше ничего. А вот с Бесси у него было совсем иначе. Она определенно была самой красивой девушкой при его дворе, к тому же, наверное, и самой умной. Их связь продолжалась не каких-то там несколько дней или даже недель, а несколько лет. И, что более важно, она родила ему сына.

Мальчик родился в 1519 году, когда Марии было три года. При появлении заметных признаков беременности Бесси перестала служить фрейлиной Екатерины (которая, как и все остальные, прекрасно знала, кто отец ребенка) и удалилась в монастырь для родов. Ребенку было дано имя Генри и почетная фамилия Фитцрой. Самой Бесси был дарован неофициальный титул «мать королевского сына», король организовал для нее брак с солидным дворянином, сэром Гилбертом Тол-бойсом, а ее ребенок был почитаем, как имеющий королевское происхождение. Многие современники в тот период пришли к выводу, что если Екатерина так и не родит наследника, то Англией будет править не законная дочь, а королевский бастард. И, чтобы внести окончательную ясность, Генрих даровал своему младенцу сыну свиту, как принцу, и титулы, соответствующие наследнику престола.

* * *

Раннее детство Марии пришлось на пик популярности Генриха VIII. Он вполне соответствовал идеалам рыцарской монархии, подняв ее на вершины, немыслимые для его средневековых предков: победил во Франции, успешно правил беспокойными, но обожающими своего короля подданными и, наконец, зарекомендовал себя одним из самых богатых и наиболее щедрых правителей Европы. Завидев его, смеющегося, в шлеме с красным плюмажем и в золотых доспехах, покрытых маленькими золотыми колокольчиками (этими колокольчиками он кидался в воинов Максимилиана во время осады Теруанна), или скачущего на охоту в сопровождении всего двора, невозможно было отвести взгляд. Генрих привлекал внимание и вызывал восхищение своих современников, как ни один король до него. Его правление представлялось грандиозным театральным действом, в котором он играл главную роль. Всех, кто находился рядом, восхищали его любовь к переодеванию и сюрпризам (когда он появлялся в образах различных персонажей), а также его вкус к театральным представлениям и его непредсказуемость — как в личных, так и в государственных делах. На протяжении всей жизни Генрих никогда не забывал о своем возрасте и всегда вел себя соответственно. Он воссоздал английскую монархию, сотворив ее по своему образу и подобию, причем с выдающимся мастерством.

Детство Мария провела в гигантской тени Генриха. В общественном сознании дочь была неотделима от отца, но ее представляли как любимую игрушку короля, еще одно украшение подобно массивному, усыпанному драгоценностями адмиральскому свистку или накладному воротнику с огромными бриллиантами. Он называл ее жемчужиной, «самой большой жемчужиной королевства». В глазах Генриха она была сокровищем, которое нужно защищать, хранить и… выгодно сбыть, когда придет время. А то, что она когда-нибудь сможет наследовать престол отца, казалось просто невероятным. Таким образом, в детстве за ней ухаживали, воспитывали и учили не тому, как править Англией, а как наиболее успешно превратиться из дочери в жену, то есть из сокровищницы отца перекочевать в сокровищницу супруга. Все образование Марии было направлено на то, чтобы сформировать ее слабым, подчиненным существом, которое может искупить свою врожденную греховность только путем раболепного и неусыпного самоотречения. Личность Марии складывалась под влиянием этого контраста, когда, с одной стороны, существовал славный величественный отец, а с другой — она, которой все восхищаются, но от которой одновременно постоянно требуют подавления в себе любых проявлений индивидуальности.

Контраст этот усиливался тем фактом, что, как правило, отца она видела только по праздникам. Начиная с трехлетнего возраста Мария видела родителей только на Пасху и Рождество. В остальное время она переезжала в своем паланкине из Виндзора в Хэнворс, затем в Ричмонд, потом в Гринвич, где по приказу Вулси стелили свежий тростник и «освежали» комнаты для принцессы. Рождество для нее было самым ярким событием года. Во-первых, она навещала отца с матерью, а во-вторых, этот праздник длился целых двенадцать дней — с представлениями, танцами, маскарадами, вершиной которых была раздача новогодних подарков. На четвертое Рождество Марии группа детей под руководством королевского драматурга Джона Хейвуда показала в ее честь представление. На следующий год у нее появился собственный «владыка буянов»[13] — Джон Тергуд, один из камердинеров свиты, который задумал и поставил представление с шуточными народными танцами в костюмах героев легенды о Робин Гуде, конями-качалками и исполнением мелодий па колокольчиках. На шестое Рождество Марии Тергуд превзошел самого себя. Рождество в тот год принцесса проводила с Генрихом в Дитоне, близ Виндзора, и ее праздник был миниатюрным повторением большого королевского празднества. У нее, как и у Генриха, главным на представлении была позолоченная и раскрашенная кабанья голова, участники ее рождественской пантомимы появились в шлемах с опущенными забралами и в доспехах, увешанных шкурками кроликов с хвостами. Каждый из девяти ее танцоров имел десять дюжин позвякивающих колокольчиков, а маскарадный костюм одного из участников паптомимы потребовал «такого количества соломы, что ею можно было покрыть двенадцать человек». Вторым представлением была кровопролитная потешная битва, причем реквизит артистов включал двенадцать арбалетов, черный порох, четыре пушки и две дюжины копий для тапцоров в костюмах разбойников Робин Гуда. За кулисами ожидал «специальный человек, чтобы в нужный момент зарезать теленка». Ее рождественские подарки с каждым годом становились все дороже: золотой крест от графини Девоншир, двенадцать пар обуви от Ричарда Уэстона, высокая золотая солонка, украшенная жемчужинами, от Вулси, а от Генриха — посеребренный кубок с высокой ножкой, полный монет. От одной «бедной женщины из Гринвича» Мария получила в подарок увешанный золотыми блестками куст розмарина — один из символов Тюдоров.

Нам почти ничего не известно о том, что это такое — провести детство в эпоху Тюдоров. Для Марии это означало, по-видимому, шумные торжества и сверкающие залы больших дворцов, а также тихие небольшие особняки и зеленые аллеи, свет от свечей, свет от факелов и черную тьму. Это означало поездки по окрестностям во все времена года, плавание на королевской барке из Ричмонда в Гринвич и обратно, знакомство с разными животными, внезапные ливни и сладкий запах черешни и земляники в садах Хэнворса и Виндзора. А также молитвы священников, музыку, украшения и маленький троп. Однако в любом случае мир детства эпохи Тюдоров не был миром добрых воспитателей и снисходительных родителей, потакающих своим детям. Все посещавшие Англию в конце XV века были поражены тем, какой страх испытывали дети в присутствии родителей. Даже взрослые англичане нервно замолкали, когда в комнату входили их родители, и, пока говорили те, сами заговаривать не смели. Дети росли в страхе, и как бы само собой разумелось, что за малейшее непослушание их нещадно наказывали. Известный своей мягкостью Томас Мор с гордостью писал, что если и порол своих детей, то только павлиньими перьями, однако более типичным для того времени было поведение его друга, Ричарда Уайтфорда, сочинившего для детей маленькую молитву, с которой они должны были каждое утро обращаться к своим матерям:

Коль украду иль поленюсь,

Солгу, сгрублю иль побранюсь —

За эту тяжкую вину

Задайте порку шалуну!

Сумей меня ты наказать

Со всею строгостшо, мать,

Без жалости нещадно бей

И хлесткой розги не жалей.

Совет ослушнику не впрок —

Примерный дай ему урок!

Не меньше, чем последствий непослушания, дети страшились всего неведомого. Считалось, что в присутствии опасности необходимо «удвоить число больших пальцев на руке», то есть спрятать большие пальцы в сжатых ладонях, поскольку такая форма руки напоминает написание имени Бога на иврите. Детское воображение было переполнено полчищами невидимых зловещих существ, которые бродят по ночам и таятся в лесу. Список этих страшил был огромным: духи, ведьмы, колдуньи, сатиры, лесные черти, сирены, тритоны, кентавры, карлики, великаны, бесенята, упыри, нимфы, демоны, лешие, домовые-проказники, злые кобылы, человек, живущий на дубе, дьявольская колесница, огнедышащий дракон, эльф и ужасный «дух без костей». И всеми ими правило самое ужасное существо, состоящее из частей животных, которых дети боялись больше всего. Это дьявол, «с рогами на голове, извергающий из пасти огонь, с хвостом, глазами, как у змеи, кабаньими клыками, медвежьими когтями, кожей, как у негра, и рыкающим голосом, как у льва; когда мы слышим его страшный крик „Оооуу!“, мы замираем и очень боимся».

Эти страхи были как бы компенсацией за удовольствие от верховой езды и соколиной охоты. В шесть лет Мария хорошо держалась в седле, так что лорд Эбергавени подарил ей собственного копя. Генрих прислал ей большого ястреба, и почти все лето 1522 года она училась с ним охотиться. Однажды в августе Мария и ее слуги весь день провели в лесу близ замка Виндзор, питаясь только хлебом и элем. К началу 1520-х годов у принцессы была уже довольно солидная свита. В шесть лет она имела семь придворных дворян, десять камердинеров и шестнадцать пажей плюс помощники конюхов, кухонные мальчики, прачки и истопники. Список запасов в ее пекарне, буфетной и кухне с каждым годом становился все длиннее, а ее питание стоило королю почти тысячу двести фунтов в год. Среди членов увеличившейся свиты Марии появились двое, которые будут у нее служить несколько десятков лет. Это Беатрис ап Райс, которая обстирывала принцессу и умащала ее лавандовым маслом, и Дэвид ап Райс, который вначале был пажом, но скоро стал ее личным стражем. Чаще всего в ее свите менялись музыканты, редко кто задерживался больше четырех месяцев сряду. В большинстве своем это были англичане и французы, но встречались также и выходцы из Уэльса, как, например, Эландон, который появился в свите Марии, когда ей исполнилось девять лет.

Больше, чем все остальное, Генриха и Марию объединяла музыка. Среди многочисленных талантов Генриха музыкальные способности выделялись наиболее явно. Разумеется, он был любителем, но довольно одаренным, и мог играть на многих музыкальных инструментах, среди которых были гитарон, лютня, корнет и верджинел (разновидность клавесина). Генрих очень любил после напряженных турнирных поединков вечером устроить экспромтом концерт, в котором выступал с профессиональными придворными музыкантами, и очевидцы утверждали, что играл он почти так же хорошо, как и они. Король коллекционировал музыкальные инструменты разнообразного оформления и звучания, в его коллекции был механический верджинел с каким-то «колесом, без которого нельзя играть». Занимался он и композицией, причем сочинял как серьезные вещи — песнопения и мессы, так и легкие песенки. Среди популярных мелодий детства Марии, таких, как «Веселый хэй», «Чайки», «Красотка», была и сочиненная королем песенка «О мое сердце».

Точно так же, как инструменты, Генрих коллекционировал музыкантов. В 1519 году он держал при дворе по крайней мере трех выдающихся солистов. Это были француз-клавикордист, другой исполнитель на клавишных из Германии, который так нравился королю, что он взял его с собой на летний отдых, чтобы тот развлекал его в Вудстоке, и знаменитый венецианский органист Дионис Мемо. Мемо служил органистом в соборе Святого Марка и прибыл ко двору Генриха вместе с группой виртуозов и со своим органом, который «привез с большими трудами и затратами». Король быстро сделал его главным среди своих музыкантов и капелланом личной часовни. Со всей определенностью можно считать, что Мемо был учителем Марии, поскольку его пребывание при английском дворе совпало с ее ранним детством, а к четырем годам она уже играла для гостей на верджипеле. Мария унаследовала от Генриха и его любовь к музыке, и его одаренность. Она еще толком не умела ходить, а уже узнавала Мемо в огромном зале, заполненном придворными, и громко просила его сыграть для нее. Сама она очень быстро овладела искусством игры на клавишных инструментах, с необыкновенной легкостью исполняя быстрые и замысловатые пассажи, а когда подросла, обучала игре дам из своей свиты.

Помимо белокурых волос и музыкальных способностей, Мария унаследовала от отца и многое другое, однако ее учили подавлять в себе любые проявления индивидуальности. Ей, как, впрочем, и всем сколько-нибудь талантливым женщинам того времени, всю жизнь предстояло жестоко бороться с искушением и слабостью, и в борьбе этой будущей королеве было суждено потерпеть поражение.

Сохранилось достаточно много свидетельств, чему и как учили Марию в детстве. План ее обучения по предложению Екатерины составил испанский гуманист Вивес. Этот план он изложил в нескольких трактатах. В первом рекомендовалась методика, с помощью которой принцесса должна была научиться правильно говорить и освоить грамматику, затем читать простые тексты по-гречески и латыни, с тем чтобы потом перейти к Платону, Плутарху, Цицерону и Сенеке. Первостепенное значение придавалось изучению творчества христианских поэтов, писавших на латыни, и произведений отцов церкви, и, конечно же, утром и вечером она должна была читать отрывки из Священного писания. В качестве развлекательного чтения рекомендовались рассказы о женщинах, пожертвовавших собой. В частности, Вивес предлагал сказание Ливия о добродетельной римской матроне Лукреции, которая, будучи изнасилована сыном Тарквиния Гордого, закололась кинжалом, и рассказ о покорной Гризельде, чей муж, чтобы убедиться в преданности супруги, подвергал ее бесконечным испытаниям. Эти женщины должны были стать для принцессы образцами для подражания в дополнение к святым женщинам-мученицам, чью жизнь и страдания она подробно изучала, читая жизнеописания святых.

Однако для Вивеса более важным было не обучение Марии греческому и латинскому, а ее нравственное воспитание.

В своей работе «Наставление женщине-христианке» он писал, что каждая девушка должна постоянно помнить, что от природы она «инструмент не Христа, а дьявола». Образование женщины, по Вивесу (и с ним были согласны большинство гуманистов того времени), должно строиться прежде всего с учетом ее природной греховности. Этот постулат и лежал в основе воспитания Марии. Главное, чему ее учили, это каким образом преуменьшить, смягчить или скрыть фатальную порочность своей натуры. Предложив Вивесу составить план образования Марии, Екатерина прежде всего имела в виду, что это образование должно будет защитить девочку, предохранить ее «более надежно, чем любой копьеносец и лучник».

В первую очередь защита требовалась девственности Марии. Эразм Роттердамский, который вначале вообще считал ненужным давать женщинам в Англии какое-то образование, позднее все же пришел к выводу, что образование поможет девушке «лучше сохранить скромность», потому что без него «многие, по неопытности запутавшись, теряют свое целомудрие раньше, чем осознают, что их бесценное сокровище в опасности». Он писал, что там, где об образовании девушек не думают (разумеется, имелись в виду девушки из аристократических семей), они проводят утро в расчесывании волос и умащении лица и тела мазями, пропуская мессы и сплетничая. Днем в хорошую погоду они посиживают на траве, хихикая и флиртуя «с мужчинами, которые лежат рядом, склонившись на их колени». Свои дни они проводят среди «пресыщенных и ленивых слуг, с очень убогой и нечистой моралью». В такой атмосфере скромность расцвести не в состоянии, а добродетель значит очень мало. Вивес надеялся удержать Марию от этих влияний и потому очень большое значение придавал ее окружению.

Он настаивал, чтобы она с самого раннего детства держалась подальше от мужского общества, «дабы не привыкать к мужскому полу». А поскольку «женщина, размышляющая в одиночестве, размышляет по указке дьявола», она денно и нощно должна быть окружена «грустными, бледными и скромными» слугами, а после занятий учиться вязать и прясть. Вязание Вивес рекомендовал как «безусловно» испытанный метод расхолаживания чувственных размышлений, свойственных всем существам женского пола. Девушка ничего не должна знать об «отвратительных непристойностях» популярных песенок и книг, а всяких там влюбленностей остерегаться, как «удавов и ядовитых змей». Он советовал внушать принцессе страх оставаться одной (чтобы отбить привычку полагаться па себя); Марию следовало приучить к тому, чтобы ей все время требовалось общество других и чтобы во всем она полагалась именно на других. Иными словами, Вивес рекомендовал привить принцессе комплекс неполноценности и беспомощности. Неизменной спутницей этого должна была стать постоянная меланхолия.

Некоторые из мер, которые Вивес предлагал для сдерживания чувственности, были довольно суровыми. Он писал, что за ребенком все время должно быть наблюдение, чтобы предотвратить «непристойные жесты и телодвижения». К столу должна подаваться только самая легкая пища, которая не «воспламеняет тело». Он рекомендовал юной Марии поститься, чтобы «обуздать и подавить плоть и погасить жар юности». Пост, универсальный символ аскетизма, в начале XVI века стал основным критерием святости молодой девушки. В памфлетах, популярпых в то время, рассказывалось о Еве Флиген, девушке из Нидерландов, которая отказалась от всякой пищи и питья и несколько лет существовала, питаясь исключительно ароматом роз. Вивес считал, что слабое вино позволительно, но вода много лучше, поскольку «пусть лучше болит живот, чем разум». Все украшения, конечно, были недопустимыми. Так же, как и взгляды мужчин, ароматические воды и притирания, «сжигающие девушку опасным жаром». Всего этого следовало избегать, потому что, как внушали Марии, привлекательная женщина — это «яд и меч» для всех, кто ее видит.

Таким образом, воспитание Марии имело целью снабдить ее неким своеобразным поясом целомудрия, создав необходимое представление о себе и об опасностях, угрожающих всем женщинам, чтобы удержать от поступков, которые могут привести к потере добродетели. Лучше всего сидеть дома, потому что общественная жизнь в любой форме для женщин все равно невозможна, ибо означает риск потерять целомудрие и добрую репутацию. Модель женского поведения, по Вивесу, — это сидеть дома и молчать, общаясь «лишь с немногими, кто может тебя видеть». Каждый выход из дома полон опасностей. Если уж он так необходим, то следует «подготовить сознание и желудок, что ты отправляешься на битву». Вивес настаивал на том, что на улицах и в публичных местах «всюду летают стрелы дьявола» и единственная от них защита — это добрые образцы для подражания, которым девушку следует научить, а также ее решимость оставаться целомудренной, «дабы разум ее всегда был направлен к Христу». Уберегая себя от любопытных взоров, девушке следует закрыть шею и закутать лицо, «оставив открытыми только глаза, чтобы видеть дорогу».

Образовательная доктрина Вивеса прививала девушкам замкнутость и культивировала ханжеский, преувеличенный ужас перед чувственностью в любой форме. Такой подход к воспитанию женщин был в основном характерен для Испании и Англии, но многое в своих наставлениях Вивес взял из писаний Святого Иеронима, чьи взгляды на женское образование с древних времен формировали христианскую культуру. Тот факт, что женщина должна быть морально подчинена мужчине, в этой идеологии было общим местом, и средневековые схоласты измыслили десятки аргументов, направленных против женщин. По традиции исходным моментом здесь была христианская притча о создании человека, в соответствии с которой Адам был сотворен непосредственно Богом, а Ева — с помощью ребра Адама. Таким образом, только Адам было создан по образу и подобию Божьему, а Ева, стало быть, стоит много ниже его. И далее: ведь именно Ева соблазнил? Адама, уговорив нарушить запрет Бога, и, значит, на ней одной лежит ответственность за первородный грех. К этому схоласты-теологи добавляли учение Аристотеля о том, что все женские существа — это «неудавшиеся мужчины», результат биологической ошибки. Нормой человеческой породы представлялся только мужчина, в то время как женщина являла собой досадное исключение. Некоторые христианские теологи всерьез задавались вопросом, восстанут ли на Страшном суде женщины в своем женском обличье или предстанут перед Всевышним мужчинами, то есть будет восстановлена норма.

Прочный авторитет этим учениям придавало их библейское происхождение, как и тот факт, что они полностью соотносились со многими другими доктринами церкви. Святой Павел писал, что «так же, как Христос глава церкви, так и муж над женой главный», и запрещал женщинам говорить на собраниях христианских общин. Он учил, что женщины должны почитать мужчин и быть в их подчинении. В Новом Завете можно найти места, где говорится, что подобно тому, как Христос служит посредником между человеком и Богом, так и мужчины призваны быть посредниками между своими женами и Христом. Мужское превосходство было важным фактором в деле спасения души — одной из основ христианства, — и сомневаться в этом (то есть хотя бы в малейшей степени допускать полноценность женщины) означало сомневаться в самой возможности спасения души.

Такой взгляд па женщину поддерживали и социальные доктрины. Англичане эпохи Тюдоров верили, что общество держится на сложной системе взаимоотношений между «довлеющими и подчиненными». В этой системе любой человек занимал свое заранее определенное место, и социальный порядок мог быть обеспечен только в том случае, если каждый будет оставаться на своем месте. В такой социальной иерархии женщине было предписано подчиняться вначале отцу, а затем мужу, а если она осмеливалась оспорить свою зависимую роль, то, стало быть, восставала против всей социальной структуры общества.

Конечно, Марии, чтобы убедиться в обратном, стоило только оглянуться по сторонам и почитать кое-какие книжки. Какая там женская неполноценность и слабость! В средние века женщины носили доспехи и командовали феодальными армиями, они руководили осадами и организовывали оборону городов и замков. Первое известное в XV веке сражение в Англии получило название Битва женщин, и вообще хроники того времени полны рассказов о женщинах-воительницах. Это было во Фландрии во времена правления деда Марии, Генриха VII, когда небольшой группе английских воинов, среди которых большинство были больные и раненые, пришлось оборонять от французов город Нипорт. Французы уже проникли за городские ворота, когда в порту Кале причалил корабль с английскими лучниками. К ним присоединились женщины города, и они совместно отбросили противника назад. При этом женщины, вооружившись ножами, с криками «Англичане, на помощь!» ринулись на французов и начали резать им глотки с такой же быстротой, с какой лучники выпускали свои стрелы.

В равной степени многочисленными были примеры женщин-ученых. Прабабушка Марии, Маргарет Бофор, перевела на английский работы французов и была объявлена «самой ученой» женщиной с «редкой памятью»; она имела в Кембридже свои апартаменты и основала там Колледж Христа.

Учеными женщинами славились дворы итальянских правителей, а дочери немецкого гуманиста Пиркхаймера своей образованностью были знамениты по всей Европе. В Англии дочь Томаса Мора, Маргарет, обладала столь обширными знаниями, что ее трактат «Четыре новшества» Мор ставил выше своих работ.

При дворе Генриха самым очевидным примером женской незаурядности могла служить мужественная и умная королева Екатерина. Она родилась в военном лагере, когда воины матери осаждали Гранаду, а ее горькая юность прошла на чужбине. Первый супруг умер совсем молодым, а затем погибли все дети от второго брака, кроме одной дочери. И теперь, живя в унижении, переживая измены супруга, она не пала духом и не отказалась от борьбы. В ней текла кровь благородных предков, ее способности как правительницы, которые она проявила в отсутствие Генриха, ее хладнокровие и достоинство, ее добрая улыбка были общеизвестны. Екатерина могла также гордиться и своей ученостью, за что англичане называли ее «чудом среди женщин». Вивес с этим соглашался, но от своих взглядов относительно женской неполноценности не отказывался. «То, что она не мужчина — это просто какая-то ошибка природы», — говорил он, и в его устах это было высшей похвалой. «В ее женском теле бьется мужское сердце», — настаивал он. «Но как женщина, — сказал позднее о Екатерине Томас Кромвель, — она превзошла всех героинь истории».

Итак, все, что узнавала Мария от своих наставников, и то, что она сама наблюдала вокруг себя в детстве, приучило ее к тому, что ей следует страшиться своего женского естества, потому что оно слабое и склонно к греху. Да, говорили учителя, вполне возможно, ты умна, да только на ум твой нельзя положиться. Ей предписывалось бояться думать, судить о чем-нибудь или действовать по своему собственному разумению. Все свои устремления женщине следовало ограничить скромной жизнью в тихой покорности супругу, которого для нее выберут другие. Самое большее, чего она могла добиться, — так это что ее сравнят с мужчиной (как Екатерину): мол, очень жаль, что при таких способностях ей довелось родиться в женском обличье.