ГЛАВА 34

ГЛАВА 34

Короны сорвите с голов, а головы преклоните.

Ребятки, посторонитесь! Испанишку пропустите!

Весть о том, что королева собирается выйти замуж за испанского принца, распространилась мгновенно, и в стране как будто прорвало плотину негодования и возмущения. Лондонцы кричали, что прекрасно знают, кто такой этот «Джек Испанец», и он им вовсе не нравится. Они громко обсуждали его «напыщенную гордость», «кричащие наряды» и притворную куртуазность, за который скрываются низость и порок. Говорилось, что все испанцы воры, которые после того, как ограбят человека, любят «еще на нем и поплясать». Каждый испанец, даже последний нищий, требует, чтобы его называли лордом — сеньор по-ихнему, — и большая часть людей там действительно имеет разнообразные титулы. Хорошо известна также их похотливость, так что, если Филипп женится на Марии, то очень скоро наскучит ею и будет искать удовольствий на стороне. Она же для него будет значить не больше, чем пара старых башмаков.

Столичные протестанты божились, что «скорее умрут, чем станут страдать под», испанским игом». Католикам такая перспектива нравилась не больше. Один английский путешественник, посетивший в эти времена испанский двор, прислал в Англию яркое описание того, во что может превратиться дворец Марии, если Филипп и его испанцы дадут там себе волю. Аккуратных и исполнительных королевских слуг, чиновников и прочих прогонят, а на их место придут испанцы: фальшивомонетчики, поджигатели, наводчики, воришки и сплетники, «все отвратительные бездельники», каждый с початой бутылкой, повешенной на шею. Этот пьяный сброд заполнит дворы и галереи дворца, а испанская стража — «похабные, грубые звери» — откроет ворота для «нищих, порочных типов и вообще для всех негодяев». Оглянуться не успеете, как во дворцовых залах начнут продавать хлеб и пиво, а дворы заполнят быки, коровы, «грязные свиньи», овцы, козы, кошки, собаки, гуси, утки, петухи и куры! Все это будет под окнами покоев Марии «чесаться, рыть землю рылом, вопить и блеять».

Мнения разделились. Одни считали появление испанцев при дворе нелепым, а другие (их было большинство) просто ужасающим. Испанский стиль правления издавна считался деспотическим, а испанские правители — тиранами. По юго-западу распространялся слух, что скоро здесь появятся испанские воины в кольчугах и начнут сгонять крестьян с их земель. В Плимуте, где все надеялись (и дворяне, и простые люди), что Мария выберет себе в мужья Кортни, начались волнения. Все кончилось тем, что мэр и главы гильдий через Ноайля отправили французскому королю тайное послание с просьбой взять город под свою защиту. В послании говорилось, что горожане Плимута полны решимости не принимать испанского принца и не подчиняться его приказам, а местные дворяне готовы их поддержать.

Что касается Франции, то для нее перспектива перехода Англии под владычество Габсбургов была в высшей степени тревожной. Получив известие о помолвке, Генрих II «сильно опечалился и сделался немногословным, его неудовольствие предстоящим браком английской королевы и испанского принца было до чрезвычайности огромным». Он имел долгий разговор с английским послом Николасом Воттопом, указав на то, что «супруг может добиться от жены очень многого» и что для Марии, как и для любой другой женщины, будет очень трудно «отказать супругу в чем-то, что он потребует от нее». Филипп, например, определенно захочет попросить Марию передать под его командование английскую армию и флот, чтобы помочь своему отцу воевать против Франции. Очень скоро вместо Марии Англией будет править Филипп.

Воттон тщетно старался развеять опасения французского короля, так же как и в Англии Ноайль пытался убедить Марию, что вступать в брак с Филиппом очень опасно. Он тоже приводил весь набор стандартных аргументов, но она заверила посла, что Бог не позволит ей забыть обещание, данное ею в день коронации своему «первому супругу» — Англии. Эту фразу Мария в последние месяцы 1553 года повторяла довольно часто, все время поглядывая на кольцо, которое носила со дня коронации. Из двух супругов главным для нее навсегда останется «первый». Тогда француз начал заходить с другой стороны. Филипп и Мария — близкие родственники, она для него «тетя», кузина отца, и значит, брак между ними запрещен церковными законами. Брак между кровными родственниками является оскорблением «общественной добродетели», нарушением общепринятых норм приличия, его законность может быть оспорена в суде. В английских судах пока еще нет прецедентов удовлетворения подобных исков, по за пределами страны сколько угодно. Даже если при жизни Марии и Филиппа никто их брак под сомнение не поставит, в будущем могут пострадать дети. Начнутся споры по поводу наследования — на том основании, что брак их родителей был незаконным.

Что касается англичан, противостоящих браку Марии, то они понимали, что замужество королевы — это не то что замужество любой другой аристократки. Подданные Марии смутно осознавали, что Англия станет в определенном смысле частью ее приданого, то есть собственностью мужа. Таким образом, муж Марии (наследник Габсбургов), независимо от того, станет он здесь королем или нет, будет хозяином этой страны. Вот такая была дилемма у женщины-правительницы в обществе, где всю собственность контролировали мужчины: незамужней оставаться королеве нельзя, а выходя замуж, она чуть ли не автоматически лишается власти. То, что Мария сможет, подобно своей бабушке Изабелле, быть замужем и единолично править страной, казалось ее подданным совершенно невероятным.

И тем не менее она правила, и кажется, это ей удавалось. Впервые после смерти Генриха VIII во дворце появилась настоящая хозяйка. Мария, как и отец, сознательно приковывала к себе внимание двора великолепием своих нарядов и достоинством манер. Как и Генрих, она украшала себя бесчисленным количеством драгоценностей, заставляя всех, кто ее видел, строить домыслы по поводу их стоимости и редкоети. Не забывала она и об увековечении своей памяти. Став королевой, она в первые же дни нашла время, чтобы позировать для парадного портрета. Французский посол писал своей королеве, что самым большим комплиментом Марии будет, если попросить на память ее портрет. Вскоре после коронации Мария выпустила свои первые монеты. Разумеется, с ее профилем, а на обратной стороне был оттиснут девиз «Veritas temporis filia» («Истина — дочь времени») — метафорический призыв к восстановлению справедливости и возвращению к истинной вере после долгой ночи протестантизма.

Придворные во всем следовали Марии, стараясь подражать ее вкусам в одежде, пище и развлечениях. При дворе Эдуарда наряды были простыми, спокойных тонов, а придворные дамы Марии и ее фрейлины носили яркие богатые бархатные и парчовые одеяния, отороченные кружевами и украшенные драгоценностями. Вскоре после прибытия в Англию послы императора отправили во Фландрию депешу, где говорилось, что Марии очень нравится мясо дикого кабана. И тут же па фламандские берега были посланы охотники — добывать кабанов и отсылать их в Англию. Хорошие охотничьи места были во Франции, и Мария повелела коменданту Гиена, лорду Грею, дополнить подарки регентши своими собственными запасами. При этом чуть было не возник международный конфликт. Грей, желая выполнить волю королевы, охотился со своими людьми на землях французских крестьян, которым очень не поправилось, что чужестранцы вытаптывают их поля. Они принялись всячески вредить англичанам — портили им охоту, убивали собак и прочее. Англичане в долгу не остались. Однажды они напали па группу крестьян и отрезали у их вожака ухо. Об инциденте было доложено французскому наместнику в Ардере, после чего на границе произошел обмен сдержанными «любезностями». Впрочем, к серьезным последствиям это не привело, и в конце года лорд Грей послал королеве огромного жареного кабана.

Свое первое Рождество в качестве королевы Мария отметила тем, что повелела разыграть интерлюдию, написанную для ее коронации. Сценарий представления до нас не дошел, но сохранившийся список действующих лиц и костюмов дает основания предположить, что в нем описывались страдания Человечества (оно выступало в пурпурном атласе) от рук Обмана, Эгоизма, Нужды, Болезней, Немощи и Пороков (в красном, зеленом и пепельном атласе), с участием Ангелов Добра и Зла, а также Разума, Честности и Изобилия (в пурпурном атласе), которые побеждают на благо Человечества. Закапчивал представление Эпилог в черной парче. Более политизированной была пьеса Джона Нейвуда «Государство», поставленная в Лондоне в том же сезоне. Здесь в аллегорической форме описывались тяготы страны при Сомерсете и Дадли. С приходом же Марии порок наказывался и справедливость торжествовала. Вначале советники Эдуарда — Тирания, Высокомерие, Корыстолюбие и Лесть — мучили и безжалостно грабили страну. Затем Народ на них «свирепо» зарычал и призвал «дочь Старого Времени, символ Честности», Марию. Государство было спасено, Зло повержено, а Народ шумно радовался тому, что снова может покупать себе новые одежды и иметь в кошельке несколько монет.

До конца 1553 года все шло как будто бы неплохо. Мария без заметного напряжения справлялась с монаршими обязанностями, ставились пьесы, прославляющие ее как спасительницу нации, придворные, как им и положено, изощрялись в лести, а дипломаты отправляли на континент депеши с описаниями придворной жизни и брачных планов королевы. Общественное спокойствие в то время было скорее кажущимся, чем реальным, но Мария в предчувствии замужества ощущала себя на седьмом небе и радовалась каждой новости, которую ей приносил Ренар. В середине поября она объявила ему:

«Вы сделали так, что я влюбилась в Его Светлость. — А затем шутя добавила: — Его Светлости не нужно вас за это благодарить, достаточно и моей признательности».

Она еще сильнее влюбилась в своего жениха, когда через несколько недель прибыл парадный портрет принца Филиппа работы Тициана, написанный примерно за три года до того. На нем Филипп был изображен в голубом костюме, отороченном мехом белого волка. Сходство с оригиналом, конечно, было, но комплиментарное. Посмотрев на портрет, Мария должна была почувствовать облегчение. До сих пор ей говорили, что этот человек необыкновенно красив. Теперь она убедилась, что у него хотя бы правильные черты лица и пропорциональное сложение. Каждый, кто жил при дворе Генриха VIII, помнил роковую ошибку короля с Анной Клевской и понимал, что портреты — вещь ненадежная. Посылая этот портрет Марии, регентша написала, что сходство с оригиналом здесь не полное, но намекнула, что сейчас принц выглядит даже лучше, чем когда позировал перед Тицианом, возмужал телом и имеет густую бороду.

В это же время Грэнвилл прислал в Англию живописца Антонио Моро, чтобы он написал портрет Марии, но у той для позирования пока не находилось времени. С каждым месяцем все больше сил отнимали государственные дела. Французский король просил Марию стать посредницей в его споре с императором. Иностранные купцы требовали лицензий на снижение таможенных пошлин. Придворные домогались должностей, пенсий и других милостей. Она до сих пор не приняла титул Верховный Глава Церкви, по наследству являвшийся одной из королевских прерогатив. Мария отказывалась его принять, потому что это явилось бы отрицанием власти папы. После консультаций с Ренаром, советниками и кардиналом Поулом, который написал, что титул этот «не, приличествует ее полу», Мария решила больше к этому вопросу не возвращаться, поставив в заключение перечня своих титулов приписку «и так далее».

Преступники с каждым днем становились все более дерзкими и жестокими. С ними необходимо было как-то бороться. Осенью у леди Невет украли столовое серебро и, вероятно, переправили в Париж. Марии вместе с Советом пришлось заниматься и этим делом. Личности воров были известны, и английский посол во Франции, Воттон, послал своего человека в Париж, чтобы опросить ювелиров. Слуга сделал круг по городу, побывал «всюду, где могли обитать английские простолюдины», однако безуспешно. Много времени у Совета занимала сложная обстановка на шотландской границе. Инциденты возникали почти каждый день. Например, гарнизон замка Норэм беспокоило сосредоточение у его стен значительного количества шотландцев. Те уверяли, что имеют право ловить рыбу с этого берега реки Твид, то есть самочинно восстановили старые границы рыбной ловли. Шотландцы обвиняли англичан в краже скота, те отвечали, что животные сами забрели на английскую сторону, и требовали за их возвращение выкуп. Совет с этим соглашался. «Один подлый англичанин» спровоцировал ссору с шотландцем, которая закончилась «смертоубийством». Совет счел жалобу необоснованной. В любом случае шотландцы погубили такое количество англичан, что даже нет возможности всех перечислить, отмечалось в документе тех лет.

Такого рода дела плюс разбор жалоб купцов, случаев пиратства и пограничных инцидентов составляли лишь небольшую часть ежедневной рутинной работы королевы и ее Совета. Много времени уходило на исправление ошибок нерадивого управления страной в прошлые годы. В конце января 1554 года чиновники Марии время от времени все еще посылали официальные документы с печатью короля Эдуарда, что при — , водило к задержкам делопроизводства и добавляло работы канцелярии. Однако самым серьезным вопросом для правительства Марии был тяжелейший финансовый кризис. В ноябре королева призналась Ренару, что в стране нет денег и что Дадли оставил после себя долги в семьсот тысяч фунтов. Она послала в Антверпен Томаса Грешема, чтобы тот попытался добыть кредиты, но здесь тоже дело осложняли темные делишки, которые проворачивали ставленники Дадли. Перед Грешемом стояла очень сложная задача. Во-первых, предстояло уладить все «недоразумения», связанные с деятельностью его предшественника, Кристофера Дауитеси, а во-вторых, вести активную конкурентную борьбу за получение хотя бы незначительных банковских кредитов. На эти кредиты претендовали также люди Карла V и купцы из больших городов. Когда же деньги наконец удалось получить, встала проблема их надежной доставки в Англию. На помощь пришла идея, которую он прежде с успехом осуществлял, — запаковать монеты внутрь военных доспехов.

Разумеется, финансовые трудности Марии не были в то время чем-то из ряда вон выходящим. В конце 1553 года французский король прилагал много усилий, пытаясь занять где только возможно. На изготовление монет шло даже столовое серебро, которое он брал у своих аристократов. Император «Священной Римской империи» тоже занимал у фламандских банкиров огромные суммы, а в 1552 году регентша была вынуждена сделать заем в два миллиона флоринов. Но обычно императорскую казну от банкротства спасало своевременное прибытие кораблей с богатствами, награбленными в Новом Свете. В тот момент, когда доверенный Марии, Грешем, с большим трудом выпросил у антверпенского банкира Яспара Шетца шестьдесят тысяч флоринов, чиновники Карла V занимались оценкой сокровищ, прибывших из Америки, которые, по самым скромным подсчетам, составляли пять миллионов золотых дукатов.

Но не финансовые проблемы, какими бы серьезными они ни были, волновали членов английского парламента, собравшихся в октябре — ноябре. Их беспокоило предстоящее замужество Марии, которая собиралась выйти за могущественного иностранца. Они считали, что при создавшихся обстоятельствах невозможно будет принудить вступающие в брак стороны к выполнению договорных обязательств.

«В случае, если супруг или супруга нарушит взятые на себя обязательства, — вопрошал один из парламентариев, — при том, что каждый из них является в своей стране монархом, кому следует предъявлять иск?» Дело в том, что арбитра в подобных спорах (особенно касающихся военной стороны дела) просто не существовало, поскольку оба супруга были суверенными правителями. Защищать Филиппа не было необходимости, чего нельзя сказать о Марии. 16 ноября с королевой встретилась делегация палаты общин, во главе со спикером Поллардом, в сопровождении десятка или чуть больше королевских советников. Они намеревались убедить Марию изменить решение и не выходить замуж за Филиппа. Их миссия была изначально обречена на неудачу, потому что Мария уже дала торжественную клятву вступить в брак и большинство советников после некоторых уговоров это решение поддержали. К сожалению, спикер, готовя свою речь, об этом не знал, так же как и остальные члены палаты общин.

Поллард говорил очень длинно и напыщенно, продемонстрировав «высокое искусство риторики и иллюстрируя свою речь историческими примерами». Он сказал, что народу будет неприятно иметь в качестве консорта королевы иностранца, что ненавистные члены окружения принца наверняка «захотят распоряжаться Англией». Если Мария умрет, не оставив детей, ее супруг ие станет терять времени и тут же перевезет в свою страну деньги, пушки и вообще все более или менее ценное. На правах супруга он вполне может вывезти из страны и ее, а если королева оставит его вдовцом с малыми детьми, наверняка попытается узурпировать престол.

Мария слушала его излияния, оставаясь внешне спокойной, по внутри раздражаясь все сильнее и сильнее. К несчастью, Поллард забыл свои записки дома и поэтому был вынужден импровизировать. Позднее она сказала Ренару, что спикер утомил ее «своими обильными запутанными и ненужными аргументами» и что она нашла их «вызывающими досаду и оскорбительными». Пока он говорил, Мария обдумывала ответ, пункт за пунктом, поскольку решила отвечать сама, не придерживаясь обычной практики, когда ответ спикеру давал не монарх, а канцлер. Когда Поллард наконец закончил, она поднялась, чтобы обратиться к собравшимся.

Вначале Мария сухо поблагодарила парламентариев за совет (не выходить замуж), но остальное в речи спикера она «нашла очень странным». Ну, во-первых, не в традициях парламента было рекомендовать королеве, за кого ей следует выходить замуж. Это «не принято и невежливо». Мария говорила гневно и с сарказмом. В истории нет прецедентов вмешательства парламента в дело выбора консорта, даже когда правитель был несовершеннолетним. Все присутствующие здесь должны согласиться, что акция, предпринятая палатой общин, является беспрецедентной и совершенно неуместной. Более того, если бы ее вынудили выйти замуж за человека, который ей не нравится, она бы не выдержала и трех месяцев и умерла, оставив королевство в плачевном состоянии, причем не выполнив основную цель брака, а именно рождение наследника. На этой фигуральной угрозе она и закончила свою речь, напоследок заверив спикера и его коллег, что о благе государства печется не меньше, чем они, а в вопросе своего замужества, как и во всех остальных делах, будет руководствоваться Божьим промыслом.

Тот факт, что королева отвечала спикеру лично, произвел на присутствующих не меньшее впечатление, чем сила ее логики. Аристократы поддержали Марию, заявив, «что она была права», а Арундел принялся подшучивать над Гардинером, говоря, что «сегодня он потерял пост канцлера, потому что его заняла королева». Остальные советники тоже повеселились от души. Надо отметить, что Гардинер нравился Марии все меньше и меньше. Она призналась Ренару, что довольно скоро раскусила его сущность. Если это соответствовало его целям, он с пеной у рта начинал заверять королеву, что ее подданные находятся в полном подчинении, а буквально на следующий день, «при обсуждении вопроса, затрагивающего личные интересы канцлера, пытался запугать перспективой мятежа». Мария начала понимать, почему протестанты прозвали канцлера Доктор Лицемер и что его поведение во время развода Генриха VIII с Екатериной было не случайным.

Мария подозревала, что это Гардинер вдохновил спикера обратиться к ней по вопросу о замужестве и снабдил его своими аргументами. Спустя несколько дней после встречи с Поллардом и членами палаты общин она вызвала к себе канцлера и прямо обвинила его в этом. Ей хотелось, чтобы он понял раз и навсегда: она никогда, ни при каких обстоятельствах не выйдет замуж за Кортни, поэтому и стараться не стоит. Мария сказала, что «неуважительные слова» спикера ее чуть было не вывели из себя и что она больше не намеревается слушать ничьих советов, касающихся выбора мужа.

Канцлер пал духом и, залившись слезами, признался, что действительно говорил с Поллардом и сделал наброски его речи. Правдой являлось также и то, что он всегда симпатизировал Кортни, еще со времен заключения. Мария ответила, что понимает их дружбу, но привела убедительные доводы против Кортни-консорта: «его низкий авторитет», заигрывание с французами, нехватка денег в английской казне и так далее. Канцлер с ней полностью согласился, сказав, что «это неправильно — пытаться заставлять ее двигаться в том или ином направлении», и поклялся «быть верным тому человеку, которого она выберет».

Итак, из первого столкновения с парламентом и лорд-канцлером Мария вышла победительницей. Ее авторитет существенно возрос. Ренар перестал беспокоиться по поводу «неспособности» королевы править, по крайней мере на данный момент, и восхищался ее «стойкостью и мужеством», которые та проявила в столкновении с Гардинером. Будущее замужество королевы имело, конечно, большое значение, однако разрешения требовали также весьма важные и острые проблемы, из-за которых страна фактически разделилась на два лагеря. Парламент занимался некоторыми из них. Например, отменил «безнравственное и незаконное решение» о разводе Генриха с Екатериной. При этом Елизавета вроде как вновь становилась внебрачным ребенком. Были осуждены Джейн и Гилфорд Дад-ли вместе с Кранмером, и был сделан шаг в направлении избавления страны от литургии протестантского архиепископа. Парламент принял закон, согласно которому с 20 декабря текущего года канонической объявлялась только та церковная служба, которая имела место в конце правления Генриха VIII.

После педели «горячих споров» были аннулированы все протестантские законодательные акты Эдуарда, но монарх по-прежнему оставался главой церкви. Как известно, Мария решила ие использовать титул Верховный Глава Церкви, но была вынуждена примириться с тем, что парламент в своих актах величал ее также и этим званием.

Дальнейшие шаги по реставрации католицизма предпринимать было рискованно, потому что в то время, когда шли заседания парламента, во мпогих местах были отмечены случаи насилия над духовенством, служащим мессу. В одной деревенской церкви во время мессы кто-то выстрелил в священника из аркебузы, но промахнулся. В графствах Норфолк и Кент бунтовали прихожане, мешая служить мессу, а где-то еще даже убили двух священников. Начиная с сентября Мария жила под угрозой покушения, но находила в себе мужество появляться на публичных богослужениях и давать аудиенции так же свободно, как будто никакой опасности не существовало. С начала ее правления уже было раскрыто несколько заговоров против жизни Гардипера, после чего тот был вынужден переехать в королевский дворец, под защиту Марии.

За неделю до роспуска парламента во дворце произошел странный случай, сильно напугавший придворных. Когда королева в сопровождении Елизаветы и многих приближенных проходила по галерее, направляясь к вечерне, кто-то громко выкрикнул: «Предательство!» Придворные бросились врассыпную, но Мария невозмутимо продолжила свой путь в часовню. Позднее выяснилось, что обвинение в предательстве было адресовано Гардинеру и исходило от человека, которого епископ много лет назад посадил в тюрьму за написание трактата в защиту Екатерины Арагонской, но в тот момент никто не сомневался, что то была угроза для жизни королевы. Елизавета была так напугана, что побледнела и «не смогла справиться со своими чувствами». Ее сильно удивило, что Мария не побежала прятаться. Сама Елизавета не переставала дрожать, и Сюзанне Кларенсье пришлось помассировать ей живот. Только после этого ее лицо приобрело нормальный цвет, и она смогла присоединиться к Марии у алтаря.