ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

Тогда лишь исцелится скорбь моя,

Когда смогу, рыдая и моля,

Припасть к стопам владыки-короля!

Как мне вернуть привет его очей?

Как рассказать о верности моей?

Есть в мире для меня закон единый —

В любви и страхе чтить в нем господина.

Смерть Анны Болейн положила конец девятилетнему периоду неопределенности, постоянного напряжения и тоски. Анна возникла на самом счастливом этапе жизни Марии, когда принцесса Уэльская стала невестой французского принца и блистала на празднествах отца. Затем последовали известные события: у короля появилась новая возлюбленная, он пожелал развестись и все остальное, — и Мария с матерью попали в опалу. Флирт короля закончился международным скандалом. Вначале на принцессу Уэльскую вообще никто не обращал внимания, а затем ее лишили права наследования престола и определили в свиту Елизаветы. В восемнадцать лет она превратилась в незаконнорожденную Дочь короля, ее разлучили с матерью и заставили жить в унизительном подчинении у сводной сестры, еще совсем ребенка, которая стала вместо нее принцессой. Анна Болейн пробыла королевой три года, и большую часть этого времени Мария провела в ожидании смерти. Ее обещали умертвить приставленные королем надзиратели, жестокая королева и, наконец, сам бессердечный отец. Становясь старше, Мария все острее переживала гонения. В конце концов все смешалось в омерзительный, постоянно разрастающийся ком, именуемый просто и коротко: несчастье. И вот неожиданно власть Анны кончилась, почти так же внезапно, как и началась. Зло временно отступило, но вред, причиненный им, остался.

Три личности, формировавшие характер Марии в период взросления, без преувеличения можно назвать выдающимися. Ее отец — незаурядный правитель, обладающий абсолютной, близкой к божественной, властью, мать — человек необыкновенной личной отваги и одновременно святая мученица, сравнимая по праведности с первыми христианками. И наконец, женщина, разрушившая жизнь Марии, Великая шлюха (как ее часто называли) — одна их тех презренных особ, которых сама преисподняя посылает, чтобы возмущать согласие, сеять раздор и ненависть[27]. Разлад в семье короля вскоре превратился в общенациональную проблему, в результате чего вся религиозная жизнь Англии оказалась подвергнутой коренному и болезненному изменению. В стране был создан иной, немыслимый до сих пор тип христианства — без папы.

Жизнь Марии зависела от результата взаимодействия этих трех ключевых фигур. Отсюда и проистекает ее способность осознавать свое существование по-иному. Она довольно рано начала видеть во всем происходящем некий высший смысл и пыталась его постигнуть. Марии казалось, что если ей суждено выжить среди всего этого хаоса, то наверняка для какой-то значительной цели. В месяцы, последовавшие за казнью Анны Болейн, она пыталась определить эту цель — понять, каким образом ее личная судьба связана с будущим страны.

При дворе (и вообще во всей столице) в первые дни после смерти Анны царило веселье. «Мне даже трудно передать огромную радость, охватившую жителей этого города по поводу падения королевы», — писал в эти дни Шашои. Король появлялся исключительно в белом, будто стремясь опровергнуть малейший намек на траур. Он твердо решил жениться на Джейн Сеймур и поселил невесту во временной резиденции, расположенной в миле от дворца, где ее обслуживали королевские слуги и повара. Над праздничными нарядами день и ночь трудились королевские швеи и вышивальщицы. Джейн Сеймур примеряла свадебное платье, когда к ней явился Франсис Брайан с доброй вестью: Анны больше нет.

Шашои отмечал, что весной 1536 года радостное возбуждение людей было также связано и с надеждой на восстановление в правах Марии. Ее популярность за три года господства Анны не ослабла. Лишь немногие из селян видели Марию ребенком, но из любимой всеми принцессы Уэльской в народном воображении она превратилась в гонимую и покинутую сироту, заслуживающую не только любви, но и сострадания. Самым главным наследством, полученным Марией от Екатерины, была народная любовь.

Где бы Мария ни содержалась все эти годы полузаточения, неизменно при ее появлении собирались небольшие толпы селян. Люди старались разглядеть ее в окне паланкина или бросить взгляд, когда она по открытой террасе направлялась на мессу. Теперь же они просто жаждали ее увидеть и громко обсуждали, когда наконец дочь короля снова станет принцессой Уэльской. Графиню Солсбери, бывшую гувернантку Марии, возвратили ко двору, и все восприняли это как добрый знак. Чтобы посмотреть на Марию, у дворцовых ворот собралась огромная толпа, так что к горожанам был вынужден выйти сам Генрих. Он объяснил, что Мария во дворец еще не переехала, но это скоро случится. Присутствие у дворца такого большого количества народа напомнило Генриху, каким мощным политическим символом стала его дочь, и заставило испытать раздражение. Члены Тайного совета начали деликатно напоминать королю, что с Марией надо что-то решать.

Через три дня после того, как Анну заточили в Тауэр, Марию перевели в более почетную резиденцию. Причем она явилась туда в сопровождении придворных из свиты Елизаветы. Чтобы поздравить ее с возвращением королевской милости, сюда явились десятки доброжелателей, среди которых были придворные, служившие прежде в ее свите или свите Екатерины. Они немедленно предложили свои услуги. Марии очень хотелось иметь рядом старых друзей. Многие были Дороги ей с детства, другие помогали перенести тяжелые времена опалы, но, следуя совету Шашои, она никого из них к себе на службу не взяла, решив дождаться одобрения Генриха. На короля сейчас со всех сторон давили. Советовали приблизить ее ко двору, дать большую свиту и восстановить право на наследование престола, поэтому нужно было проявлять осторожность, чтобы его не раздражать.

Шапюи периодически обходил королевских советников одного за другим, втолковывая каждому дипломатические и внутриполитические выгоды возвращения Марии ко двору, и с помощью своих контактов за пределами Лондона пытался оказать давление на членов парламента, который должен был собраться в начале июня. Наиболее рьяно на полном восстановлении Марии в правах в королевском Совете настаивали маркиз Эксетер и казначей Фитцуильям. Да что там говорить, Марию защищала даже его невеста, самый близкий королю человек.

Джейн Сеймур уже многие месяцы убеждала Генриха помириться с Марией. Она считала, что королю следует проявить по отношению к своей дочери обыкновенную человечность, а также исходить из политической целесообразности. Восстановление нормальных отношений короля с дочерью поможет разрешить некоторые возникшие в последнее время в стране конфликты. Генрих, который все время смотрел не назад, а вперед, говорил Джейн, «что она, должно быть, сошла с ума, если говорит о таких вещах», и что ей лучше бы думать о будущем своих еще не рожденных детей. Но та настаивала, что, пока Марию не возвратят на ее прежнее место рядом с отцом, народ не успокоится и что без этого стране всегда будут угрожать «разруха и разорение».

Искренность и энтузиазм новой возлюбленной тронули сердце короля, который к тому времени уже решил возвратить Марию. С учетом ее популярности у него просто не было иного выхода, кроме как вернуть ей некоторые почести, хотя вопрос о ее месте в династической линии — если таковое вообще существует — следовало отложить до созыва парламента, который должен отредактировать «Акт о наследовании». В конце мая Марию с почестями приняли при дворе. В ее честь были устроены празднества, а в качестве дополнительной милости дочери короля была пожалована большая часть драгоценностей Анны. Некоторые из украшений, несомненно, прежде принадлежали Екатерине, потому что Анна забрала себе почти все ее диадемы и цепочки. Справедливость как будто была восстановлена, и украшения матери в конце концов перешли к Марии, но Шапюи она сказала, что никоим образом не собирается мстить и надеется, что вершимый над Анной суд найдет веские основания для развода, но не по причине обид и несчастий, которые Анна принесла ее матери и ей самой, а ради «чести короля и облегчения его совести». В разговоре с послом она заметила, что «охотно простила и забыла» прошлое и что у нее ни к кому нет ненависти. Используя любимое выражение Екатерины, она сказала, что ей «абсолютно безразлично», будут ли у Генриха и Джейн сыновья, чьи права на наследование престола окажутся прочнее, чем ее. Больше всего Марию сейчас заботило — и это, безусловно, так, — чтобы король принял ее без всяких оговорок, просто как свою любимую дочь.

Появление Марии при дворе незадолго до королевской свадьбы было только первым шагом к признанию. Она просила Кромвеля, к которому адресовалась теперь как к «одному из лучших-друзей», помочь вернуть в полной мере благожелательность Генриха. «Пока была жива эта женщина, — признавалась Мария, — со мной никто не осмеливался даже разговаривать». Но теперь Анна ушла, и Мария рассчитывала на посредничество Кромвеля, умоляя его похлопотать за нее перед королем и заверяя, что подчинится отцу настолько, насколько позволит совесть. Вскоре стало очевидным, что короля сможет удовлетворить только самая смиренная покорность, поскольку прежде дочь своим несгибаемым сопротивлением доставляла ему большое расстройство. Мария и Екатерина были единственными, кто пытался противостоять его власти, которую он еще десятилетие назад расширил до немыслимых размеров. По мнению Генриха, теперь дочь должна была многое загладить и искупить. В обмен на вернувшуюся благожелательность короля Мария должна будет подчиниться его воле — полностью и безоговорочно.

Однако в данный момент отношения с Марией отошли у короля на задний план, потому что он снова стал женихом. Через одиннадцать дней после казни Анны Генрих женился на Джейн Сеймур. Венчание прошло в лондонском Йорк-Плейсе, после чего последовал короткий медовый месяц в загородной резиденции. Джейн была провозглашена королевой без официальной коронации. В этот день король и королева проследовали от Гринвича до Вестминстера в королевской барке в сопровождении гвардии и нескольких малых кораблей. Когда они проплывали мимо стоявших на якоре военных судов, матросы выкрикивали радостные приветствия, а береговая артиллерия салютовала торжественными залпами. У Рэдклиффа процессия замедлила движение, чтобы восхититься представлением, которое устроил в честь королевской четы посол императора «Священной Римской империи». На берегу был разбит большой шатер с гербами империи. Ветер колыхал великолепные флаги, а по бокам располагалось сорок пушек. У входа в шатер стоял Шапюи в ослепительном одеянии из пурпурного атласа, в окружении дворян в бархатных плащах. По его сигналу от берега отчалили две шлюпки средних размеров: одна с трубачами, а другая — с музыкантами, играющими на свирелях и цитрах, — которые последовали за королевской баркой к Тауэру, а сорок пушек произвели в честь короля и новой королевы торжественный салют.

Император приветствовал возвышение Сеймуров в надежде, что Генрих теперь смягчит свою религиозную политику, поэтому Шапюи постарался сразу же установить с Джейн доверительные отношения. Через два дня после ее возвращения в Вестминстер он гостил у короля. После мессы Генрих провел посла в апартаменты королевы, и Шапюи удалось недолго с ней побеседовать. Он поздравил Джейн с замужеством и заметил, что возвращение Марии — это одно из самых знаменательных изменений, происшедших при дворе в последнее время, которое «весьма приятно людям».

«Без тягостных мук, сопровождающих рождение ребенка, — сказал он, — в лице Марии вы приобрели дочь, которая принесет вам радости не меньше, чем собственные дети, которых у вас с королем, несомненно, будет много».

Джейн, в свою очередь, заверила Шапюи, что будет делать все возможное, чтобы между супругом и ее приемной дочерью царил мир. А у супруга в это время на уме были лишь одни развлечения. Как в старые добрые времена, он был готов проводить с Джейн и ее свитой хоть двадцать четыре часа в сутки, непрерывно танцуя и забавляясь с придворными, удостоившимися чести присутствовать на королевском пиру. Однажды, переодевшись в маскарадный костюм, он отправился со своими спутниками инкогнито на празднество по случаю тройной свадьбы. На короле были расшитый золотыми нитями турецкий костюм и черная бархатная шляпа с белыми перьями. Натанцевавшись вдоволь, Генрих снял маску я принял почести от гостей свадьбы, после чего приказал своим поварам принести сорок мясных блюд и некоторые «деликатесы», которые привез с собой.

После неудачного падения и из-за непрекращающейся боли в ноге Генрих больше не мог принимать участие в рыцарских турнирах, но в первые недели после свадьбы с удовольствием наслаждался устроенными в его честь «потешными боями». В одном из боев на реке у Йорк-Плейса, который длился больше двух часов, участвовали четыре лодки с воинами в полном вооружении и с пушками на борту. При попытке взять одну из лодок па абордаж она перевернулась, и все участники представления упали в воду. Это произошло в момент отлива, поэтому утонул только один человек, слуга сэра Генри Невета по имени Гейт. После этого несчастья король настоял, чтобы все сражающиеся поменяли металлические мечи на деревянные, а на концы дротиков и копий надели шерстяные и кожаные наконечники. «Бой» продолжался, пока на одной из лодок не разорвалась пушка, после чего насквозь промокшие воины были доставлены на берег, где сменили доспехи и приготовились к турниру, за поединками на котором Генрих и Джейн наблюдали уже из окон своих дворцовых апартаментов.

Пока король наслаждался, парламент работал над новой редакцией «Акта о наследовании», согласно которому все дети Генриха: Мария, Елизавета и Генри Фитцрой — объявлялись незаконнорожденными. Фитцрой таковым был рожден, Мария объявлена незаконнорожденной актом от 1534 года, а Елизавета утратила свои права в мае, после того как архиепископ Кентерберийский, Томас Кранмер, объявил брак Генриха с Анной недействительным. В новом акте учитывалось отсутствие у короля законного наследника, но вместо предоставления права наследования будущим детям Генриха и Джейн парламент предпринял беспрецедентный шаг, объявив, что король имеет право назначать наследника по своему выбору. Таким образом, продолжение династии Тюдоров больше не зависело от случайности — дарует или нет королю законная супруга сына-наследника, происхождение которого не вызывало бы сомнений.

С этой точки зрения у всех детей Генриха — настоящих и будущих — появилась перспектива занять королевский престол. Например, теперь король мог не ждать, когда Джейн подарит ему сына, а, следуя закону, назначить наследником английского престола своего семнадцатилетнего отпрыска Генри Фитцроя. Некоторые из его советников всегда склонялись к такому решению вопроса. Роберт Рэдклифф, граф Суссекс, на заседании Совета, которое проходило в присутствии Генриха, заметил, что, поскольку теперь оба — и Фитцрой, и Мария — находятся в одинаковом положении, то «можно было бы посоветовать предпочесть наследника короны мужчину». Что думал по этому поводу сам Генрих, не ясно, но в июне на официальном открытии парламента Фитцрою было отведено видное место. В церемониальной процессии он шел немного впереди короля, неся его шляпу, как это делается в торжественных случаях, и ему была оказана большая честь, чем Суссексу, который нес королевский меч, или Оксфорду, несущему королевский шлейф.

Все детство Фитцроя прошло вдали от двора. Ему были дарованы титулы, свита и дано соответствующее образование, но все же особой теплоты к сыну Генрих не проявлял. Он попробовал некоторое время общаться с ним непосредственно, когда тот был еще подростком, — па тот случай, если сыну вдруг потребуется экстренно наследовать корону, — и по-видимому, что-то королю в его отпрыске не понравилось. Во всяком случае, близкие отношения с сыном у Генриха не сложились. Не то что с Марией, когда та была ребенком. Впрочем, и с ней тоже он встречался от случая к случаю. Брак Фитцроя с единственной дочерью Норфолка, Марией Говард, был завершающим шагом в его приготовлениях к званию наследника престола. Анна Болейи очень не любила Говардов, но теперь это не имело никакого значения, потому что Анну казнили, Фитцроя же видели среди присутствовавших па месте казни. При дворе ходили упорные слухи о том, что Генрих «совершенно определенно намерен сделать его своим преемником», но в начале лета Фитцрой неожиданно заболел скоротечной чахоткой и в конце июля умер. Похороны королевского бастарда были скромными. Король приказал Норфолку не устраивать никаких похоронных церемоний. Просто на наполненную соломой телегу поставили закрытый гроб, повезли в какой-то маленький городишко, где и предали земле.

Для Марии принятие нового «Акта о наследовании» означало окончание долгого периода неопределенности, который охватывал всю ее юность. Теперь примирение с отцом стало еще важнее. Она передала Кромвелю собственноручно написанное письмо, представляющее собой сплошное самоуничижение. Оно начиналось словами: «Я приступаю к написанию этого послания к Вашему Величеству с трепетом и смирением, какое может испытывать только дочь, почитающая своего повелителя и отца», — а далее Мария раскаивалась во всех своих прегрешениях по отношению к отцу, «поскольку только сейчас на меня снизошло благоразумие». Она молила о прощении, без оговорок признаваясь, что «сожалеет и страдает, как только может сожалеть и страдать живое существо», о том, что перечила его воле. Она просила «отцовского милосердия». «Я никто, — писала она в конце (это ей, видимо, уже продиктовал Кромвель), — разве что только Ваше дитя и женщина, и душа моя принадлежит Господу. Но тело мое принадлежит Вашему Величеству, чтобы вы распоряжались им по своему усмотрению».

Немедленного ответа от короля Мария не получила и потому написала вновь, повторяя фразы, подсказанные Кромвелем. Там было полно выражений типа: «я смиренно простираюсь у Ваших ног», «Ваше покорнейшее и почтительнейшее дитя», а подписала его на этот раз она как «почтительнейшая и покорнейшая служанка Вашего Величества, а также дочь и прислужница». Передав письмо Кромвелю, Мария в отдельном письме, адресованном лично первому министру, выражала надежду, что ее не станут обвинять в совершении «проступков», которых она не совершала. «Унизив себя в этих письмах королю, насколько это возможно, — писала Мария Кромвелю, — я уже сделала даже больше, чем позволяет мне совесть. Но я не могу заставить себя признать новый „Акт о наследовании“ и никогда не признавала и не признаю незаконность брака моей матери и своего рождения, а также покушение на власть палы в Англии. Для меня лучше умереть, чем огорчить отца, и все же, скажу вам откровенно, как своему сердечному другу: отягощать свою совесть большей ношей я не могу себе позволить».

Этими экстатическими и одновременно туманными мольбами о прощении Мария давала королю свободу толковать ее право на наследование престола любым образом, который он предпочтет. В своих письмах она утверждала, «что ждет приказа, которому подчинится с удовольствием», и Генрих ре-шил проверить, так ли это, поручив нескольким советникам, а именно Норфолку, Суссексу и Роланду Ли, епископу Честерскому, добиться согласия Марии как раз по тем пунктам, по которым ее совесть не позволяла соглашаться. Король прекрасно знал, что Мария скорее всего воспротивится. Об этом свидетельствует хотя бы то письменное распоряжение, которое он вручил Норфолку перед тем, как герцог с остальными отправился в Хапсдон.

Документ начинался с констатации того факта, что Мария в течение нескольких лет, «как дикая зверушка», отказывалась подчиниться воле отца. Любой другой расправился бы с непокорной дочерью гораздо раньше, но король по своей снисходительности, милосердию и «благородное™ натуры» склонен воздержаться от недовольства, если она поклянется, что подчинится его законам и установлениям, в том числе касающимся его первого брака и главенства церкви. Данные Норфолку указания не оставляли места для компромисса. Марию следовало заставить выполнить все требования советников. Было там и еще кое-что. Дело в том, что Генрих, видимо, стоял на позициях римского закона, отрицающего интеллектуальную самодостаточность женщин, и потому, учитывая «тупоумие, свойственное ее полу», хотел, чтобы посланцы выяснили у Марии, кто побуждал ее все это время быть столь непокорной. Казалось просто немыслимым, чтобы ее сопротивление шло от внутреннего убеждения или из преданности матери. «Ее обязательно должен был кто-то вдохновлять и внушать смелость», иначе бы она никогда не решилась бросить ему вызов.

Вооруженные этими указаниями, советники явились в Хансдон, где Мария по-прежнему жила под присмотром леди Шелтои, и изложили дочери условия отца. В ответ она заявила (и в этом не было ничего нового), что согласна подчиниться воле отца во всем, что не оскорбляет ее веру и не наносит ущерба ее чести, а также чести матери. Советники пришли в ярость, поскольку боялись королевского гнева. Позиция Марии не вызывала у них ни жалости, ни сочувствия. Перед ними стояла уже не хрупкая девочка, а решительная двадцатилетняя женщина, своей неумолимой логикой и непоколебимой непокорностью больше чем когда-либо напоминающая мать. Перебивая друг друга, Норфолк и Суссекс кричали на нее и всячески оскорбляли. Первый заявил, что перед ним не королевская дочь, пусть даже незаконнорожденная, потому что такими упрямыми и своенравными королевские отпрыски быть не могут.

«Если бы вы были моей дочерью, — прохрипел он, — я бы забил вас до смерти. Я бы схватил вас и начал бить головой о степу снова и снова, пока она не раскололась бы и не стала похожа на мягкое печеное яблоко. И это было бы справедливо, потому что так поступил бы любой отец».

В том, что Норфолк способен на такое злодейство, сомнений не было. Спустя некоторое время после этого разговора он жесточайшим образом обошелся со своей женой, Елизаветой, которая осмелилась выразить недовольство его распутством и написала сб этом Кромвелю. «Он выбрал меня по любви, а не из-за приданого, — писала герцогиня Норфолк. — Мы женаты двадцать пять лет, и у нас пятеро детей. Я была мужу хорошей, добродетельной женой, в течение многих лет ревностно служила рядом с ним при дворе, многим ради него жертвовала, а он отплатил мне тем, что проиграл вдовью долю моего наследства и постоянно заводил любовниц. Теперь у него новая пассия, Бесс Холланд, и мне это не понравилось. , Тогда он прискакал ночью из королевского дворца, запер меня в комнате, забрав все одежды и украшения, и сказал, что оставит мне только маленькое содержание, на которое мне придется кормить в этой деревне не только себя, но еще и двадцать других душ. Когда я запротестовала, он приказал служанкам связать мне руки и ноги и держать связанной, пока я не соглашусь. Они связали меня так сильно, что с кончиков пальцев начала сочиться кровь, а потом сели мне па грудь, пока я не начала плевать кровью. А супруг мой, глядя на все эти непотребства, сидел и посмеивался. С тех пор я страдаю многими болезнями и нуждаюсь в лечении, а жить на милостыню, какую мне предложил герцог, невозможно». Эта отвратительная история — впрочем, в те времена отнюдь не редкая — весьма красноречиво свидетельствует, какой реальной опасности подвергалась Мария.

Три советника вместе с леди Шелтон изливали на Марию поток угроз, пока не выдохлись. Было очевидно, что она не уступит. Тогда посланники короля покинули Хансдон, строго наказав леди Шелтон не позволять Марии ни с кем встречаться и наблюдать день и ночь, чтобы та жила в страхе неминуемого наказания.

Когда они вернулись во дворец и доложили королю, что Мария непреклонна, как и прежде, тот сильно разгневался.

Теперь он уже не сомневался, что рядом с ней действует группа заговорщиков. Они используют Марию, чтобы сорвать все его планы и дискредитировать новый «Акт о наследовании». Генрих начал с того, что убрал из Совета Эксетера и Фитцуиль-яма, затем лично побеседовал со многими придворными дамами, а леди Шелтоп — как главную надзирательницу Марии — вообще приказал заточить в Тауэр и допросить с пристрастием. Несчастный Кромвель провел в страхе целую неделю. Позднее он признался Шашои, что «уже считал себя покойником», потому что в свое время убеждал Генриха, что Мария стала совсем покорной.

Поскольку никакого заговора раскрыть не удалось, Генрих, видимо, решил осудить дочь за предательство интересов державы. При этом «старания и молитвы» Джейн в защиту несчастной Марии были «грубо отвергнуты». Король предписал судьям провести официальное расследование, признать ее виновной и осудить, причем заочно, как не явившуюся в суд. По свидетельству Шашои, король сказал, что, как только суд вынесет решение, «понесет наказание не только Мария, но и Эксетер, Кромвель и многие другие».

Кажется, единственное, что тогда спасло Марию, — это порядочность королевских судей. В случае неудачи им тоже грозили тяжкие кары, но они все равно не захотели обагрить свои руки ее кровью. Чтобы оттянуть время, судьи предложили ей вначале подписать официальное согласие, где были изложены все требования короля. Судебное расследование должно было начаться после того, как Мария откажется подписать этот документ, получивший название «Заявление леди Марии». Вскоре «Заявление» было соответствующим образом составлено и отослано в Хансдоп. В нем подтверждалось, что Екатерина и Генрих никогда не состояли в законном браке, что их дочь — незаконнорожденная и что «претендующий на власть» епископ из Рима никогда в Англии никаких законных прав не имел. В конце же Мария просила короля простить ее за упрямство и непокорность и объявляла, что, подписывая теперь это признание «с чистым сердцем», сама себя «осуждает и порицает».

Верные люди предупредили Марию, что «Заявление» предоставляет ей последний шанс спасти жизнь. Затем она получила длинное письмо от Кромвеля, лицемерное и неискреннее, в котором он ясно давал понять, что теперь не питает к Марии никакой симпатии и, если она не подпишет документ, и пальцем не пошевелит, чтобы ей помочь в будущем. Он повторил все обвинения королевских советников, добавив, что Мария уже давно заслуживает примерного наказания. Кромвель возмущен непослушанием дочери короля и озадачен ее непоследовательностью. Она писала королю униженные письма, частично под его диктовку, — и одновременно отказывается уступить ему в такой малости! Единственным удовлетворительным объяснением было то, что либо кто-то ее направляет, либо она, как и все женщины, страдает порочным упрямством. «Мне кажется, вы самая не поддающаяся убеждениям женщина, какая только существует в мире», — писал Кромвель, добавив, что таким неблагодарным особам нет места в христианском обществе.

Письмо Кромвеля показывает, что он так и не разобрался в характере Марии. Король Генрих, члены его Тайного совета, первый министр Кромвель — все они не могли поверить, что у Марии наряду с такой малопонятной субстанцией, как совесть, могут быть также и прочные убеждения. Кромвель был не в состоянии постигнуть, что Марию разрывают два сильнейших чувства. С одной стороны, она действительно искренне любила отца и жаждала подчиниться его воле, а с другой — столь же горячо верила в. правоту дела покойной матери и прежнего религиозного порядка. И эта вера поддерживала ее, как ничто другое. Отказаться от нее означало бы предать свою душу. Кромвель считал невероятным, что двадцатилетняя девушка может оказаться способной на такие всеобъемлющие чувства. Правда, если бы он даже это и понял, все равно не стал бы этим чувствам симпатизировать. Женщины должны делать то, что им говорят, а не размышлять и взвешивать каждое распоряжение. Поведение Марии нарушает естественный порядод, заведенный в мире с древнейших времен. Очень странно, что Кромвель, который был таким верным приверженцем Екатерины, так и не разглядел в характере Марии сходства с матерью и не восхитился этим. Правда, ради Екатерины он тоже не стал рисковать своей головой, он даже никаких заметных усилий помочь ей никогда не делал.

Таков был Кромвель. Поведение Марии его возмутило. Он так и не дал себе труда поразмышлять, каким способом можно было бы ей помочь. Это сделал посол императора «Свя-щенной Римской империи» Шапюи, он один понял весь трагизм ее положения. На этот раз Марии придется выбирать либо она выполнит требования короля, либо погибнет. И Шапюи передал Марии письменный протест, чтобы она под писала его вместе с «Заявлением», объясняя, что в глазах Бога первое (протест) отрицает второе («Заявление»), а ста ло быть, ее совесть будет чиста. Посол также учитывал, что эти доводы могут показаться Марии не совсем убедительны ми и она может не покориться. Для того чтобы ее убедить следовало обратиться к более высокой логике. И вот, мобилизовав всю свою дипломатическую эрудицию, свое умение воздействовать на умы, преисполненный желанием во что бы то ни стало спасти Марию, Шапюи нашел ключевой аргумент, с помощью которого ему удалось склонить ее к уступкам.

Он воззвал к ее представлению о собственной судьбе, к тому предназначению, которое Мария хотела выполнить, ре шаясь на побег, вместо того чтобы следовать примеру матери и стать пассивной мученицей.

«Если вы уступите сейчас, — говорил ей Шапюи, — то всего лишь спасете свою жизнь, которая нужна даже не вам, а Англии. Поймите, вы — надежда страны. Подлинную веру здесь можете восстановить только вы одна. Но для этого нужно подписать небольшой документ, который на самом деле уже не имеет никакого значения. Особенно перед теми великими деяниями, какие предстоит совершить вам в будущем».

Разумеется, Шапюи фантазировал. В те времена мало кто верил, что у Марии есть какие-то шансы взойти па англий ский престол. Во-первых, она женщина, во-вторых, ее права наследования совершенно не определены, а в-третьих, у Джейн могут родиться дети. И хотя Мария осознавала это так же ясно, как и все остальные, ее все равно не оставляла уверен иость, что если ей до сих пор удалось выжить, то это не случайно. Значит, предстоит выполнить какую-то важную миссию, которую Шапюи теперь для нее прояснил и дал ей понять, что для выполнения этой миссии необходимо использовать все возможные средства. То есть спасаться.

Уговоры посла подействовали. Мария подписала «Заявление», не читая. Вместе с письменным протестом. Впоследствии это позволило ей заявить, что она не знала о содержании подписываемого документа, а, положившись на Божью волю, сосредоточилась только па протесте.