2. Эхо грозы 1812 года.

2. Эхо грозы 1812 года.

1812 год вознес подлинных героев: «Война упорная требовала людей отважных и решительных, тяжкая трудами — людей, исполненных доброй воли», — писал А.П. Ермолов — едва ли не самый квалифицированный из русских полководцев того времени и сам храбрейший человек.

М.Б. Барклай-де-Толли, Л.Л. Беннигсен и М.И. Голенищев-Кутузов, культ которого был раздут Л.Н. Толстым и подхвачен советскими патриотами, были отличными профессионалами, но немногим более того. Величайшим из героев молва заслуженно признала П.И. Багратиона. «Неустрашим в сражении, равнодушен к опасности. Не всегда предприимчив, приступая к делу; решителен в продолжении его. Неутомим в трудах. /…/ Суворов остановил на нем свое внимание, проник в него, отличил, возвысил! Современники князя Багратиона, исключая одного Милорадовича, не были ему опасными», — писал тот же Ермолов, ревниво отмечавший недостатки и преимущества коллег.

Багратиона, которого и Наполеон считал способнейшим полководцем, подстерегла смертельная рана при Бородине.

Михаил Андреевич Милорадович, заслуживший в 1813 году графский титул и ставший рекордсменом по числу награждений боевыми орденами России и Европы, остался вне конкуренции в рядах российских военных героев. Он происходил из знатного сербского рода; предки его бежали в Россию при Петре I — после очередного восстания против турок в Герцеговине, жестоко подавленного.

Милорадович казался настоящим сверхчеловеком, обладал совершенно индивидуальной моралью и никому не считал себя подотчетным. Возможно, он придерживался и нестандартной сексуальной ориентации (свидетельства об этом — ниже); никогда, во всяком случае, не был женат. Если по храбрости он не уступал никому из известных полководцев, то по удаче ему не было равных: сквозь все битвы он прошел без единой царапины, хотя не раз возглавлял штыковые атаки!.. Мастерство и твердость его командования были таковы, что лишь единожды в жизни он утратил управление войсками на поле боя. Это случилось в 1805 году — настолько ужасен был удар Наполеона при Аустерлице! Тогда же, кстати, психологически сломался и Кутузов, но с гораздо тяжелейшими последствиями, до конца жизни так и не сумев восстановить прежнюю уверенность и решительность.

Воином-поэтом назвал Милорадовича А.И. Герцен, часто видевший его в детстве среди друзей своего отца и премного наслышанный о нем. Восхищение Милорадовичем сквозит в каждом из скупых слов, написанных о нем Герценом. Увы, Герцен, посвятивший всю жизнь созданию кумиров из совершеннейших ничтожеств, не мог по понятным партийным соображениям избрать Милорадовича в свои герои. Фронтон его «Полярной звезды» украшался профилями пятерых казненных декабристов — в том числе убийцы Милорадовича П.Г. Каховского. Последний был явно неполноценной личностью, а собственную военную карьеру загубил мелкой кражей, как, кстати, и еще более великий революционер — друг Герцена М.А. Бакунин.

В 1812 году с Бородинского сражения Милорадович командовал сначала арьергардом, а затем авангардом русских войск, т. е. был почти в непрерывных схватках с французами. Ермолов написал Милорадовичу после одной из его отчаянных выходок в октябре 1812 года: «Надобно иметь запасную жизнь, чтоб быть везде с вашим превосходительством

И тот же Ермолов так характеризовал его в своих записках: «Генерал Милорадович, человек при дворе ловкий». Среди иллюстраций на эту тему Ермолов привел рассказ самого Милорадовича о кампании 1806 года против турок: «Я, узнавши о движении неприятеля, пошел навстречу; по слухам был он в числе 16000 человек; я написал в реляции, что разбил 12000, а их в самом деле было турок не более четырех тысяч человек» — но, так или иначе, Бухарест был тогда взят! Пересказ эпизода Ермолов завершил собственным комментарием: «Предприимчивость его в сем случае делает ему много чести

А.И. Солженицын, восставший в «Августе четырнадцатого» против толстовского Кутузова, который якобы считал, что военное дело все равно идет независимо, так, как должно идти, не совпадая с тем, что придумывают люди; что есть неизбежный ход событий и лучший полководец тот, кто отрекается от участия в этих событиях, справедливо заметил: «Упустил и Лев Толстой, что при отказе от распоряжений тем пуще должен уметь военачальник писать правильные донесения». Со своей стороны подчеркнем, что Милорадович был как раз из тех немногих, что никогда не отказываются от распоряжений и одновременно великолепно расписывают их в донесениях!

Интересено повествование Ермолова, записанное в 1807 году, о том, как Милорадович едва не избежал катастрофы еще накануне Аустерлица; Ермолов, тогда подполковник, сам был свидетелем происшедшего. Милорадович командовал отдельной бригадой, в тяжелейших боях прикрывавшей отступление русской армии. Внезапно к нему обратился француз-парламентер со странным предложением — убрать передовые посты, обязуясь со своей стороны в течение дня не предпринимать ничего против отступающих. «Милорадович, исполненный мечтаниями о рыцарских блаженных временах, /…/ не дерзнул оскорбить рыцаря недоверием к словам его, и, как должно, не спросив его о имени, приказал снять посты». Неприятель немедленно постарался выдвинуться на господствующие фланговые позиции, и бригада оказалась в мешке. Самое существенное в изложении — свидетельство о том, как сразу после открытия обмана Милорадович пусть совсем ненадолго, но весьма основательно потерял голову. Только наступившая ночь спасла русских от неминуемого разгрома. Но за эти два или три часа Милорадович полностью пришел в себя. После полуночи, имитировав огнями остающийся бивак, Милорадович вывел войска из ловушки. Вкупе с Аустерлицким боем это создает впечатление, что Милорадович был все-таки не стопроцентный супермен, но великий воин, не лишенный минутных человеческих слабостей. Свой рассказ хладнокровный Ермолов завершил сомнением-пожеланием: «не знаю, воспользуется ли рыцарь благосклонного счастия вразумительных уроков».

С этим эпизодом отчасти перекликаются истории о совместных чаепитиях Милорадовича с другим таким же героем, маршалом Мюратом, в паузах между боями 1812 года. «Третьего подобного не было в армиях!» — характеризовал их обоих Ермолов.

Кстати, курьезы последнего рода принято толковать, как примеры бесшабашности Милорадовича. Однако, учитывая гораздо большую политическую тонкость, каковой обладал Милорадович по сравнению со сложившимся о нем стереотипным мнением, этому фрагменту 1812 года (не 1805!), возможно, следует придавать совершенно иное значение — а именно тайного зондажа взаимных намерений сторон, ввязавшихся в борьбу заведомо более серьезных масштабов, нежели предполагалось заранее. Можно не сомневаться, что если бы была возможность усилить дипломатическим путем позиции русских, то Милорадович ее не упустил. Но в 1812 году договариваться с французами было не о чем. Впрочем, подобные ответвления несколько уводят нас от основного русла повествования…

Победа 1812 года перевернула все российские и европейские реалии.

Спустя четверть века один из доморощенных экономистов и публицистов, Р.М. Зотов, писал: «1812-й год подобно сильной грозе очистил Русский воздух, зараженный унизительным пристрастием ко всему иностранному. С тех пор Россия, спасшая Европу, имела полное право гордиться собственною национальностью, — а теперь, вот уже близ 25-ти лет, как чувство народной гордости быстро развивает самобытный тип Русского народа».

Начало истерической патриотической пропаганде положили «Письма» И.М. Муравьева-Апостола (отца знаменитых братьев-декабристов), написанные еще во время наполеоновской оккупации Москвы. Затем эстафету подхватили «Письма русского офицера», автором которых был будущий непосредственный участник заговора Ф.Н. Глинка — адъютант Милорадовича, написавший в новогоднюю ночь 1813 года знаменательные строки: «Русский, спаситель земли своей, пожал лавры на снегах ее и развернул знамена свои на чужих пределах. Изумленная Европа, слезами и трауром покрытая, взирая на небо, невольно восклицает: „Велик Бог земли русския, велик Государь и народ ее!“». Обе агитки публиковались и снискали признание в 1813 году.

Идеологический поворот был радикальным: от культа европейской цивилизации, насаждаемого преемниками Петра I, к восхвалению самостоятельности и самобытности России.

Этот замечательный тезис был сразу подхвачен в правительственных кругах и использован в дискуссиях вполне практического свойства. Пионером стал граф В.П. Кочубей, заявивший в 1815 году, что у России — свой путь, а развитие промышленности ей противопоказанно. Он ратовал, например, за понижение таможенных пошлин, защищающих отечественную промышленность, но одновременно (в силу ответных таможенных мер, принимаемых зарубежными правительствами) препятствующих развитию сельскохозяйственного экспорта — весомой статьи помещичьих доходов.

Тут же восхищение российской самобытностью было распространено на восхваление существующих крепостнических порядков. Чисто охранительные настроения, и без того господствовавшие в помещичьей среде, были значительно усилены победой, достигнутой над вторгшимся врагом.

Тон в пропагандистской кампании задал популярнейший печатный орган «Дух журналов». В 1817 году один из его авторов, скрывшийся за звучным псевдонимом «Русский дворянин Правдин» (от него так и веет Аракчеевым!), прямо ссылался на поддержку крепостничества самими крепостными: «ясным доказательством тому служит 1812 год, когда они не только отвергли коварные обольщения врага общего спокойствием при вторжении его в наше Отечество, но и вместе с помещиками своими устремились все на защиту домов своих и милой родины».

Что касается коварных обольщений врага, то Наполеон действительно тщетно пытался вызвать народное восстание в России, выпустив в 1812 году манифест об отмене крепостного права. Вот тут-то и сказалась завидная предусмотрительность властей о пресечении народного образования: при подавляющем преобладании неграмотных правительственные распоряжения доходили до населения исключительно путем зачтения их священниками в церквях. Зачтенный манифест становился важным и волнующим проявлением живой, хотя и односторонней связи Царя, Богом установленного, с каждым из его православных подданных.

В данном же случае попы проявили подлинный патриотизм и не стали читать наполеоновский манифест. Наполеоновская провокационная агитация, таким образом, просто не добралась до русских мужиков, и Наполеон лишился гораздо более действенного оружия, чем его полководческий гений и сила штыков и артиллерии: во всей Европе (в том числе — в Польше) он обезоруживал противника, отменяя существовавшее там не рабство, а обыкновенное крепостное право.

Что же касается судьбы вторгшейся французской армии, то как еще должны были мужики и бабы относиться к оккупантам-грабителям?.. По той же причине французы не получили даже необходимой им помощи польских помещиков, в принципе поддерживающих Наполеона, обещавшего им национальную независимость.

Так и получилось, что всеобщий патриотизм, захватив все слои населения, стал как бы признанием справедливости существующего строя всем российским народом.

Вам это не напоминает 1941–1945 и последующие годы?..

В том же 1817 году другой анонимный корреспондент «Духа журналов» так писал из путешествия по Рейнской области: «О несчастное слово вольность!.. Здешние мужики все вольны! — вольны, как птицы небесные, но так же, как сии бесприютны и беззащитны погибают от голода и холода. Как бы они были щастливы, если бы закон поставил их в неразрывной связи с землею и помещиками! По крайней мере они были бы уверены, что не пропадут с голоду, и не пойдут скитаться по миру с нищенскою сумою; были бы уверены, что Господа их или помещики стали бы беречь их и защищать от обид, как свою собственность, хотя ради своей выгоды. Но теперь они свободны! — и только пользуются сею свободою на то, чтоб оставя свое Отечество, бежать за моря, искать себе пропитания.

Но что я говорю об Отечестве?.. Где у них Отечество? что привязывает их к родимой стороне? и могут ли такие люди пламенеть любовию к Отечеству? Его нет у них! /…/

Было время, когда состояние крепостных людей в России почиталось от иностранцев рабским и самым жалостным. Теперь они узнали свое заблуждение»!

Уже цитированный Правдин, в частности, разъяснял, что в России имеется даже бесплатное медицинское обслуживание, начисто отсутствующее на Западе: «ежели к нещастию кто в семье опасно занеможет, то не долго до разорения, ибо докторов и аптекарей много в тех местах; жить всем хочется, и они никак не допустят богатого мужика умереть без их помощи; не так как наш крестьянин, который умирает просто без дальних затей, хотя бы и не по правилам Медицины, ежели доброму его помещику не удалось вылечить его какими-нибудь простыми средствами и безденежно; там же ничего даром! /…/ все сношения их между собою основаны единственно на деньгах».

Совершенной иной реакция на происшедшие события оказалась у их главного героя — императора Александра I. От триумфа побед (тем более, что в 1813–1814 гг. он сам проявил себя как незаурядный полководец) у него вскружилась голова. «12 лет я слыл в Европе посредственным человеком; посмотрим, что они заговорят теперь», — сказал он Ермолову при вступлении в Париж в 1814 году. Царь действительно оказался не только вождем победоносного российского воинства, но и вершителем послевоенных порядков в Европе.

Подобно тому, как современная Германия ведет свою политическую родословную не с гитлеризма, а с оккупационного режима, установленного в 1945 году, так и демократическая Франция ХIХ-ХХ веков началась не с Великой Французской революции или Наполеона, а с иноземной оккупации 1814–1815 годов. Этот факт не получил должной оценки в России в силу влияния культа революций, созданного русской интеллигенцией еще в ХIХ веке.

В 1944 году Г.П.Федотов справедливо отметил: «Трудно понять, каким образом Великая французская революция могла считаться колыбелью свободы. Так думают люди, для которых ярлыки и лозунги важнее подлинных исторических явлений. Верно то, что революция шла под великим лозунгом свободы, равенства и братства, но верно и то, что в истории Франции не было эпохи, когда эти начала предавались бы так жестоко, как за четверть века революционной эпохи. Эти лозунги, или воплощенные в них идеи, были, конечно, созданием не революции, а ХVIII века. Созданием революции была централизованная Империя. /…/ Грандиозное, административно-совершенное здание Империи закрепило все положительные „завоевания“ революции, раздавив всю ее идеологию. Империя Наполеона не есть ни реакция против революции, ни ее несчастное извращение, но логически необходимое завершение. Революция так радикально выполола мечту о свободе и даже потребности в ней, что никакая серьезная оппозиция не угрожала Империи. Она могла бы существовать хотя бы целое столетие, если бы ее не свергла иноземная интервенция.

Свободу Франции и Европы спасла Англия и спасла дважды: отстояв свой остров от Наполеона — единственный оазис свободы в Европе 1812, как и 1940 года — и подарив — вместе с императором Александром — конституционную хартию Франции 1814 года. Только с Реставрацией начинают всходить слабые ростки французской свободы: представительные учреждения, либеральная пресса, свободное слово парламентской оппозиции».

Остается только посожалеть, что в 1812 году потерпела поражение не Россия — пусть даже это и вызовет обвинения в антипатриотизме! Ведь в 1812 году Наполеон вовсе не угрожал самому существованию русского народа, как в 1941 году Гитлер, не говоря уже об отношении нацистов к поголовно истребляемым евреям и цыганам!

Основное, что Россия могла утратить в 1812 году — это крепостное право. Едва ли это привело бы Россию к худшей катастрофе, чем в 1917 году, а империя Наполеона вряд ли смогла и после победы просуществовать целое столетие — уж очень эфемерной и нежизнеспособной была система «континентальной блокады»!.. Но того, что было, не вернешь. Тем более не вернешь того, чего не было…

Но Александр I даровал свободу не только Франции. В основной части Польши, закрепленной под скипетром России, в 1815 году была введена конституция, едва ли ни самая либеральная в тогдашней Европе — тенденция дальнейших преобразований становилась все более понятной.

Помимо прочего, у Александра возникла такая свобода рук для проведения государственных преобразований, какой не могло быть до 1812 года. Россия получила столь значительные субсидии и от союзников, признавших ее решающую роль в общей победе, и от восстановленного монархического правительства Франции, что это позволило временно залатать все прежние бреши в государственном бюджете.

Теперь, казалось бы, никто в России не посмеет противоречить царю-триумфатору — и можно браться за реформы.

Практические шаги Александра не замедлили себя ждать.

Все началось с «военных поселений», принципы которых сформулировали независимо друг от друга А.А. Аракчеев и Н.С. Мордвинов еще в 1809 году. Приверженцем идеи «военных поселений» стал и М.М. Сперанский.

Создавать их начали в 1810 году переводом некоторых армейских частей на хозяйственную деятельность. Это, как легко видеть, была новая попытка облегчить содержание армии в мирное время, которая, с одной стороны, воспроизводила оккупационную систему Петра I, а с другой — предвосхищала большевистские «трудовые армии» 1920–1921 годов.

По завершении Наполеоновских войн потребность в военных поселениях резко возросла, а причины были те же, что и у Петра I, и у большевиков: невозможность демобилизации излишних войск.

В 1812 году в армию было набрано около миллиона рекрутов и до трехсот тысяч ополченцев. В последующие два года мобилизация продолжилась. Несмотря на ужасающие потери, большинство благополучно вернулось в Россию — и притом с вполне определенными настроениями! Ведь не только офицеры, но и солдаты, наглядевшись на Европу, заразились духом свободолюбия.

Распускать такую орду по русским деревням было бы смертью для режима! Барклай-де-Толли, возражавший против военных поселений и предлагавший зачислять демобилизованных в «вольные хлебопашцы», явно недооценивал подобную перспективу. К тому же индивидуальное размещение по России и наделение землей такой массы людей, имевших где-то родину и родных — в том числе крепостных рабов, представлялось задачей неимоверной организационной и финансовой сложности.

Лишь частично применением излишнего армейского контингента стало завоевание Кавказа: формально оно длилось с 1817 по 1864 год, но, как известно, не завершилось по сей день.

Разумеется, требовалось радикальное решение проблемы, и, конечно, правительство остановилось на том же, что и его предшественники за век до того и преемники через век!

Кроме того, Александр I, искавший альтернативу помещичьим имениям, был не прочь поэкспериментировать: возникла очевидная тенденция обратить военные поселения в основу всей экономики России. Именно на таких путях Александр и попытался найти решение поставленной им задачи: создать мощную российскую экономику, основанную на крестьянском труде. Введением военных поселений Александр I нащупывал иные пути дальнейшего развития России.

Во главе военных поселений был поставлен Аракчеев, в 1812–1814 годы фактически игравший роль секретаря и делопроизводителя императора.

Аракчеев постарался внедрить в военных поселениях дисциплину, подобную той, что он установил в собственном имении — знаменитом Грузине, о котором сохранились интереснейшие рассказы очевидцев: «в обширном хозяйстве Грузина все было на учете: поголовье скота, хозяйственный инвентарь и даже отдельные вещи, находящиеся в доме. Каждая комната имела свой инвентарь, где было вписано все, что заключалось в этой комнате. Инвентарь этот висел на стене, и рукой самого графа было подписано: „Глазами гляди, а рукам воли не давай“

Нашим современникам, которые еще не забыли лозунги, украшавшие стены и заборы в коммунистическую эпоху, напомним, что учет и контроль — главное при социализме!

При этом, разумеется, в Грузине «всегда стояли кадки с рассолом, в котором мокли палки и прутья, приготовленные для расправы с крестьянами и дворовыми».

Увы, не все было подвластно Аракчееву. Герцен позже ядовито заметил: «Как ни старался, напр[имер], граф Аракчеев, чтоб на всех полосах у поселенцев рожь была одной вышины, цель не была достигнута».

Соратник Герцена Огарев не видел в военных поселениях вовсе ничего, кроме присущего Аракчееву стремления к беспредельной дисциплине: «Александр I, все более и более мучимый мыслью об убийстве отца, в котором был невинным участником, и мистицизмом, и недоверием к людям, решительно подпал под влияние /…/ Аракчеева /…/. Аракчеев мешал ему делать что-нибудь для освобождения России».

Несимпатичному графу Аракчееву современники и потомки отвели незавидную роль ответственного за все минусы политики Александра I — совсем как в анекдоте:

— Петька, кто взял Бастилию?

— Василий Иванович, сколько ж можно! Как кто что взял, так сразу — Петька!

Как раз упорное расширение военных поселений инициировалось отнюдь не Аракчеевым: хотя тот и стоял, как упоминалось, у истоков этой идеи, но вовсе не собирался придавать ей столь всеобъемлющий характер. Лишь убедившись в неколебимости желаний и стремлелий царя, «Аракчеев, твердо решив ни с кем более не делить своего первенствующего положения, всецело взял на себя дело военных поселений, которому он сам не сочувствовал, против которого первоначально пытался возражать», — отмечал историк начала ХХ века А.А.Кизеветтер, автор солидного исследования «Император Александр I и Аракчеев».

В своих стремлениях император следовал идеалу, заложенному Пугачевым и развитому впоследствии Лениным. Ведь и последний, как указывалось, собственными деяниями создал «разруху» и низвел Россию до положения крестьянской страны, управляемой диктаторским аппаратом. Разумеется, заранее Ленин вовсе не собирался по-пугачевски грабить российских крестьян, оставшихся единственными производителями жизненных припасов, а продумывал глубокомысленные варианты преобразования управления не только Россией, освобожденной от гнета капиталистов и помещиков, но и всем человечеством — вроде смехотворного отмирания государства при коммунизме!

Вот и Александр I, как и его отец, считал помещиков бесполезными паразитами — не на службе, конечно, куда и Павел, и Александр их усиленно зазывали (да и на кого им еще оставалось опираться в государственном управлении?!), а в деревенском хозяйствовании. Притом Александр вовсе не был сторонником свободного крестьянского труда, а вполне определенно склонялся к принудительной организации сельского хозяйства. По сути, он желал видеть себя в России единственным помещиком — не только из корысти и честолюбия, но и из государственных интересов, как он их понимал.

Печальная суть истории России в том, что этот общий «идеал», восходящий к оккупационной системе Петра I, на протяжении нескольких столетий оставался центром российской идеологической мысли, вокруг которого происходили и теоретические споры, и велась нешуточная политическая борьба.

Сознаемся, что вовсе не нами впервые отмечены параллели между революционерами других времен и Александром I с его ближайшими родственниками. Еще в 1834 году, беседуя с одним из братьев Александра, великим князем Михаилом Павловичем, А.С. Пушкин заявил: «Вы истинный член вашей семьи: все Романовы революционеры и уравнители» — а ведь Пушкин был одним из немногих, понимавших толк в русской истории!

Итак, на Россию обрушилось создание военных поселений. Дело было серьезным, и всполошились не только те, кого это непосредственно коснулось.

П.И.Пестель, С.П.Трубецкой и другие идеологи занялись теоретическим обоснованием неприемлемости «нового» пути. Возражения получились вполне грамотными и исчерпывающими.

Трубецкой обратил внимание на то, что военные поселения формируют совершенно новый социальный класс, который по самой своей сути может получить антидворянскую и вообще антинародную направленность: поселения составят «в государстве особую касту, которая, не имея с народом почти ничего общего, может сделаться орудием его угнетения», и, «составляя особую силу, которой ничто в государстве противостоять не может, сама будет в повиновении безусловном нескольких лиц или одного хитрого честолюбца» — суть намерений царя от него не ускользнула, да и в 1920 год он провидчески заглянул!

Еще более четкими оказались рассуждения Пестеля, мечтавшего об освобождении поместий от крепостных, сохранении земель в дворянских руках и создании фермерства на помещичьей земле. Они камня на камне не оставляют от идеи национализации сельского хозяйства:

«Фермеры живут /…/ на земле крупных помещиков, которым они выплачивают ренту и землю которых они обрабатывают на собственный капитал и по своему усмотрению. Фермеры являются капиталистами земледельческого класса. Система фермерства встречается только в странах, где среди земледельцев образовался класс капиталистов, как, например, в Англии, Голландии, Ломбардии и в некоторых провинциях Дании и Германии. /…/

Целью правительства должно быть последовательное освобождение класса земледельцев для того, чтобы между ними могли образоваться капиталисты, которые получили бы возможности стать фермерами. /…/

Самое трудное — это установить обязанности крестьянина по отношению к землевладельцу. Но все эти трудности — эти барщины, десятины, денежные уплаты — кончаются, когда имеются фермеры. Землевладелец знает только своего фермера, с которым он заключил контракт на ренту, а дело найма рабочих касается уже самого фермера.

Правительство может оказывать поддержку системе фермерства /…/.

Земледельцы составляют самый многочисленный класс. Их богатство, их благосостояние составляет большую часть национального богатства. /…/

Разница между рабом и свободным фермером велика. /…/

Мелкое хозяйство мало соответствует прогрессу земледелия, ибо дает малый доход, при котором невозможно производить значительные улучшения. /…/

Фермер тратит в течение некоторого времени почти весь доход на улучшения в надежде получить больший через несколько лет. Правительство не может вести таких расчетов. В управлении имениями оно преследует чисто финансовые цели; оно стремится исключительно к увеличению ежегодного дохода. Расходы не позволяют ему делать большие сбережения из чистой прибыли, поэтому правительство не в состоянии предпринимать крупных улучшений. /…/

Еще хуже — отдать землю крестьянам. Здесь речь идет /…/ о капитале и просвещении, а крестьяне не имеют ни того, ни другого. /…/

Англия может потерять свою торговлю и промышленность, но миллионы, которыми она утучнила свою землю средней плодородности, всегда у нее сохранятся, Англия всегда будет богатой страной».

Пестель правильно уловил идею Александра I о введении военных поселений: это и была та замена помещичьих хозяйств государственными имениями, о нежелательности каковой писал Пестель. При этом действительно образовывалось нечто вроде государственных имений, состоящих из солдат и их командования, переведенных на хозяйственную деятельность, и государственных крестьян прилегающих местностей, тоже обращенных (вместе с чадами и домочадцами) в военных поселенцев.

При успехах этого начинания (каковые так и не возникли) подобную судьбу Александр I готовил и для всей России; если бы так произошло, то этим он заведомо переплюнул бы всех коммунистов ХХ столетия! Но не тут-то было: восстания военных поселенцев не заставили переменить судьбу уже обращенных в коммунизм, но спасли тогда от подобной перспективы всю остальную Россию!

Полное бесправие поселенцев и прочие практические порядки этих учреждений позволяют нам отнестись к данному начинанию, как к достойному прообразу ГУЛАГа. Но Пестель справедливо указывал не на моральную сторону этого дела, а на его экономическую бесперспективность.

Пестель заглянул и на двести лет вперед. Англия, утратив прежние позиции в промышленности и торговле, кормит себя зато успешно собственной фермерской продукцией.

И предупреждения Пестеля к своей родине вполне оправдались: и раздел земли между крестьянами, и все последующие попытки государства «поднять сельское хозяйство» ни к чему хорошему не привели и привести не могли!

Неповоротливость и беспомощность общегосударственного хозяйства по сравнению с фермерской инициативой были предвидены Пестелем весьма убедительно.

К сожалению, коммунисты — к собственному их несчастью и к еще большему несчастью народов Советского Союза — не удосужились ознакомиться с творческим наследием Пестеля и усвоить его. Пропала даже гениально разработанная идея окончательного решения еврейского вопроса. Считая евреев совершенно бесполезной нацией, Пестель предлагал их собрать всех вместе, вооружить и отправить в поход на отвоевание Палестины. Поскольку турки, несомненно, воспротивятся этому, а евреи сами с турками не справятся, то, естественно, в помощь евреям следует отрядить всю русскую армию. Не правда ли, очень мило?

Не был знаком с этой идеей Сталин или все же не решился полностью ею воспользоваться, но воссоздание Израиля произошло несколько по иному сюжету.

Идеалом дворян, включая большинство декабристов, и прежде всего — П.И. Пестеля, были английские помещики, сгонявшие крестьян с земли и организующие на ней образцовые хозяйства фермеров-арендаторов. Лишь в последнем варианте проекта конституции декабриста Н.М. Муравьева принципиально признавалась желательность сохранения усадебной земли при крестьянских дворах. То же считал необходимым и Н.И. Тургенев, но не видел способов практического разрешения этой задачи!

Две попытки членов тайного общества практически реализовать собственные прогрессивные идеалы также свелись к намерению дать крестьянам личную свободу и вовсе изгнать их с занимаемой ими земли. Как видим, декабристов совсем не смущало обращение русских крестьян в рейнских мужиков, перспектива которого не без оснований волновала авторов «Духа журналов».

Первую из них попытался осуществить летом 1819 года И.Д. Якушкин. Он предложил крестьянам получить вольную и убираться на все четыре стороны. Предложение, почему-то, успеха не имело. Тогда Якушкин решил осуществить это мероприятие в одностороннем порядке — насильственным образом. Но дело уперлось в сопротивление властей: сам глава Хозяйственного Департамента Министерства внутренних дел С.С. Джунковский (дед одного из влиятельнейших российских политиков начала ХХ века) разъяснил Якушкину противозаконность его намерений — со ссылкой на закон от 14 декабря 1807 года!

Любопытно, что Джунковский, как следует из его собственной публикации 1804 года, тоже был принципиальным противником крепостничества! Что же касается Якушкина, то незадачливый заговорщик и террорист завершил описание данного эпизода сожалением, что российские крестьяне еще не доросли до понимания блага свободы!..

Вторую попытку предпринял М.С. Лунин в 1826 году — накануне суда над декабристами, когда всем подсудимым, в предвидении смертного приговора (к счастию, не сбывшемуся в отношении абсолютного большинства обвиняемых), было предложено написать завещания. В своем завещании Лунин отпускал крепостных на волю, оставляя землю своим законным наследникам-родственникам; этот демарш также немедленно был предотвращен властями как противозаконный.

Чисто умозрительно, идеи декабристов действительно были весьма прогрессивны — ну что бы им выступить с этими предложениями хотя бы лет на сто раньше! Но почти целый век интенсивного роста численности сельского населения сделал эти идеи утопией, попытка воплощения которой пролила бы море крови, ибо лишение русских крестьян земли тогда, когда ее и так-то на всех уже не хватало, вызвала бы вполне понятное их отношение, и избежать новой гражданской войны было бы невозможно.

Общеупотребительная версия о том, что тайные общества в России стали выражением вольнолюбивого духа, почерпнутого офицерством в результате знакомства с европейскими порядками во время походов 1813–1815 годов, достаточно справедлива. Поначалу кружки не преследовали конкретных политических целей — людям просто было приятно собираться и свободно болтать на любые темы. Для героев ушедшей войны требовалось, кроме всего прочего, и какое-то подобие дела, способное утолить темперамент, сорванный с тормозов постоянным нервным перенапряжением предыдущих лет.

Психологические проблемы перехода от войны к миру — это вечные проблемы всех времен и народов. Основой возникавшего сотрудничества были отчасти близкие родственные связи, отчасти — боевая дружба, а новые знакомства легко находились в среде, где по европейскому примеру криком моды стали масонские ложи, в которых и вызревали первоначальные семена свободомыслия.

Не один П.И. Пестель, например, задумался над решением еврейского вопроса. Основатели в 1814 году первого тайного общества в России, «Ордена русских рыцарей», М.Ф. Орлов и М.А. Дмитриев-Мамонов пришли к идее насильственного обращения по крайней мере половины евреев в христиан и распределения их по малонаселенным краям России — вполне определенный прообраз Биробиджана.

Но деятельность императора обратила ход мыслей вольнодумцев в ином направлении.

Польше, как упоминалось, была дана конституция, и встал вопрос о том, чтобы наделить подобным благодеянием и Россию — это не могло не радовать дворян. Но одновременно и небезосновательно росли слухи и о наступлении царя на крепостное право.

Лишь немногие из виднейших дворян попытались внести в это дело собственную инициативу: в 1816 году проекты ликвидации крепостного права были независимо друг от друга представлены Н.С. Мордвиновым и П.Д. Киселевым. Появлялись и другие публикации на ту же тему, отчасти вызванные еще конкурсной задачей Вольного Экономического Общества 1812 года.

В 1816–1819 годы развернулась обещанная аграрная реформа в Прибалтийских провинциях. По времени и по духу она перекликалась с аналогичными реформами в Пруссии и других государствах Центральной Европы; реформа ориентировалась на интересы крупных земельных собственников, но обеспечивались и права низших слоев.

В ответ 9 февраля 1816 года гвардейские офицеры Никита Михайлович Муравьев, князь Сергей Трубецкой, Павел Пестель и Сергей Шипов образовали новое тайное общество под многозначительным названием — «Союз спасения». Вскоре к ним присоединились и другие персонажи — Александр Николаевич Муравьев, выдвинувшийся тогда среди них на первую роль, братья Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Якушкин, Лунин, Глинка и т. д. К концу 1817 года число участников тайного общества дошло аж до трех десятков человек!

Лунин первым затеял цареубийственные разговоры — еще в конце 1816 года. Не случайно и Пестель зачастил в имение опального П.А. Палена — оба великих конспиратора, старый и молодой, явно были довольны взаимным общениием!

В годы, последовавшие за Наполеоновскими войнами, Александр I пытался поддерживать боеспособность гвардии, отправляя ее в походы по российской территории; позднее эта практика сократилась в связи с очевидной нехваткой средств.

Летом 1817 года Гвардейский корпус был направлен в Москву, где и пробыл до весны 1818 года. Ядро заговорщиков-гвардейцев попало, таким образом, в старую столицу, где местное дворянство, испытавшее значительные финансовые невзгоды в связи с пожаром 1812 года и прочими военными бедствиями, было особенно резко настроено по отношению к эмансипаторским потугам царя.

Мало того, на пути из Петербурга гвардия проследовала через местности, где в Новгородской губернии как раз происходило создание военных поселений. При этом в поселенцев обращали не только солдат, но и государственных крестьян тех селений, которые брались за основу новых хозяйств. Военной дисциплине подчиняли не одних хлебопашцев, но и все их семейства — с женщинами и детьми. Стон стоял всеобщий.

К проезжавшему начальству селяне валились в ноги толпами, прося избавить от жуткой участи. Явочным порядком посылались делегации в столицу и к цесаревичу Константину Павловичу. Но все было тщетно. Известна реакция Александра I: военные поселения будут «хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова».

До трупов дело тогда не дошло, но и народное возмущение, и угрозы царя были вполне серьезны: когда в июле-августе 1819 года возникло прямое неповиновение в Чугуевских военных поселениях на Украине, то оно было подавлено жесточайшим образом.

По Москве в 1817 году ходила «самиздатом» рукопись В.Н. Каразина. Этот известный публицист, вступавший в конфликты еще с Павлом I, в первые годы правления Александра был деятельным помощником молодого царя — стал, в частности, инициатором и создателем Харьковского университета. Позднее Каразин надоел Александру бесцеремонностью в подаче советов, и утратил статус доверенного сотрудника. Теперь он встал на защиту крепостного права — совершенно в стиле популярного в то время «Духа журналов».

Александр Муравьев разобрал рукопись Каразина, взвесил все за и против, и подал свои соображения царю — через П.М. Волконского. Прочитав, Александр I вынес вердикт: «Дурак! Не в свое дело вмешался!» Кстати, едва ли это было приятно и Волконскому!

А.Н. Муравьева же публично подвергли аресту — вскоре, впрочем, без последствий отмененному. Царь вполне ясно продемонстрировал, что не намерен допускать дискуссий о преобразовании России.

Заговорщики, в свою очередь, поняли, что в их советах не нуждаются — и пришли к обоснованным выводам. Александр Муравьев к политике заметно охладел, чего нельзя сказать о многих других.

Остававшийся в Петербурге член Общества князь С.П. Трубецкой — неутомимый интриган и провокатор — прислал из столицы письмо к единомышленникам в Москву, живописуя пристрастия императора к полякам и якобы имевшееся намерение последнего отдать во власть Польши западные провинции России — для распространения на них польских порядков. В Польше же крепостное право, напоминаем, было уничтожено Наполеоном в 1807 году и позже не восстанавливалось.

Именно как реакция на это письмо в руководящем ядре «Союза спасения» вроде бы всерьез возникло намерение к цареубийству. Решили даже бросить жребий — кого принести в жертву, но тут Якушкин принял почин на себя. Все советские историки тщательно обходили мотивацию этого героического стремления (в лучшем случае упоминался только общеизвестный факт, что Якушкин пребывал в тот момент в слишком возбужденном состоянии, вызванном его личными романтическими проблемами), а ведь она весьма прозрачна. Якушкин, только что вышедший в отставку двадцатичетырехлетний гвардейский капитан, был смоленским помещиком и, следовательно, мог стать жертвой предполагаемой реформы, если бы ее действительно стали проводить.

Ближайшие соратники Якушкина — М.А. Фонвизин и С.И. Муравьев-Апостол — сначала поддержали его, а затем, немного поразмыслив, принялись отговаривать. Муравьев-Апостол составил даже письменное возражение, обоснованно заявив, что тайное общество в сложившихся условиях никак не сможет воспользоваться удачным результатом покушения. Срочно вызванный ими в Москву Трубецкой ничем не мог обосновать справедливость распущенного им слуха. Якушкин обиделся и на пару лет отошел от заговорщицкой деятельности.

Сами же лидеры Тайного общества, обеспокоенные проникновением слуха о намерении цареубийства в публику, совершили классический масонский трюк: объявили Общество распущенным и создали новое — «Союз благоденствия», куда собрали наиболее надежных из прежних заговорщиков. Этому акту предшествовало чрезвычайно важное событие.

15/27 марта 1818 года в знаменитой Варшавской речи царь обещал России конституцию и притом позволил себе прямо высказаться против крепостного права.

Сразу после Варшавской речи царь отдал указания подготовить детальную проработку этого вопроса своим ближайшим помощникам — фактическому главе правительства графу А.А. Аракчееву и будущему министру финансов Е.Ф. Канкрину. Оба последних не были энтузиастами крестьянской эмансипации, но добросовестно справились с поставленной задачей.

Аракчеев посчитал необходимым государственное посредничество для проведения выкупа. По его плану помещики освобождались бы от долгов казне и сохраняли значительную часть земельной собственности, а крестьяне приобретали свободу и получали нищенский земельный надел — по две десятины на семейство, за который были бы обязаны погашать прежние долги помещиков государству. Почти так и осуществилось через полвека — после 1861 года!

Канкрин же сделал упор на продолжительности и постепенности выкупной операции — это тоже в известной степени предвосхитило ход крестьянской реформы Александра II.

Слух о поручении, данном Аракчееву, стимулировал публикацию и иных проектов раскрепощения (А.Ф. Малиновский, Н.В. Зубов и др.); о некоторых нам еще придется упомянуть — в достаточно странном контексте.

Одновременно прежнему соратнику царя Н.Н. Новосильцеву было поручено составить проект российской конституции. Текст «Уставной грамоты» Новосильцева (соавторами были П.А. Вяземский и француз Дешамп) получил в последующие годы значительное распространение.

Николай I, которому террористические замыслы Якушкина стали известны только в 1826 году, высказал предположение, что угнетенное состояние духа Александра, наблюдавшееся не одним Николаем, было следствием сведений об этом, дошедших до царя, заезжавшего после Варшавы в Москву в 1818 году. Согласимся, что это вполне возможно, но укажем, что поводы радоваться у царя должны были исчезать по мере того, как до него доходила реакция на Варшавскую речь и на его последующие выступления.

С.П. Трубецкой писал: из Варшавы государь «выехал не прямо в Москву, но чрез западные губернии и Малороссию. Кажется, что цель этой поездки была приготовить мысли жителей этих губерний к свободе крестьян. /…/ В речи своей к малороссийским дворянам государь объявил о своем намерении, но в сердцах их не нашел сочувствия. Сопротивление изъявилось в ответных речах губернского предводителя полтавского Широкова и черниговского. Это кажется поколебало твердость государя, ибо в Москве он удержался от выражения своей мысли касательно этого предмета. /…/ он хотел от дворянства единственно повиновения своей воле, а не содействия».

Варшавская речь озадачила даже наиболее деятельных из соратников Александра: А.П. Ермолов, А.А. Закревский, П.Д. Киселев, И.Ф. Паскевич, Ф.В. Растопчин единодушно высказывались против.

Характерен отзыв Сперанского, пребывавшего тогда в Пензе. Лишенный прежнего щедрого государственного содержания и не уверенный в своем служебном будущем, он по-иному теперь расценивал помещичьи заботы. В письме к А.А. Столыпину он писал: «Вам без сомнения известны все припадки страха и уныния, коими поражены умы московских жителей варшавской речью. Припадки сии увеличены расстоянием, проникли и сюда. И хотя теперь все еще здесь спокойно, но за спокойствие сие долго ручаться невозможно… Можно ли предполагать, чтоб чувство, столь заботливое и беспокойное, сохранилось в тайне в одном кругу помещиков? Как же скоро оно примечено будет в селениях (событие весьма близкое), тогда родится или, лучше сказать, утвердится (ибо оно уже существует) общее в черном народе мнение, что правительство не только хочет даровать свободу, но что оно ее уже и даровало, и что одни только помещики не допускают или таят ее провозглашение. Что за сим следует, вообразить ужасно, но всякому понятно… Вы довольно меня знаете и поверите, что говорю не из трусости, хотя, правду сказать, отваживаю не менее других, отваживая Ханеневку, т. е. 30 тыс. руб. доходу, все, что имею и иметь могу».

Именно в ответ на Варшавскую речь и было объявлено создание «Союза благоденствия» — провозглашенные цели его, сформулированные достаточно уклончиво, особого значения не имели: всякому было ясно, для чего он создан и против кого направлен — число его членов в короткий срок превысило две сотни человек.

Реакция дворянства была вполне однозначной, и страхи, вновь охватившие царя, имели теперь вполне весомые оправдания.

Характерно и его поведение в тех нечастых ситуациях, когда ему теперь случалось столкнуться с явным протестом.

Возмущенный проведением реформы в Прибалтике, лифляндец Т.Э. Бок, друг поэта В.А. Жуковского, подал царю в 1818 году конституционный проект, сопроводив его довольно резким посланием: «Мы требуем созвания общего сейма всего русского дворянства, как неделимого целого, для принятия мер, которые положили бы предел беспорядочному управлению и которые избавили бы 40000000 людей от опасности испытывать всевозможные бедствия, как только у одного человека не хватает добродетели или мудрости», — как видим, по смыслу очень похоже на письма самого Александра 1796–1797 годов.

Но то, что позволено Юпитеру — не позволено Боку. И последний не отделался так легко, как А.Н. Муравьев: царь распорядился засадить Бока в Шлиссельбург, откуда через десять лет его извлек Николай I — Бок был уже в состоянии полного помешательства.

С доносчиками в России никогда не было проблем, и сведения о заговоре ручьем потекли к царю. Ответное эхо отчетливо доходило и до заговорщиков.