Глава девятая Жанр «Записок»

Разумеется, мы простим Гаю Цезарю,

что, вынашивая великие замыслы и

постоянно погруженный в дела, он

достиг в красноречии меньшего, чем от

него требовал его божественный гений.

Тацит

Цезарь писал очень много, почти не расставаясь с писцовыми табличками и стилем. Когда у него не было возможности писать самому, он диктовал специально обученному рабу, который всегда находился рядом. Близкий друг и биограф Цезаря Гай Оппий свидетельствует, что Цезарь мог ехать на коне и диктовать письма одновременно нескольким писцам (Плут. Цез., 17).

Если верить Плинию Старшему,[133] Цезарь обладал невероятной способностью делать сразу три дела: говорить, слушать и в то же время писать или читать. Он мог диктовать разные письма одновременно четырем, а если занимался только составлением писем, то и семи писцам (Plin. Nat. hist., 7, 91). Многое из того, что Цезарь написал, носило деловой характер, многое имело вид черновых записей, и лишь часть написанного получила стилистическую обработку.

Из довольно обширного и разнообразного литературного наследия Цезаря до нас дошли только исторические сочинения "Commentarii belli Gallici" («Записки о галльской войне») в семи книгах и "Commentarii belli civilis" («Записки о гражданской войне») в трех книгах[134]. В них излагаются ход военных действий в Галлии с 59 по 52 г. и события гражданской войны в 49–48 гг., то есть события, активным участником которых был сам Цезарь. Вес остальные произведения Цезаря не сохранились.

Литература издавна являлась для римлян одним из способов самовыражения. Они охотно посвящали ей свой досуг, предпочитая иногда литературные занятия всем другим видам деятельности. Во II–I вв. до н. э., когда Римское государство вышло за пределы города Рима, ставшего только столицей огромной Средиземноморской державы, на историческую арену начали выдвигаться отдельные личности, способные оказывать и оказывающие мощное влияние на ход истории. Это было время самого бурного развития всех отраслей духовной жизни в Риме: критики, грамматики, науки, поэзии, красноречия, истории, философии, права. Все большее количество римлян приобщается к культурному наследию Греции и эллинизированного Востока.

Под влиянием эллинистической философии и литературы в Риме окончательно утверждается индивидуалистическая идеология. Мнение коллектива перестает быть единственным и определяющим в жизни людей. Отдельный индивид решительно отстаивает свои права и, противопоставляя себя коллективу, требует к себе особого внимания, стремясь оставить свой след в политической и культурной жизни общества.

В политике личность утверждает себя через диктатуры и различные формы единоличной власти (Сулла, Помпей, Цезарь), в философии — через эпикуреизм Лукреция,[135] в поэзии — через субъективную и автобиографическую лирику (Катулл и его окружение).

В эпохи политических катастроф и социальных потрясений всегда обостряется интерес к отечественной истории, в которой люди пытаются найти объяснение и обоснование новой исторической реальности. К началу I в. до н. э. римская историография заметно эволюционировала, все чаще склоняясь к более научным и современным методам исследования. Она уже не ограничивается, как прежде, показом исключительно внешних событий, а обращает внимание и на проблемы внутренней жизни.

У римских историков все отчетливее проявляется готовность отойти от традиционных способов изложения исторического материала и тяга к поиску таких форм, которые отвечали бы задачам новой историографической концепции. Однако еще продолжают создаваться исторические сочинения по анналистическому методу, в которых повествование ведется по старинке, в форме летописи, от истоков и возникновения Рима, события располагаются в строго хронологической последовательности, без малейшей попытки понять их внутреннюю, причинно-следственную связь, без отделения главного от второстепенного. Историки-анналисты еще не задумываются над психологической мотивировкой человеческих поступков.

Все же для римской историографии более характерным является теперь монографический подход к материалу, когда изображаются отдельные события или лица и наряду с поиском идеальных образов делается попытка извлечь из римской истории этические уроки и дать на ее основе картину нравов. Эта историография уже не обращается к легендарному прошлому Рима, а предпочитает исследовать события по времени более близкие, даже современные автору.

Подлинное выражение историографии, ставящей своей задачей не сухой перечень сведений, а объяснение людей и событий и отвечающей требованиям художественности, впервые отчетливо обнаруживается лишь в сочинениях Цезаря, а несколько позже в монографиях Саллюстия.

В Риме уже появились образцы литературного жанра, которому была уготована замечательная судьба. Речь идет об автобиографии, жанре, вызванном к жизни интересами по преимуществу лично-политическими. В автобиографиях авторы, оправдывая свою политическую деятельность, защищаются от нападок политических противников или, наоборот, обрушиваются на них. Это — те стимулы, которые в значительной степени лежат в основе дошедших до нас исторических сочинений Цезаря. Записки о своей жизни, написал, например, Сулла, в 79 г. сложивший с себя диктаторские обязанности и удалившийся на покой[136].

Появление автобиографического жанра знаменует собой окончательное утверждение в римском обществе индивидуалистического сознания. Автобиографический характер имеют и уцелевшие сочинения Цезаря. Но между мемуарами Суллы, а также сходными по жанру произведениями других авторов, и «Записками» Цезаря есть существенное различие. Сулла писал свои воспоминания о событиях, которые уже стали достоянием прошлого, Цезарь же писал по горячим следам, поэтому его «Записки» часто напоминают дневниковые записи.

Современный читатель, не искушенный в античной литературе, взявшись за чтение Цезаря, будет разочарован. Уже на первых страницах он с удивлением обнаружит, что повествование не соответствует его привычным представлениям о художественной литературе. Вряд ли его переубедит утверждение, что «Записки» Цезаря — это один из лучших образцов изящной словесности на латинском языке. Его недоумение понятно. Дело в том, что некоторые формы прозаической литературы, в настоящее время не предназначенные для художественных целей (труды по истории, философии, географии и т. п.), у древних наряду с познавательными выполняли и эстетические задачи. От этих произведений ждали занимательности, которая достигалась различными средствами художественной выразительности. Для сочинений делового, узкоспециального и научного характера, например по математике, кулинарии, праву, художественная стилизация была не обязательна.

Римская историография с самого начала своего возникновения ставила перед собой очень конкретные, практические задачи, никогда не занимаясь отвлеченным исследованием исторической истины ради самой истины. Пронизанная элементами публицистики, историография во времена Цезаря приобретает общественно-политическую значимость и часто используется в интересах отдельных партий. Античный историк стремится прежде всего привлечь и удержать внимание читателя, затем убедить и склонить его на свою сторону. Чтобы достичь этого, он обращается к помощи различных стилистических средств, относясь к историографии как к искусству, как к особому роду словесно-художественного творчества.

Современному читателю может показаться, что повествование Цезаря чересчур перегружено географическими названиями, топографическими описаниями, военными выкладками, в которых вроде бы нет никакой художественности. Уж очень сухо и деловито ведет Цезарь свой рассказ, лишая его ярких стилистических украшений. В «Записках», например, трудно отыскать тропы, слова, употребленные в переносном значении, что уже само по себе непривычно для современного читателя, который от художественного произведения ждет прежде всего образности.

Действительно, Цезарь очень скуп на эмоциональную и экспрессивную окраску своего стиля, который с полным основанием можно рассматривать как нормативный. До минимума ограничивая свой словарь, он употребляет слова всегда в их прямом значении, устраняя таким образом всякую двусмысленность и достигая предельной сжатости повествования. Отсутствие тропов историк мастерски компенсирует синтаксическими фигурами: параллелизмами, гипербатами, брахилогией, асиндетоном и другими. Искусным расположением слов он достигает замечательного эффекта. Например, выдвигая сказуемое или второстепенный член на первое место, он сообщает ему добавочные смысловые и выразительные оттенки.

Всякое отклонение от синтаксической нормы могло служить художественной цели. Но это способен по-настоящему оценить лишь тот, кто знаком с грамматическим строем латинского языка. При передаче на другой язык эти особенности, как правило, исчезают. В переводе невозможно отразить ритмическое членение фраз и звучание латинской речи. А между тем античные авторы, рассчитывая на то, что их произведения будут читаться главным образом вслух, огромное внимание обращали на звучание и ритм своих фраз. Даже сведущие в латыни люди лишены возможности в полной мере оценить достоинства прозы Цезаря, поскольку музыкальная основа нашего языка сильно отличается от латинского: русский язык, например, не знает долгих и кратких слогов.

В сочинениях Цезаря, особенно в «Записках о галльской войне», ярко проявляется интерес и какое-то обостренное любопытство автора к географическим данным, этнографии, обычаям и, вообще, к людям, что очень редко встречается у других писателей. Это не просто дань эллинистической традиции или бесстрастная констатация и проявление общей культуры, а подлинная увлеченность Цезаря новым для него миром. Бережным отношением к подробностям и частностям, стремлением к точности их изложения Цезарь создает у читателя ощущение полной объективности, чему способствует сама манера повествования. Этнографические экскурсы имеют некоторые стилистические особенности и особый, несколько замедленный ритм изложения.

Как оратор и стилист Цезарь сложился в школе Марка Антония Гнифона, который в то время был главой аналогистов^[137] в Риме. От него Цезарь усвоил вкус к правильному и чистому языку, свободному от неологизмов и редких малоупотребительных слов. Свои стилистические установки Цезарь излагал в трактате «Об аналогии», утраченном для нас. Принципы, провозглашенные Цезарем-грамматиком, были им применены в «Записках», в которых он воздерживается от слов «новых и непривычных». Он устраняет из своей речи неологизмы, архаизмы, иноязычные слова (разумеется, когда в них нет особой необходимости) и одновременно всю ту лексику, которая может придать его стилю новизну и экстравагантность. Он тщательно отбирает слова, пользуясь при этом, как уже отмечалось, минимумом лексики и воздерживаясь от чрезмерной синонимии.

При поверхностном чтении Цезаря может возникнуть ощущение монотонности его латыни, но при внимательном чтении оно исчезает, так как на самом деле латинский язык в его произведениях живой, разнообразный, но ни в коем случае не пестрый. Его манере изложения присущи стилистическая прозрачность, предельная точность и чистота языка. Чтобы не нарушать стилистического единообразия, Цезарь, например, сводит к минимуму использование прямой речи, которая встречается в «Записках» всего 21 раз.

«Записки» Цезаря являются образцом полного соответствия формы и содержания: излагаемый в них материал, любая мысль и настроение писателя находят адекватное выражение. Стиль Цезаря, сжатый и лаконичный, создает ощущение необычайной стремительности, но эта стремительность не имеет ничего общего с приблизительностью и небрежностью.

О непревзойденной простоте и точности языка «Записок» имеется авторитетное мнение Цицерона. «Нагие, простые, прелестные» — такими прилагательными определил великий оратор литературные достоинства «Записок», «ибо всякие украшения речи с них, словно одежда, сняты» (Циц. Брут, 262). «Нагая простота» «Записок», о которой говорит Цицерон, — это не что иное, как абсолютная реализация художественного замысла. Естественность и непринужденность прозы Цезаря — результат большого искусства и тщательной отделки.

Если стиль — это сам человек, если в языке наиболее ярко проявляется его личность,[138] то в какой-то степени эта истина применима и в отношении жанра, которому писатель отдает предпочтение в своем литературном творчестве. Выбор автором формы для своего произведения никогда не бывает случаен, особенно в античности, где система литературных жанров отличалась исключительной четкостью и устойчивостью. Поскольку в древности каждому жанру соответствовал свой, особый стиль, выбор жанра для древнего писателя означал одновременно и выбор стиля.

Латинские авторы обычно сами объявляют о своем намерении подключиться к литературной традиции. Установка только на эксперимент чужда самому духу римской литературы республиканского периода. У нас нет примеров пренебрежительного отношения римских писателей к устоявшимся в литературе жанровым формам. Правда, римские поэты и прозаики часто не укладываются в рамки традиционных форм и, нарушая существующие каноны, обогащают литературу. Но и в этих случаях речь может идти не о сознательном жанровом новаторстве, а скорее о яркой творческой индивидуальности, вносящей свои неповторимые черты в привычную форму. Из-за плохой сохранности римской литературы каждое уцелевшее произведение представляется единственным и неповторимым. Мы лишены возможности сравнить его с другими произведениями этого жанра, поэтому судить о степени новаторства конкретного писателя в отношении того или иного литературного жанра всегда очень трудно.

Жанр — это не просто комбинация формальных приемов, а форма видения и осмысления определенных сторон мира, выражение не только художественного, но и социального опыта писателя. Чувство жанра предполагает наличие у писателя обостренного чувства времени, ведь актуальность жанра самым тесным образом связана с пробуждением в обществе соответствующих идейных интересов. Жанр, отражая реальное состояние общества, одновременно является отражением авторской личности, ее отношений с окружающей средой.

В римском обществе I в. до н. э. особенно остро стояли вопросы единства личности и общества, внутренней свободы и государственной необходимости. Освобождение личности от диктата коллектива потребовало введения в римскую литературу новых жанровых форм, в поисках которых прозаики и поэты вновь обратились к литературе греков. Как уже отмечалось, в историографии появились малые формы, такие, как историческая монография, автобиография, жизнеописание выдающихся личностей и т. п.

Что касается исторических сочинений Цезаря, то их жанр в разное время определялся по-разному. В них видели мемуары апологетического характера, военную хронику, политический памфлет, официальный отчет сенату или римскому народу, разновидность автобиографии, самопанегирик, дневник военных действий, публицистические записки о своем времени.

Как правило, в начальных стихах или главах своего произведения римский автор старался указать на свой греческий образец и, следовательно, на сам жанр. В последней трети I в. до н. э. поэт Гораций для названий сборников своих стихотворений стал использовать их жанровые наименования — «беседы», «послания». До него авторское обозначение жанра в самом названии произведения встречается довольно редко. Возникает, вполне естественный вопрос, что хотел сказать Цезарь, назвав свои исторические сочинения словом соmmentarii? Можно ли его понимать как авторское жанровое обозначение? Если да, то какое значение вкладывал в этот термин сам Цезарь, и в какой мере он придерживался закона избранного им жанра?

Невозможно допустить, что Цезарь мог назвать свой литературный труд словом непривычным или малопонятным для римлян. Это противоречило бы его стилистической концепции, о которой мы только что говорили. Словом commentarii назывались записи, которые с древнейших времен были обязаны вести должностные лица в Риме, а также записи, относящиеся к деятельности больших жреческих коллегий. Известны, например, сот-mentarii pontificum («записи понтификов»), которые Цезарь, как верховный понтифик, знал и за составлением которых должен был следить. Эти записи не сохранились, но упоминание о них мы находим у многих авторов.

Когда Цезарь писал свои «Записки», термин «комментарии» уже вышел за пределы узкой сферы технического обращения и начал циркулировать в сфере литературного обихода. Например, мемуары Суллы иногда приводятся под названием «Commentarii rerum gestarum» («Записки о деяниях»). Известно, что современник Цезаря крупный ученый-неопифагореец Нигидий Фигул написал и издал сочинение «Commentarii grammatici», в котором рассматривал вопросы синонимии, морфологии, этимологии и т. п.

Слово commentarii означает «заметки, записки для памяти», указывая не столько на сочинение, принадлежащее к определенному литературному жанру, сколько на собрание дневниковых записей, представляющих собой серию сырых заметок, еще не являющихся связным и окончательным по форме повествованием. Таким образом, «комментарии» — это необработанный материал, основа будущего сочинения. Подобные «комментарии» частного характера лежали в основе первого целиком дошедшего до нас памятника латинской прозы — книги Катона Старшего «О сельском хозяйстве». Это сочинение, не получившее окончательной литературной обработки, первоначально предназначалось узкому кругу читателей.

Греческими эквивалентами слова commentarius являются ???????? (hypomnema) и менее точное ????????(ephemeris), которое мы находим у ряда греческих писателей и в рукописях X–XI вв., где эти слова использованы в названии исторических сочинений Цезаря.

Греческое слово ???????? имеет смысл «записи, сделанной по памяти или непосредственно за событиями». Цицерон, уговаривая Луция Лукцея написать историю своего консульства, предоставлял в его распоряжение «записи всех событий» (commentarii rerum omnium — Циц. К близким, 5, 12, 10; ср. 8, 11, 4). Лукиан[139] в своем сочинении «Как писать историю» рекомендует историку, после того как он соберет материал, сделать сначала ???????? и лишь затем наводить красоту и привлекательность с помощью риторических фигур и ритма (48). Вслед за Цезарем, определившим свои сочинения как commentarii, этим же термином их квалифицируют его современники Цицерон (Брут, 262), Гиртий (Галл, война, 8 пред. 2; 4; 8, 4, 3), а позже Светоний (Бож. Юлий, 56). Разумеется, «Записки» Цезаря — нечто большее, чем простые «заметки», они подчинены определенному художественному замыслу и носят следы стилистической обработки.

Пытался ли Цезарь скрыть свою заботу о художественной отделке «Записок» или чувствовал, что из-за нехватки времени не довел их до желаемого результата и потому назвал их «комментариями», как бы не претендуя на их литературную ценность, сказать трудно. Скорее всего, цель Цезаря состояла в том, чтобы противостоять историографии, которая в это время утверждалась в Риме как жанр главным образом ораторский, предназначенный услаждать, убеждать, волновать (Циц. Брут, 185). Не достоверность, а убедительность — девиз этой историографии, в которой документальность нередко подменялась правдоподобием.

Не случайно Цицерон называет историю «трудом в высшей степени ораторским» (О зак., 1, 2, 5) и считает, что «ораторам позволено переиначивать историю как угодно, лишь бы они могли сказать что-нибудь позатейливей» (Брут, 42). А в упомянутом письме к Лукцею, которое датируется 56-м годом, просит написать о его собственной деятельности, «отступив от законов истории» (К близким, 5, 12, З)[140]. Цицерон с неодобрением отзывается об историках, не умеющих украсить историческое повествование цветами красноречия (Брут, 228; О зак., 2, 5).

Видимо, в это время в римской историографии резко обозначилась тенденция обращать внимание преимущественно на внешнюю сторону изложения и силу эмоционального воздействия на читателя. Сходный взгляд на историю удерживался в течение всего следующего столетия. «История, — поясняет Квинтилиан,[141] — близка поэзии и до некоторой степени представляет собой стихотворение в прозе, и таким образом пишется для рассказа, а не для доказательства» (Quint. Inst., 10, 1,31).

Историографии, имеющей своей целью с помощью различных стилистических уловок лишь наставлять читателя и возбуждать его эмоции, Цезарь противопоставляет историографию, всецело поглощенную проблемами военного искусства и топографии. Он демонстративно не хочет облачать свой труд в «художественное одеяние», принятое у ораторов и моралистов.

Поскольку в античности каждый литературный жанр, отражая определенное отношение личности и общества, бытовал в соответствующей социальной среде и имел свою аудиторию, выбор писателем жанра определялся в значительной степени его предполагаемым адресатом. «Записки» Цезаря адресованы прежде всего образованным читателям, которые следили не только за политической ситуацией, но и за литературной полемикой в Риме. Форма «записок, или комментариев» едва ли могла рассчитывать на успех очень широкой аудитории, привыкшей к более простым и доступным, по преимуществу драматическим, видам словесного искусства. Внешняя непритязательность «Записок» не могла обмануть искушенного в литературе читателя, что видно уже из суждений о стиле Цезаря его современников (Циц. Брут, 261–262; Гирт. Галл, война, 8 пред. 4–7). Точно так же «низкое» содержание и прозаический стиль стихотворной сатиры никого в Риме не вводили в заблуждение; она всегда циркулировала в узком кругу образованных римлян, друзей поэта.

Характер и форма «Записок» должны были внушить читателям мысль, что автор заботится единственно об исторической истине, а художественная сторона вовсе не интересует его. В «Записках» Цезарь обращается главным образом к своим друзьям-единомышленникам, а с друзьями нужно быть по возможности простым, искренним и достоверным. Учитывая знатное происхождение Цезаря, его положение и огромное влияние в Риме, надо ли сомневаться в том, что круг этих первых читателей «Записок» был велик?

В соответствии с поставленной перед собой задачей Цезарь писал именно комментарии, одним из первых римской литературе придав художественный характер жанру, который прежде имел исключительно официально-деловое назначение.