ГЛАВА XVI Архиепископ и труверы

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА XVI Архиепископ и труверы

В 1216 г. епископом Акры стал Жак де Витри,[414] образованный и культурный человек, наделенный замечательной памятью и обладавший приветливой наружностью. Он превосходно знал классическую литературу, но не пренебрегал ни рыцарскими романами, ни фаблио; он воспользовался путешествиями, чтобы собрать самые разнообразные анекдоты, которыми украшал свои проповеди. Когда Витри сопровождал крестоносцев в 1218 г. в Дамьетту, он провел невеселое время в нескончаемой блокаде, читая все, что можно было найти в частных библиотеках на латыни или на северофранцузском языке — «наречии ойль». «Священная История» (Historia Sacra) Гийома Тирского вызвала у него желание написать историю Востока, произведение, правда, второстепенное по значимости, но содержащее ценные высказывания о тамплиерах. Он пользовался очень простой латынью — правильной, хотя и не классической; вне сомнения, он и проповедовал на том же языке, который в XII веке преобразовался почти в живой диалект.[415]

Жак де Витри искренне восхищался орденом Храма. Будучи в некотором роде фанатиком Священной войны, он проповедовал поход против альбигойцев в 1213 г. Именно де Витри с величайшим упрямством воспротивился сдаче Дамьетты, когда Пере де Монтегаудо возвратился в город, чтобы провозгласить условия капитуляции.[416] Подробности, приводимые «Восточной историей» об истоках ордена Храма, вероятно, получены от самих братьев, храбрость и дисциплину которых он восхвалял.

Епископ Акры любил сочинять проповеди для избранных слушателей. Он проповедовал легистам (знатокам законов), студентам или монахам. Два из таких наставлений адресованы рыцарям ордена Храма.[417] Выбирая текст из Иезекииля «Circumdabo domum meam ex his qui militant mei, euntes et revertentes»{59} Витри объясняет, что роль тамплиеров — защищать Церковь от сарацин в Сирии, от мавров — в Испании, от язычников — в Пруссии и Ливонии, от схизматиков — в Греции и от еретиков — повсюду. Четверка лошадей Захарии{60} являет прообраз рыцарских орденов: гнедая лошадь — тамплиеры, белая — госпитальеры, вороная — тевтоны (по цвету креста, носимого ими в качестве герба) и пегая лошадь — прочие братства. Взяв этот текст за основу, епископ развивает его далее: «Вы движетесь вперед в военное время, вы возвращаетесь назад во время мира; двигаясь вперед делом, возвращаясь в созерцание; отправляясь на войну сражаться, мирно возвращаясь к молитве; вы рыцари в битве и монахи в своем жилище».

Затем проповедник назидает их о гордыне и бахвальстве, о гневе и соперничестве, о лени, скупости и сладострастии. «Чтобы не посмели вы прожить ни одного дня в таком состоянии, в котором вы не решились бы умереть». И он цитирует стих:

Si tibi copia, si sapientia, formaque detur

Inquinat omnia sola superbia, si dominetur.[418]{61}

Епископ не стесняется в выражениях; он клеймит спесь, скупость и сладострастие, прибегая к физиологическим метафорам, связанными с чревом и внутренностями. Пусть тамплиеры не подражают ни повадкам двух петухов на одном птичьем дворе, дерущихся только потому, что никак не могут выносить друг друга, ни повадкам совы, которая упивается слабостями других. Пусть они не презирают немощных братьев или низкорожденных, «ибо бахвальство проистекает от тщеславия — даже у доблестных рыцарей, каковыми вы являетесь. Не только победа, но и храбрость идет от Бога. Два гордеца не поскачут в одном седле», — Витри здесь раскрывает истинный смысл изображения на печати ордена Храма с двумя рыцарями, сидящими на одном боевом коне, — символ не бедности, а смирения.[419]

Наконец, епископ Акры доходит до сути своей речи: «Я вижу среди вас некоторых — чего нельзя признать без боли, — еще вмешивающихся в мирские дела по своем вступлении в воинство Христово, старательно возводящих стены (murs), но пренебрегающих нравственностью (moeurs) (Замок Паломника был построен в 1217 г.). Ссылаясь на пользу Дома, они стараются быть приятными богачам и замужним дамам и, вопреки заповедям Господа своего, жаждут чужого достояния, обременяя других тяжбами <…> Пусть остерегаются они — те, кто притесняет прелатов, отбирая их десятины и права, и кто стал бичом церкви, злоупотребляя своими привилегиями (все те же злополучные десятины!). Воистину, ничтожен тот, кто печется больше о своем коне, нежели о Христе!» Епископ с недоверием относится также и к крайней значимости, придаваемой тамплиерами правосудию Дома. «Не следует, чтобы миряне присваивали функции священников, налагали покаяния или допускали освобождение от них. Ибо им не доверены ни ключи, ни власть вязать и отпускать грехи».{62}

Чтобы заставить воспринять свои внушения, Жак де Витри рассказывает истории. И поскольку он обладал даром говорить со своими слушателями о том, что ближе всего их сердцу, все его анекдоты рассказывают о всадниках и их лошадях. Прежде всего «Скачок тамплиера», рассказ о брате-рыцаре, который в день сражения говорит своему скакуну: «Мой конь, мой добрый товарищ, я провел много добрых дней, скача на твоей спине, но этот день превзойдет все другие, ибо сегодня ты понесешь меня в Рай». Рай, где, возможно, найдется место и для доброго коня.

Есть еще милый рассказ о «Брате Хлеб с Водой»:

Некогда жили некоторые братья-рыцари вашего Дома, столь ревностные в постах и самоистязаниях, что просто падали перед сарацинами из-за своей телесной слабости. Я слыхал, как рассказывали об одном из них, рыцаре очень благочестивом, но совершенно не доблестном, который свалился со своего коня при первом же ударе копья, получив его в стычке с язычниками. Один из его братьев посадил его вновь в седло, с великой опасностью для самого себя, и наш рыцарь бросился на сарацин, которые его снова выбили из седла. Тогда второй, два раза подняв его и спасши, сказал: «Сеньор Хлеб с Водой, отныне поберегитесь, ибо если вы еще свалитесь, поднимать вас буду не я!»

Наконец, — таинственная легенда о слепом всаднике, сидящем на белом коне и преследуемом своим двойником на совершенно такой же лошади, от которого он ускользает, «только перейдя воду». Витри пользуется ею в аллегорическом смысле, но из каких мифологических глубин она происходит?

Среди прочего, епископ Акры упоминает комического персонажа некоего фаблио — «Мэтра Корбо, взобравшегося на дерево» — единственно затем, дабы увещать: «Не доверяйтесь ни еретикам, ни льстецам, ни сарацинам, ни бедуинам; не водитесь с ними, не открываете им свои секреты, но всякую свою надежду обратите к Иисусу Христу».

Жак де Витри проповедовал на ясной латыни, понятной даже людям малограмотным, его слушатели разумели смысл без особого труда. Тамплиеры были достаточно образованны, особенно в XIII в. Впрочем, Витри и сам говорит об этом:

Пускай командоры ваших Домов имеют попечение над братьями, более преуспевшими в теологических школах, нежели просвещенными в мирских знаниях <…> ибо вы нуждаетесь в образованных и достаточно наставленных в Законе Божьем капелланах и их приорах.

Однако по статутам видно, что тамплиеры не придавали большого значения своим капелланам. Руководство Домом оставалось целиком в руках светских братьев.

Один из магистров ордена Храма — Роберт де Сабле, друг Ричарда Львиное Сердце — до того, как стать тамплиером, был поэтом, во всяком случае слагал стихи. По правде, его жалоба «Ныне воспеть…» пестрит общими местами, которые изобильно перетасовывали труверы, но вторая строфа действительно хороша:

Увы, сказал я в своем безрассудстве,

Мне вполне ведомо сие великое разочарование.

Но сердце мое охватила страсть

Быть легким и летучим.

Ах, Дама! Я раскаиваюсь,

Но истекает время, чтобы взывать о милосердии,

Тому, кто ждал, сколько мог.

Потому и заслужил я смерть.

Жан Ренар цитирует Сабле в своем «Романе о Розе»[420], произведении, текст которого пересыпан песнями, их Жан примешивает к своему рассказу, то называя авторов, то лишь приводя несколько строк неизвестного поэта, поистине незабываемых:

Рено и его подруга скачут рядом,

Скачут всю ночь до светлого дня,

А мне уже не испытать радость любви к вам.

Гио де Провен, другой трубадур, ставший монахом, — на сей раз в Клюни, — немалую часть своего труда «Библия» посвящает ордену Храма, который он знал довольно близко.[421] Из его поэмы — длинной проповеди в стихах, рассказывающей о нравах клириков того времени, — становится ясно, что автор присутствовал при помазании на царство Генриха, сына императора Фридриха Барбароссы, в Майнце в 1181 г. Потом Гио в течение четырех месяцев был монахом в Клерво, затем сменил орден и обосновался в Клюни. Он сообщает, что совершил паломничество в Иерусалим и кое-что смыслит в навигации, описывает, как пользоваться компасом. «Библия» Гио де Провена начинается с довольно нелепого перечисления древних философов.

Таковы их главные имена:

Терад (Теофраст) был там, и Платон,

И Сенека, и Аристотель,

Вергилий к ним принадлежал, и Отон,

Древний Клио, и Сократ,

И Лукан, и Диоген, и т. д.

Ничем иным они занимались, как тем, что говорили благое и исправляли дурные пороки: те, кто памятует их наставления, никогда не попадут впросак.

Потом Гио переходит к похвале умершим сеньорам:

<…>Слишком презрен и подл (этот) век.

Истинно, хотелось бы мне умереть,

Как вспомню баронов,

С их деяниями и их именами,

Которые все уже мертвы.

Следует длинный перечень имен, «на кои снег выпал недавно», — подводящий автора к главному его предмету — порицанию нынешних времен, начиная с Папы.

<…>Рим/ Рим,

Много еще перебьешь ты людей!

Не помилованы и архиепископы, епископы, каноники белые и черные — «Те, кто приводит мир в отчаянье». Гио жалуется затем на «черных монахов» (бенедиктинцев) и их аббатов, хотя сам был братом в Клюни.

Минуло более двенадцати лет,

Как был я облачен в черные одежды.

По поводу четырех месяцев у цистерцианцев в Клерво:

Это вовсе не было слишком чрезмерным злом,

Я уехал оттуда совершенно свободно,

хотя по его словам, ни один орден не был ни «менее братским», ни более склонен к «лицемерию и нашептываниям». Он находил, что цистерцианцы слишком увлечены хозяйством, вплоть до того, что строили свинарники на своих кладбищах и держали ослиц в монашеских покоях.

Монахи Шартрезы{63} не заслужили большего. Они выказали себя слишком суровыми. «Я не люблю орден, которому недостает милосердия», — пишет Гио де Провен, хотя и не приписывает при этом ничего скандального последователям св. Бруно.

Орден Великой Горы{64} ему нравится, за исключением того, что монахи много едят и слишком заняты собой.

Крепкие соусы и перченое жаркое

Они любили всегда.

Ночью, когда они должны спать,

Они умываются и укладывают волосы,

И расчесывают свои бороды,

И, (разделив) на три части, перевязывают,

Чтобы они были красивыми и блестящими <…>

Затем Гио казнит «белых каноников».{65}

Их безрассудство слишком дает знать о себе,

К ним не приходит большое состояние <…>

Но к монахам св. Августина{66} и к регулярным каноникам он менее жесток. Возвращаясь к клюнийцам, моралист одобряет суровость их устава:

Не солгав, они пообещали мне,

Что, когда я захочу спать,

Мне надлежит бодрствовать,

А когда я захочу есть,

Они заставят меня поститься <…>

Гио де Провен посетил Иерусалим, где встретил рыцарей св. Иоанна, «подвигами и здравомыслием» которых он восхищался, но не увидел у них ни милосердия, ни былого гостеприимства.

Некоторые из стихов «Библии» посвящены тамплиерам, которым Гио почти безоговорочно воздает похвалу.

Я был в ордене Храма, и даже

Охотнее, чем в Черном ордене

Или в любом ордене, который я повидал,

И ни за что не отступлюсь от этого.

У них хороший орден и прекрасный, без недостатков,

Вот только в битве я его не видел <…>

Тамплиеры достойнейшие мужи,

Там становятся рыцарями те,

Кто познал мирскую жизнь,

И повидал ее, и испробовал.

Там никто не держит своих денег,

Но каждому принадлежат все богатства.

Этот орден рыцарства

В великой чести в Сирии <…>

Но трувер, подобно Панургу{67} «испытывал естественную боязнь ударов».

В битве они не отступят,

Мне это право, очень неприятно.

Я возвратился из их ордена,

Поскольку знаю, что побегу (с поля битвы)

И никогда не буду дожидаться ударов,

Не настолько я безумен <…>

Дай Бог, не буду убит.

Лучше быть трусоватым и живым,

Чем умереть смертью самой чтимой на свете.

Я хорошо знаю, что у тамплиеров

Орден прекрасный, добрый и верный,

Но битва — дело неразумное.

Говорят, что Гио преувеличивает собственную трусость, чтобы оправдаться перед будущей цензурой: конечно, тот, кто смеет обращаться к Папе, должен быть осмотрительным в критике тамплиеров:

В большом порядке содержат они свои Дома,

Поддерживают верное и твердое правосудие,

Из-за чего орден умножает величие и богатство.

Но за две вещи обвиняли их

Много раз и часто порицали —

Они алчны, что говорят все,

И об их гордыне идет сильная молва.

Следующие строки — почти цитата из устава по поводу белых плащей. «Что означает белизна и полное целомудрие? Чистота есть уверенность в храбрости и телесном здравии <…> Те, кто служит Всевышнему Создателю, должны быть чисты внутри и снаружи», — о чем Гио говорит так:

Конечно, много можно говорить,

Что тамплиеры должны себя видеть

И с Крестом, и в плаще,

Показать свою силу, и щедрость, и стать,

Ибо означает белый плащ

Смирение и чистую жизнь,

А Крест — порядок и покаяние.

И могу сказать без сомнений,

Что Крест был помещен на плащ,

Дабы ни алчность, ни гордыня

Не смогли сквозь него проникнуть,

Как школяр держит у глаз написанное,

Чтобы выучить свой урок,

Так должны смотреть и видеть тамплиеры

Крест — тот путь

На который их направил Бог и по которому

Бог их ведет.

И трувер заканчивает несколькими примирительными словами:

И их жизнь, и как они держат себя,

И их возвышение, и их смелость, что им дана (свыше),

Очень любы мне,

Но сражаться они будут без меня!

Орден Храма обладал значительным командорством в Провене[422], родном городе Гио; его искреннее восхищение особенно ценно, поскольку именно в это время хронисты Святой Земли начали обвинять тамплиеров во всех неудачах, представляя их предателями и даже трусами. В критических пассажах Гио тамплиеры заняли место как часть современного ему общества. Но есть основания полагать, что они вдохновляли также и к созданию художественных произведений, не менее прекрасных, но более таинственных и много большего значения.

В том же городе, что и Гио, около 1135 г. родился Кретьен де Труа. Он провел всю жизнь (то немногое, что о ней известно) в Шампани или во Фландрии. Его первый большой роман о рыцарях Круглого Стола — «Эрек и Энида» — датируется приблизительно 1162 г. «Что касается „Ланселота“, то он нам предоставляет более точный временной ориентир ввиду упоминания имени его вдохновительницы — Марии Французской, графини Шампанской, которая в 1164 г. вышла замуж за графа Генриха I Щедрого. Вторая дочь Алиеноры Аквитанской и Людовика VII, принцесса Мария унаследовала от матери вкус к изящной словесности и держала литературный двор, где находили удовольствие — грациозная игра общества и первый светский зачаток салонов — в обсуждении вопросов любви <…> Генрих I Щедрый, ее супруг, могущество и богатство которого основывалось на шампанских ярмарках, проходивших в его графстве в Бар-сюр-Об, Труа, Провене, Ланьи, тоже покровительствовал литературе и искусствам».[423]

Бар-сюр-Об, Труа, Провен, Ланьи: мы узнаем в них не только край великих ярмарок, но и жизненный центр, откуда распространился орден Храма. Пейен, фьеф первого магистра, первое командорство ордена, находится совсем рядом с Бар-сюр-Об. Труа предоставил место для проведения Собора, который принял первый устав. В Провене был один из самых значительных Домов, картуляриями которых мы обладаем. Вся Шампань, Бри, Пикардия изобиловали командорствами ордена Храма. Если Кретьен родился около 1135 г., он должен был наблюдать в своих богатых впечатлениями детстве и юности развитие ордена, испытать на себе притягательность его первого воззвания к миру.

Он мог знать латинский устав, возможно, и французский перевод его, которые никогда не держались в секрете, как позднее «Свод». И обнаруживается любопытное сходство между произведениями Кретьена и этим первоначальным уставом.

Самый вдохновенный взлет поэзии Кретьена — в его «Персевале…», прославляющем

Высшее сословие (Ordre), вооруженное мечом,

Учрежденное и наставленное Богом —

Это орден рыцарский{68}

Который должен быть без низменного начала.<…>

Советы, данные Персевалю его матерью и рыцарем Горнеманом, «позволяют нам присутствовать при поступательном преобразовании под влиянием церкви рыцарства, института мирского по происхождению, в подобие светского ордена: пусть щадит он побежденного, просящего о милосердии, отправляется молиться в церковь, помогает в невзгодах дамам и девицам».[424] Теперь откроем устав: «В этой религии (т. е. религиозной общине) процвел и возродился орден рыцарства (т. е. рыцарство как таковое), каковой орден (до сих пор) пренебрегал любовью к справедливости, каковая присуща его служению, и не делал того, что должен был делать: а именно защищать бедных, вдов, сироток и храмы» (глава VI французской версии устава). Beлико искушение вообразить, что тамплиеры были вдохновлены в этом случае текстом трувера, однако текст устава, судя по всему, является более ранним, нежели сочинение Кретьена де Труа.[425]

Одно из наиболее оригинальных творений Кретьена — образ странствующих рыцарей, подобных которым не находят ни в романах его предшественников, ни в цикле о Карле Великом, ни в цикле о мятежных баронах, ни, наконец, в «Бруте» норманна Васа, вольно перелагавшего британскую историю Гальфрида Монмутского французскими стихами, где Артур и его соратники скорее сравнимы с Карлом Великим и его пэрами. Кретьен де Труа первым также воспел рыцарей — поборников справедливости, странствующих в варварских краях. И здесь снова заметно сходство с орденом Храма — не только с общиной в Святой Земле, где Гуго де Пейен «со товарищи» нес дозор на склонах горы Кармильской, но и с тамплиерами Запада, где «братья, которые будут посланы в разные страны света, что, полагаем, будет часто происходить, — должны по силе своей исполнять повеления устава». Мы даже узнаем «достойных мужей, друзей Дома», у которых тамплиеры останавливаются в пути, в тех «достойных мужах-вассалах», оказывавших гостеприимство героям Кретьена — Ивейну и Ланселоту. А что напоминают нам рыцари-мятежники, разбойничающие насильники, побеждаемые соратниками короля Артура (причем побежденных отправляют ко двору Артура, где они исправляются и, снискав королевскую милость, сами рассаживаются за Круглым Столом)? Не созвучна ли их судьба словам устава тамплиеров: «Туда, где вы могли бы собрать отлученных рыцарей, мы и приказываем вам отправиться; и если отыщется кто-нибудь желающий препоручить себя и присоединиться к ордену рыцарства в заморской стране» — того надлежит «милосердно принять», дабы снискать «спасение его души». Сам Артур скорее представляется магистром некоего рыцарского ордена, нежели королем, территориальным правителем. Ибо храбрецы, прибывающие к его двору, приносят ему свои мечи, а не феодальную присягу верности за свои владения, о которых редко идет речь, и принцы садятся за его стол как простые рыцари.

Конечно, не следует преувеличивать ни сходство, ни тем более конкретные влияния, уклад жизни рыцарей Храма, как и труды Кретьена де Труа, попросту сообща выражают мечты и устремления своей эпохи.

Между прочим, в глаза бросаются и контрасты. Основная идея Кретьена — та, что военное приключение вполне совместимо с любовью и супружеством, — становится особенно внятной и актуальной в противопоставлении монашеской доктрине тамплиеров, полагавшей в основу рыцарской славы плотскую чистоту: твердость отваги, святость тела. И когда трувер направлял своего героя через Мост Меча или Замок Злоключения к даме сердца, пребывающей в великой скорби, но мало о нем воздыхающей, не звучало ли это отголоском другого призыва, провозглашенного ранее орденом Храма: «Так смотрите же, возлюбленнейшие братья, так смотрите же, сможете ли вы перенести все эти тяготы». Этот призыв был обращен лишь к тем, «кто гнушается быть ведомым своими собственными изволениями» и «облекается навеки в преблагородные доспехи повиновения», в каковом повиновении «хлеб и вода Дома, и тягот и суровости предостаточно», но которое вело их к прекраснейшему на свете приключению. Рыцарское Средневековье не имело вкуса к легким путям и поддавкам: оно искренне предпочитало ощущать тернии среди великолепия геральдических лилий.

И может быть, именно этот призыв покорил сердце самого Кретьена, когда тот среди фландрских туманов писал свою мистическую повесть о Граале. Он умер, не кончив своего труда, и неясно, вернулся ли когда-либо его Персеваль в замок Короля-Рыболова, чтобы взять в жены свою возлюбленную Бланшефлёр…

Когда баварский рыцарь Вольфрам фон Эшенбах в начале XIII в. снова обратился к теме Персеваля (на этот раз — Парцифаля), вдохновлялся ли он больше Кретьеном де Труа, или, как говорит он сам, неким «Киотом Провансальцем», о котором ничего не известно и произведение которого существует только в этой немецкой обработке[426]? Исследователи обсуждали это в течение многих лет, так и не придя к согласию. Вольфрам дает имя «тамплиеров» рыцарям, окружающим Короля-Рыболова в замке Монсальват. Они, как и настоящие тамплиеры, обречены на целомудрие, смирение и повиновение. На их щитах и седлах — герб с голубем. Одновременно немецкий роман преобразует чашу Грааля в священный камень, странный фетиш, способный изъявлять волю и карать тех, кто ему не повинуется, но не истолковывающийся в точности как проявление божественной воли. Кажется, фон Эшенбаху хотелось избежать отождествления Грааля с сюжетом Тайной вечери, дабы написать свою поэму в масштабе иных ценностей, нежели ценности католической веры. Ему даже часто приписывают знание доктрин алхимии, но скорее алхимические фантазии лишь оказали некоторое влияние на вдохновение Вольфрама.

Мне хорошо известно, — говорит Парцифалю отшельник, открывший ему тайну Грааля, — о храбрых рыцарях, жилище которых — в замке Монсальват, где хранится Грааль. Это — тамплиеры, которые часто отправляются в дальние походы в поисках приключений. От чего бы ни происходили их сражения, слава или унижения, они принимают все со спокойным сердцем во искупление своих грехов. В этом замке обитает отряд гордых воинов. Я хочу вам сказать, какова их жизнь: все, чем они питаются, приходит к ним от ценного камня, который в своем существе обладает всей чистотой. Если вы не знаете его, я вам скажу его название. Его называют «lapsit exillis» (lapis ex coelis..?).{69}

Именно свойствами этого камня уничтожается и обращается в пепел феникс; но из этого пепла возрождается жизнь, именно благодаря этому камню феникс осуществляет свое превращение, дабы вновь явиться прекрасным, как никогда <…> Камень сей дает человеку такую мощь, что его кости и плоть тут же вновь обретают свою молодость. Он также носит название Грааля.

В один день получает он свыше то, что наделяет его исключительными свойствами. Сегодня — Святая Пятница. Это день, когда можно видеть голубя, который, паря, спускается с неба; он несет белую гостию{70} и кладет ее на камень <…>

Что до тех, кто призван пребывать подле Грааля, то хочу вам сказать, как их узнают (находят). На грани камня появляется таинственное начертание, гласящее имя и род тех — молодых людей и девиц — которые предназначены к совершению сего блаженного путешествия. Равно радуются бедные и богатые, когда им возвещают, что им должно послать своих детей присоединиться к священному отряду. На поиски избранников отправляются в самые разные края; и с тех пор они пребывают всегда защищенными от греховных мыслей, от коих происходит бесчестье; и от небес они получают прекрасное вознаграждение…

Рыцарям Грааля часто даруется счастливая участь <…> Иногда случается, что королевство остается без государя. Ежели народ этого королевства предан Богу и если он пожелает короля, выбранного из отряда Грааля, его пожелание удовлетворяют <…>

Поскольку страна Грааля обладает географией. Вольфрам помещает ее на границах Испании; замок Монсальват находится на горной гряде, отделяющей страну христианскую от страны язычников, совсем как Граньена, первая крепость тамплиеров. Но не обязательно ссылаться на предшествующее произведение Киота, чтобы объяснить интерес, который Вольфрам испытывает к Испании, и его утверждение, что «Киот» нашел легенду о Граале в старом толедском манускрипте. В 1209 г. молодой германский король Фридрих II женился на принцессе Констанции Арагонской, сестре короля Арагона, графа Барселонского и Прованского. Этот брак вполне мог направить фантазию фон Эшенбаха к героическим и почти легендарным пиренейским королевствам. Альфонс Прованский сопроводил свою сестру на Сицилию, где и умер, а король Арагонский пал в битве в 1213 г. У каждого из них остался малолетний наследник. Похождения обоих детей,[427] — воспитываемых вместе в течение многих лет у тамплиеров в замке Монзон, откуда один и другой уехали тайно, дабы воссоединиться со своими вассалами в землях, пребывавших в полном смятении, — дает поразительное сопоставление с сюжетом «королевства без хозяина» — но позволила бы сделать это хронология?

К этому же кругу вопросов следует отнести и разбор различных версий Взыскания Грааля: является ли он философским камнем или реликвией Тайной Вечери, магическим сосудом или евхаристическим потиром, особенным образом отмеченным присутствием Божиим? Легенда о Короле-Рыболове, рана которого привела к упадку королевства, сходствует с ближневосточными языческими культами.[428] Но каковы бы не были эзотерические познания, приписываемые Вольфраму (или Киоту), тот факт, что в их рассказе отразилась тамплиерская традиция, вовсе не доказывает той же эзотерической осведомленности у самих рыцарей-монахов Храма. Никакое достоверное свидетельство, дошедшее до нас из той эпохи, таковой осведомленности не подтверждает — даже допросы в ходе процесса, трагически завершившего жизнь ордена, не обнаружили никакого подобия тайной доктрины. Зато не приходится сомневаться, что все общество находилось под влиянием драгоценнейшего сокровища словесности — устно передававшихся легенд. Все предания фольклора от Ирландии до Армении были перемешаны в них, как в котлах полевых кухонь. «Камень феникса» и сицилийские сказки соединяли языческую мифологию и христианское Предание, талисман кельтского полубога Брана и поучения «Золотой Легенды» Иакова Ворагинского, сделав это смешение общеевропейским достоянием. Нет нужды считать тамплиеров адептами какого-либо секретного культа, чтобы предположить их влияние на роман Киота — они могли подсказать ему одни образы и сами послужить прототипами для других.

Пожалуй, мы не выйдем за пределы обсуждаемой темы, если зададимся вопросом: кем был «Киот Провансалец»? Одни предпочитают видеть в нем именно провансальца, учитывая каталонский дух его сочинения, но эта же особенность может быть объяснима близостью Киота к тамплиерам. Или же это был Гио де Провен (Guiot de Provins), автор рассматривавшейся нами ранее стихотворной «Библии»? Это предположение не получило существенного признания, а между тем Гио был образованным, энергичным человеком, имевшим опыт путешествий. Он побывал в Палестине, а в 1181 г. прислуживал при коронации юного императора, и тогда вполне могла состояться его встреча с Вольфрамом фон Эшенбахом. Разница в интонации двух произведений вполне объяснима двенадцатью годами, которые Гио провел под «черными покровами» Клюни. Было бы, по крайней мере, любопытно заново изучить многие аспекты этой проблемы, допуская, что линия связи между «Парцифалем» и «Библией» пролегает через историю храмовников.