КОНЕЦ АТАМАНА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

КОНЕЦ АТАМАНА

«Смешно, – подумал Махмуд, – почему он шевелит усами, когда читает? Может, проговаривает про себя?»

Подумал и сам удивился: в такой решающий момент в голову отчего-то лезут дурацкие мысли. Про тараканов, которые так же шевелят усами. Про парикмахеров. Интересно, например, можно ли полировать лысину? Или у одних она блестит, как у сидящего напротив человека, а у других нет?

Махмуд нащупал в кармане револьвер, положил палец на спусковой крючок, и дурацкие мысли сразу же улетучились. Задергался, задрожал от волнения левый глаз – он давно знал за собой эту напасть: в стрессовых ситуациях на него вдруг нападал тик. Но, Слава Богу, в комнате царил полумрак и этого никто не заметил.

Он досчитал до пяти. Гулкий выстрел разорвал вечернюю тишину – еще мгновение назад такую умиротворенную, сонную. Все случилось в какие-то доли секунды, правда, секунды эти показались ему мучительно долгими, тянущимися, словно чурчхелла.

Будто со стороны, откуда-то сверху он увидел, как медленно съезжает со стула атаман. Как бросается вперед адъютант – совсем молоденький мальчишка, кичиджик оглан, с розовыми щеками (видно, недавно только начал бриться), – но револьвер выплевывает вторую пулю, и на блестящем от пота адъютантском лбу расползается кровавое пятно. Как падает этот кичиджик оглан, смешно разбросав нескладные руки, – ни дать, ни взять поскользнулся на катке. Падает в темноту, потому что смахнул он со стола свечку, и комнату наполнил мрак…

В этой темноте Махмуду стало как-то покойнее. Он нащупал ногой тело атамана, на всякий случай, от греха, выстрелил наугад еще раз и выбежал на улицу…

… Лунный свет неприятно резанул глаза. Он даже зажмурил их на какое-то мгновение, а когда открыл, то неожиданно подумал: а тик-то прошел…

Безымянный мандат

Предъявители сего 5 человек мусульман командируются Чрезвычайной комиссией за границу, вооружены револьверами, бомбами, а потому никаким арестам, обыскам, задержаниям не подлежат, а все учреждения Красной Армии обязаны оказывать им всяческое содействие, что подписью, приложенной печатью, удостоверяется.

Действителен в течение 6 дней со дня выдачи.

Виновные в неисполнении сего подлежат суду Чрезвычайной комиссии.

29 февраля 1920 г.

Об убийстве Троцкого знают все. Все знают, что агенты НКВД зарубили Льва Давидовича альпенштоком – альпинистским топориком.

А открытое окно невозвращенца Раскольникова[16]?

А отравленный зонтик болгарина Маркова[17]? А Бандера[18], Рейс[19], Агабеков[20], Кривицкий[21]?

Сколько таких заграничных ликвидаций было вообще? Скольких врагов народа отправили к праотцам чекисты? Ответить на этот вопрос не в силах никто, да и глупо было бы даже представить подобную статистику. Что это, бухгалтерский отчет: расход, приход?

Зато мы с уверенностью можем сказать, с чего все началось:

11 февраля 1921 года. Китайская крепость Суйдун. Именно в тот день агенты советских спецслужб провели первую в истории ВЧК-КГБ закордонную операцию.

В феврале 1917-го, когда лавочники и всякая жидовня понацепляли красные банты, загорелась над Россией звезда атамана Дутова. Потом, уже за кордоном, он часто будет вспоминать эти лихие дни, которые вихрем пронеслись над страной, закрутили ее, завертели, вынесли на поверхность новых вождей. Вновь и вновь будут всплывать в памяти какие-то обрывки былого: шлепающие по весенним лужам солдатики в обмотках… разбрасывающие цветы пьяные бабы у Варшавского вокзала… маленькая собачонка, обалдело снующая внутри радостно-возбужденной толпы…

Дутов закрывает глаза. Он снова стоит на трибуне в подполковничьих погонах и видит зал набитый, как бочка с солеными огурцами (кажется, полжизни отдал бы сейчас за такой огурец – тугой, словно титьки у казачек его станицы). Лица казаков пьяных от свободы и самогона. Крик «любо!», который вбирает в себя все пространство вокруг.

От воспоминаний этих еще сильнее сжимаются зубы. Еще крепче начинает ненавидеть он комиссаров, которые отняли у него славу, триумф, могущество… Которые превратили его – легендарного атамана Дутова – в беглого, загнанного зверя.

… Он приехал в Петроград прямо с фронта. Шел по слякотной мартовской столице и краем глаза ловил взгляды встречных прохожих. Гордо ему было – за свой бравый вид, за статную походку, за лихо закрученные кверху усы. За то, что он, командир 1-го Оренбургского казачьего полка, делегирован на Всероссийский казачий съезд.

А потом – пошло-поехало, замелькала жизнь, как шикарная фильма. Дни, месяцы летели с немыслимой быстротой; иной раз невозможно было понять, где сон, а где явь.

Председатель казачьего круга. Председатель Союза казачьих войск. Член Совета Республики. Член Учредительного собрания. Представитель Союза казачьих войск на переговорах глав Антанты в Париже. Участник заседаний Совета Министров, государственных совещаний. Думал ли Дутов, сидя в промозглых, липких окопах, до каких высот подымется. Что будет спорить с самим Керенским – хотя ни о каком Керенском там, в окопах, он и ведать не ведал.

В октябре 1917-го, сразу после корниловского мятежа, Дутов уезжает домой – в Оренбург. Встречали его казачки как героя: от вокзала пронесли на руках. Избрали Войсковым атаманом. Тут и Керенский подоспел. Облагодетельствовал – назначил уполномоченным по продовольствию в губернии, наделил правами министра. И то верно: Дутов – самый популярный в Оренбуржье политик. Нравится это Керенскому, не нравится, но выхода нет: приходится считаться.

А потом наступил октябрьский переворот. В первый же день, 25 октября, Ленин прислал ему телеграмму, требовал, подлюга, признать Советскую власть. Дуля с маслом!

Войсковой круг полностью со своим атаманом согласился. Большевиков в Оренбурге объявили вне закона. Ввели военное положение.

«Мы видим в сумраке очертания царизма, Вильгельма и его сторонников, – гневно бросал атаман в зал рубленые фразы. Говорил он хорошо – четко, красиво, смачно, и толпа от восторга возбужденно срывала с голов картузы и фуражки. – Ясно, определенно стоит перед нами провокаторская фигура Владимира Ленина. Россия умирает. Мы присутствуем при последнем ее вздохе».

Ой, рано радуешься, атаман. Не так проста Советская власть, не так легко ее задушить. Хоть и разоружил ты все революционные части – 32 тысячи человек… Хоть и разогнал Военно-революционный штаб… Хоть и арестовал членов Совета – всяких там большевичков и жидовствующих… Только стоит уже у ворот Красная гвардия, и кончаются у тебя патроны и снаряды…

В январе 1918-го Дутов покидает Оренбург. Словно загнанный волк, мечется он по станицам, дерет горло на казачьих сходах, агитирует против большевизма. Люди слушают его, внимают, верят.

В губернии вспыхивает мятеж. Но в апреле 1918-го красные подавляют его, однако схватить Дутова не могут: целым и невредимым он уходит из города в степи, чтобы в июле вернуться обратно. Летом казаки и мятежные белочехи отбивают Оренбург. И вновь – ненадолго.

Судьба Дутова предрешена. Порой, правда, кажется ему, что пружина начинает разворачиваться в обратную сторону, что победа уже близко – до нее можно даже дотронуться рукой – только все это обман. Иллюзия.

На каких только фронтах не воевала его Оренбургская армия – самая верная, самая надежная армия Верховного правителя Колчака[22]; сколько сражений не выигрывала – и все без толку. Белое движение обречено.

Дутов бежит из России в 20-м. Генерал-лейтенант. Походный атаман всех казачьих войск России. Самый популярный среди казаков человек.

Пепельница – бывшая шкатулка из какого-то барского дома – была уже набита окурками до краев, только Пятницкий этого не замечал. Начальник Верненского отделения Регистрода РВС Туркфронта судорожно расхаживал по кабинету, прикуривая одну папиросу от другой. Он всегда курил без передышки, когда нервничал. Потом, правда, просыпался среди ночи от кашля, захлебывался, хрипел, обещал сам себе, что навсегда бросит эту поганую привычку, но… наступал новый день, и вновь рука тянулась за папиросой.

Регистрационные отделения ведали военной закордонной разведкой. Никаких нервов на этой работе не хватит. Тем более, в Туркестане, где совсем рядом – рукой подать – китайская граница…

Подать-то подать, только коротки, оказываются у Пятницкого руки. Ничего не может он поделать с атаманом Дутовым – злейшим врагом Советской власти.

Который месяц нет от атамана житья. То поднимет восстание на приграничной территории. То разбросает листовки и подметные письма.

А совсем недавно, в ноябре, командир 1-го пограничного батальона Кирьянов, бывший офицер и дутовский агент, вместе со своими солдатами целиком захватил власть в городе Нарыне. Расстрелял всех коммунистов. Открыл границу с Китаем. Пошел на Пишпек и Токмак…

Хорошо еще, через две недели полк особого назначения разгромил бунтовщиков. Хорошо, что двумя месяцами раньше, чекисты сумели обезвредить дутовское подполье в Верном. Заговорщики собирались захватить крепость, разоружить воинские части. А тем временем отряд Дутова двинулся бы им из Китая на подмогу.

Денег у Дутова, слава Богу, хватает: и китайцы помогают, и японцы, не говоря уже о французах с англичанами. Всем им задурил голову Дутов. Всем наобещал вернуть долги сторицей, когда свернет шею Совдепии. Собирает под свои знамена всю контру – и с басмачами сговорился, и с Врангелем…

– Что будем делать с этой сволочью? – от курева голос Пятницкого срывается на сип. – Центр велит пускать его в расход.

– Им-то легко рассуждать, – Перветинский, помощник Пятницкого, понимающе кивает головой. – Только как к нему подобраться?

– Вот именно: как? – Пятницкий с ожесточением затушил бычок, перенеся на него всю ненависть к Дутову. Он даже представил, что бычок – это и есть неуловимый атаман, которого точно так же надо прижать к ногтю – и еще сильнее вдавил окурок в шкатулку. – Неужели у нас нет подходящего человечка?

Он вперился глазами в помощника и под пристальным взглядом этого вечно невысыпающегося, не щадящего ни себя ни подчиненных человека, Перветинскому стало неуютно. Он мысленно перебирал всех, кто смог бы отправиться за кордон. Кто сумел бы выполнить приказ Москвы.

Помнач отделения любил и одновременно ненавидел такие минуты, когда в авральном порядке надо было что-то придумывать. Он уже заранее знал, что поначалу будет ругать себя за бездарность, испытывать чувство безысходности, утыкаться в железный забор. Но потом забрезжит, наконец, спасительная мысль, и он ухватится за нее, как за веревочку, шаг за шагом начнет выбираться из тупика и испытает в итоге ни с чем не сравнимое счастье победы.

Вот и искомая фамилия всплыла в голове Перветинского тогда, когда, казалось, все варианты были уже исчерпаны.

«Конечно, Касымхан Чанышев, – радостно подумал он, – именно Чанышев».

И громко сказал:

– По-моему, товарищ начальник, я нашел то, что нам нужно…

С неспокойной душой начальник уездной милиции города Джаркента[23], Касымхан Чанышев уходил на службу. Ночью ему приснился нехороший сон: Чанышева нюхала сверхъестественных размеров черная крыса. От отвратительного зрелища начальник милиции проснулся в дурном настроении.

В приметы, правда, он не верил и на слова жены, что крыса, виденная во сне, означает, дескать, скорые неприятности – не среагировал. Но все равно – неприятный осадок остался.

Чанышев уже сидел в кабинете, а омерзительная крыса по-прежнему стояла у него перед глазами, и чем сильнее он гнал видение прочь, тем явственней виделась ему эта злобная тварь. А потом прибежал запыхавшийся курьер и срочно вызвал в райком.

«Вот оно, – подумал Чанышев, – начинается…»… Помнач отделения Регистротдела расхаживал по кабинету и, явно подражая кому-то из начальников, изрекал:

– Вы ведь коммунист, товарищ Чанышев?!

Голос Перветинского был исполнен гражданственного пафоса:

– Считайте, что это задание партии! Касымхан сглотнул накопившуюся слюну. Выдавил:

– Я готов…

Что, с другой стороны, ему оставалось делать? Невыполнение партийного приказа – штука серьезная. Попахивает контрреволюцией. Враз бы вспомнили и родственников, сбежавших за кордон, и прошлое – Чанышев был из б ы в ш и х; князь, офицер.

Нет, не было у начальника уездной милиции выхода. А уж дальше, как повезет – либо бесславно погибнуть, либо вернуться героем. Героем, раздавившим особо опасную гадину – атамана Дутова…

Чанышев заставлял себя думать, что Дутов похож на ночную крысу, но сколь не пытался, искомого результата добиться так и не мог. Наоборот, в его сознании крыса упорно ассоциировалась с помначем Перветинским…

Начальнику верненского регистротделения

Регистрода Реввоенсовета Туркфронта

тов. Пятницкому

агента того же отделения Касымхана Чанышева

Доклад

В сентябре прошлого, 1920 года, мне вашим помощником тов. Перветинским было предложено поступить агентом в Джаркентский пункт вверенного вам отделения, на что я счел себя обязанным согласиться, т.к. считал себя могущим принести пользу в названной должности.

Первой задачей, данной мне заведывающим Джаркентским регистропунктом тов. Давыдовым было: познакомиться с атаманами белых, находящихся в пределах Илийского округа Китайской республики Дутовым, постараться заслужить его доверие и узнать точную численность количества белых, находящихся там…

В десятых числах сентября, получив отпуск (15 суток), Касымхан Чанышев, он же агент регистрода «Князь», взял курс на Китай. Чанышев не понимал еще толком, куда едет, как удастся ему проникнуть в доверие к Дутову. Но зато он помнил бесцветные глаза начальника Джаркентского пункта Регистрода Давыдова, его тонкие, твердо сжатые губы. Помнил слова данной им, Чанышевым, подписки: неисполнение приказа влечет за собой расстрел…

Он еще не знал, что в первый же день встретит на улице шумного города Кульджи бывшего джаркентского голову Миловского. Не знал, что миссия, кажущаяся такой невыполнимой, окончится быстрее, чем можно даже себе представить…

… После второго стакана Миловский раскраснелся, поплыл:

– Так ты что, не продался большевикам?.

– Бог с тобой. Просто надо как-то выживать. Они громко чокнулись, и Миловский судорожно начал цеплять соленый огурец, но тот не поддавался и упорно соскакивал с вилки. Наконец бывший голова оставил попытки соблюсти этикет, схватил огурец рукой, целиком запихнул его в рот и жадно зачавкал.

– Подо мной – 200 милиционеров. – Чанышев старался не глядеть в его сторону. – Сделают все, что прикажу. Хошь – восстание подымут, хошь – перебьют всех комиссаров.

Миловский сосредоточенно посмотрел на земляка. Точнее, попытался это сделать, но брови его расползлись, и лицо приняло идиотское выражение.

– Знаешь, кто я? – он перешел на шепот, правда, шепот этот без труда можно было услыхать и с соседних столиков.

– Я – доверенное лицо атамана Дутова! Да-с!…

А, может, – Миловский изобразил работу мысли, – может, познакомить тебя с атаманом? Надежные люди ему во как нужны!

Чанышев почувствовал, как застучало в висках. Хмель разом выветрился из головы, и весь он превратился в единую натянутую тетиву. Задергалось, застучало от предстоящей удачи сердце.

– Я готов, – он сказал это, как можно спокойнее, а в голове вертелось: «Неужели, удача? Неужели…».

Поп Иона («доверенный человек атамана» – отрекомендовал его уже протрезвевший Миловский) говорил, будто читал проповедь.

– Я человека узнаю по глазам. Вы… – Он сделал театральную паузу, – вы наш человек. Если будете работать на Дутова, он вас никогда не забудет.

Иона протяжно растягивал гласные и оттого, а может, по какой-то другой причине Чанышев чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что Иона обязательно должен его расколоть. Что сейчас, в эту минуту, тот поймет, что перед ним – никакой не союзник, а вражеский красный лазутчик.

Но пронесло. Не расколол. Напротив, пообещал свести его с атаманом. На другой вечер Чанышеву надлежало выехать в крепость Суйдун и разыскать Иону в солдатских казармах.

Дорогу от Кульджи до Суйдуна Касымхан даже не почувствовал. Он настолько был напряжен, что не видел, вообще, ничего вокруг.

Он представлял, как вернется в Джаркент. Как вытянется от удивления лицо начальника Регистротдела, когда тот узнает, что всего за каких-то пару дней Чанышев выполнил то, чего не удавалось до сих пор никому. Правда, к радости этой примешивалось и какое-то иное – гадливое, что ли, чувство…

– Касымхан! – резкий оклик заставил Чанышева вздрогнуть. Он обернулся – навстречу широкой размашистой походкой шел – даже не шел, почти бежал – друг его отца, полковник Аблайханов, которого Чанышев знал еще с детства.

Уткнувшись в прокуренные усы Аблайханова, он вновь ощутил себя ребенком. Почему-то вспомнилась разом полковничья фуражка Аблайханова, которую он любил надевать ребенком, чтобы потом, полюбовавшись на себя в зеркале, вытянуться перед Аблайхановым в струнку и щегольски отдать честь.

И вот теперь – через много лет – они снова вместе. Сидят в харчевне на базаре, как когда-то его отец сидел с Аблайхановым у них дома, и точно так же пьют водку. Правда, на этот раз – китайскую, чуть желтоватую, противную.

Все решилось за час. Оказалось, что Аблайханов состоит при Дутове переводчиком. Узнав, что Чанышев хочет помогать атаману, он сразу же согласился их свести. Тут же сбегал в крепость и вернулся, не скрывая своей радости:

– Пойдем скорее. Атаман тебя ждет.

…»Князь» исподволь, но внимательно разглядывал Дутова. Круглое, чуть скуластое лицо. Блестящая лысина. Пышные казачьи усы. Так вот какой он – злейший враг Советской власти, которого ему, Чанышеву, приказано убить. Эх, знал бы атаман, зачем пожаловал к нему далекий гость – вряд ли бы разливался так соловьем.

А интересно, что бы он сделал? Сразу же застрелил? Или не стал бы мараться сам – вызвал охрану?

Дутов сидел за широким столом. Огромные кулаки лежали на зеленом сукне неподвижно, так, что казалось, будто их обладатель не испытывает ровным счетом никаких эмоций. Но нет, впечатление это было обманчиво.

Атаман волновался. 200 штыков, предложенных джаркентским милиционером, были нужны ему сегодня, как никогда. Дутов замышлял новые восстания. Здесь каждый человек на счету. А уж о том, чтобы захватить власть в целом уезде, можно было только мечтать. Это сразу же подымет остальных на борьбу. Главное ведь – подать пример, разбудить людей, вывести их из спячки.

В конце концов, он ничем не рискует. Даже, если пришедший к нему человек – шпион, выманить себя на советскую землю он не позволит. А у себя в крепости с ним никто ничего не сделает. Шпион? Почему бы и нет!

– Только не пытайтесь изменить нашему делу, – голос Дутова прозвучал особенно зло, – я найду вас на дне море.

– Я понимаю, – покорно ответил Чанышев. Что же это за собачье время, – подумал он, – когда все друг другу угрожают, и никто никому совершенно не верит. И вновь, в который по счету раз, «Князь» ощутил себя зверем, прямо на которого идут загонщики: и если они не пристрелят, потом разорвет своя же стая. Но отступать было некуда. Семья, оставшаяся в Джаркенте, камнем висела на шее…

Нач. Регистротделения

тов. Пятницкому

Вернувшийся из командировки агент Касымхан Чанышев («Князь») доносит: прикинувшись ярым противником большевизма, пользуясь огромными родственными связями среди видных белогвардейских деятелей, ему, Чанышеву, удалось войти в личное знакомство с атаманом Дутовым, к которому он поступил на службу агентом в Совет. России.

Дутов поручил Чанышеву наиболее широко использовать свое общественное положение, занимаемое в Джаркенте, в интересах белогвардейщины, всячески стараясь тайно подрывать авторитет Советской власти и в то же время оказывать всемерное содействие рост у, развитию, расширению, укреплению ячейки существующей в Джаркенте и работающей по инструкциям и указаниям Дутова.

Существует подобная организация в Пржевальске, Талгаре, Верном, Пишиеке, Ташкенте, Семипалатинске и Омске. Цель организованных ячеек – подготовка сил к единовременному восстанию против Советской власти, борьба с большевиками до полной победы и осуществление заветной мечты белых – созыва Учредительного собрания.

Джаркент.

4 октября 1920 г. № 34.

Нач. пункта регистротделения

Давыдов

– Значит, говоришь, чудотворная икона? Выходит, за веру, Дутова и Отечество? – Давыдов[24], начальник Джаркентского регистропункта, хохотал от души. – Что ж, покажем им чудеса.

В иной раз «Князь» тоже с радостью посмеялся бы вместе с ним, только сейчас было ему не до смеха. Он до сих пор еще не отошел от похода за кордон, от встреч с Дутовым, родными. А сколько испытаний ждет его впереди? Сколько раз еще придется умирать от страха, глядя в глаза атаману, искать подвох в каждом слове и взгляде?…

О чудотворной иконе Табынской Божьей Матери Давыдов вспомнил неспроста. Атаман Дутов возлагал на нее большие надежды.

– Икона – это оружие посильнее пушек, – говорил он Чанышеву, – пуcть Господь поможет нам в очередной раз.

План Дутов, надо признать, изобрел хитроумный. Если пулеметы красных будут молчать, когда казаки под чудотворной иконой подойдут к Джаркенту, слух об этом чуде моментально разнесется по стране. Все истинно православные увидят, наконец, что власть Совдепии – дьявольская и разом подымутся на борьбу.

Кому же придет в голову, что пулеметы будут стоять без движения отнюдь не по причине божественного знамения. Что их из строя выведет Чанышев…

Этот замысел показался «Князю» немного странным – он был уверен, что Дутов – человек верующий. Даже не побоялся, спросил атамана – нет ли здесь какого греха, но тот лишь недовольно поморщился:

– Мы ведем святую войну и в ней хороши все средства… А Господь… Он не обидится…

К походу против красных Дутов готовился основательно. Почти во всех близлежащих городах были созданы подпольные ячейки: в Ташкенте, Верном, Семипалатинске, Омске, Пржевальске, Талгаре. Была такая и в Джаркенте.

Стояла наготове армия в шесть с половиной тысяч голов, из которых – полторы тысячи башкир, рвущихся на родину. Два скорострельных орудия. Четыре пулемета. Оборудованный в Кульдже, в тайне от китайцев, патронный завод.

А сколько казаков, крестьян и киргизов присоединится к освободителям стоит лишь одержать хотя бы одну громкую победу? Народишко – слаб, он всегда идет за сильным. Так было испокон веков: и при Разине, и при Емельке Пугачеве…

До краха большевиков оставалось совсем немного…

Из личного письма Дутова – Чанышеву:

«Ген. Врангель соединился с крестьянами Махно и теперь работают вместе. Фронт его усиливается ежедневно. Франция, Италия и Америка официально признали генерала Врангеля главой Всероссийского правительства, послали помощь: деньги, товары, оружие. Англия пока подготовляет общественное мнение против большевиков, на днях ожидается ее выступление. Дон и Кубань соединились с Врангелем.

Бухара совместно с Афганистаном выступает на днях против Сов. власти. Думаю, что шаг за шагом коммуна погибнет, комиссарам грозят все последствия народного гнева. Советую семью Вашу перевезти в Кульджу под видом свидания с родственниками или закупки товаров».

Конечно, не сразу поверил своему новому агенту Дутов. Хитер, осторожен атаман. Никому не доверяет, порой кажется, даже самому себе.

Сперва приказал он Чанышеву выполнить хоть и несущественное, но важное весьма поручение – доставить в пограничный китайский город Чимпанзе три винтовки и наган. «Князь» с заданием справился – Джаркентское политбюро винтовки отпустило. Потом последовали новые указания.

Лишь, убедившись, что Чанышев – не проходимец и не мошенник, атаман прислал в Джаркент своего курьера.

Фамилия курьера была Нехорошко и, как сразу же отметил «Князь», она очень ему шла. Был Нехорошко малого роста, лицо побито оспой. Говорил невнятно: глотал слова, торопился…

«Посылаю своего человека под Вашу защиту, – писал Дутов в послании, привезенным Нехорошко, – в ответ сообщите точное число войск на границе».

Конечно же, Чанышев сообщил. Над ответом начальник Джаркентского регистропункта Давыдов и Крейвис, начальник уездной Чека, потрудились немало. Письмо должно было быть правдоподобным.

К этому времени чекисты, «ввиду слабого состава регистропункта», уже присоединились к операции. Именно ЧК взяло руководство операции на себя. И именно в ЧК порекомендовали Чанышеву оформить курьера Нехорошко на службу в милицию. Писцом. Пусть Дутов видит, что Чанышев – человек надежный. Да и Нехорошко будет под присмотром.

Переписка между атаманом и «Князем» все увеличивается. Подготовленные в Регистроде и чека донесения с регулярным постоянством уходят в Суйдун.

Время от времени выезжает в Китай и курьер Нехорошко. Возвращается он всегда радостным и окрыленным.

– Скоро Китай начнет войну против Совдепии, – скороговоркой рассказывал Нехорошко. – Во всех волостях идет мобилизация. Каждого, кто приезжает из России, кидают в тюрьму или яму.

Атаман Дутов ждет этого момента с нескрываемым волнением. Вот уж когда отомстит он за все унижения. Отольются кошке мышкины слезки. Пока же, он приказывает Чанышеву любыми силами задержать на Джаркентских складах запасы опиума. Опиум – это живая валюта. Сколько винтовок и пулеметов можно купить в обмен на зелье!

… В октябре 1920-го, по приказу атамана, «Князь» возвращается в Суйдун. Вместе с ним едет и его родной брат – Абасар, также завербованный агент Регистрода.

Дутов встретил начальника милиции, точно доброго друга.

– Агентура доносит, что большевики хотят вас арестовать, – говорил он, ласково глядя на Чанышева. – Будьте осторожны. Вы очень нужны Родине.

Он даже предложил остаться у него в Суйдуне, но «Князь» вежливо отказался. Упросил отпустить к родственникам в Кульджу.

– Что ж, в таком случае, найдите в Кульдже святого отца Падарина, – Дутов достал из серебряной коробочки визитную карточку и начал писать что-то карандашом, – он поможет вам во всем.

«Предъявитель сего из Джаркента наш человек, которому помогите во всех делах», – было написано на визитке…

К отцу Падарину Чанышев не пошел. Здраво рассудил, что дело здесь нечисто. Он уже знал, что священник Падарин выполняет при Дутове обязанности начальника контрразведки, и его проницательности боятся даже сами дутовцы.

Чанышев решает сказаться больным. Взамен себя он посылает к священнику своего брата. Однако Падарина на мякине не проведешь…

– Доболеет потом, – недобро бросает он, выслушав сбивчивые объяснения ходока. – Пусть немедленно идет ко мне на квартиру.

– Так ведь ночь на дворе, – пробует возражать Абасар Чанышев.

– Неважно.

Это был почти провал. Без сомнений, Падарин, с его звериным чутьем заподозрил неладное. Сумеет ли Чанышев выдержать поединок с матерым контрразведчиком?

Риск чересчур велик. Той же ночью он спешно возвращается в Джаркент. А чтобы бегство его не вызвало никаких подозрений, Чанышев сочиняет правдоподобную версию. Дескать, красные прознали о его нелегальных вояжах в Китай. Не вернись он в срок – родственники его сидели бы уже под арестом.

Эту версию Чанышев запускает Нехорошке. Он практически уверен, что информация обязательно дойдет до Дутова. И верно. Вскоре атаман присылает ему письмо.

«Ваш обратный проезд в Джаркент меня удивил и я не скрою от Вас, что я принужден сомневаться и быть осторожным с Вами», – торопливо разбирает Чанышев прыгающие буквы. И дальше: «Я требую службы Родине, иначе я приду и будет плохо, а если кто из русских в Джаркенте пострадает, ответите Вы и очень скоро».

«Князь» отложил письмо в сторону, и перед глазами тут же встало лицо атамана. Сжатые в суровую нитку губы. Сузившиеся от злости глаза. Хмурый лоб.

В эти минуты он чувствует себя канатоходцем, балансирующим на тонкой проволоке. Одно неверное движение – и ты уже камнем летишь вниз.

Если он окончательно потеряет доверие Дутова – все, что сделано уже, будет перечеркнуто в один момент. Операция сорвется. Только на сей раз за дело возьмутся уже другие люди – чека, Регистрод. Живо припомнят данную им подписку: за невыполнение приказа – расстрел.

Да, пока еще атамана можно переубедить. Но что потом? Нового поединка с дутовской контрразведкой он не выдержит: не тот калибр. Так и будет он всю жизнь бегать, метаться напуганным зайцем – то от красных, то от белых?

Дальше тянуть нельзя. Выход остается только один: исполнять приговор как можно скорее…

ВЕРНЫЙ.

ПРЕДОБЛЧЕКА

Из Джаркента

№ 01622

Разрешите убить Дутова зпт расход от пятидесяти до ста тысяч николаевских тчк Джаркент

№ 116

ПРЕДРИЧЕКА АНДРЕЕВ

Санкцию Центра получили уже под Новый год. Вместе с благословением (хотя, если вдуматься, звучит дико, противоестественно: – БЛАГОсловение на смерть?) Москва прислала и деньги. На проведение операции Наркомфин выделил небывалую по тем временам сумму: 20 тысяч рублей золотыми десятками (а другой валюте на задворках империи и не доверяли).

– На исполнение вам дается десять дней, – новый начальник Регистротдела Раевский разительно отличался от своего предшественника Давыдова. Нездорово полный, с красными прожилками на лице… Чанышев всегда считал, что толстые люди – обязательно должны быть добрыми, но пример Раевского опровергал эту расхожую истину. В характере начальника Регистрода не было и намека на доброту.

Сказал, даже не поморщился:

– Если через десять дней Дутов будет еще жив, вместо него под расстрел пойдете вы.

Легко сказать: десять дней! Только что прикажете делать, если атаман прочно засел в своей норе – в крепости Суйдун – и выманить его оттуда выше сил человеческих.

Напрасно караулили Дутова посланные Чанышевым лазутчики. За золотые червонцы они готовы были погибнуть сами, но расстрелять атамана и всю его свиту прямо у ворот, надо лишь, чтобы тот хоть на мгновение показался наружу. (Потом выяснится, что атаман справлял рождество: хорошо справлял, по-русски гулял, по-купечески. Тут не то, что до ворот – до собственной спальни не всегда доберешься.)

Едва кончилось рождество – новая напасть. В Куре, по соседству, взбунтовался Маньчжурский полк. В провинции ввели полувоенное положение. Перекрыли дороги. На каждом углу выставили патрули. В такой обстановке о ликвидации Дутова и речи идти не могло: крепость Суйдун окончательно превратилась в неприступную твердыню…

Несолоно хлебавши, террористы под водительством Чанышева вернулись в Джаркент…

14 января 1921 года Касымхан Чанышев и его брат Абасар были арестованы и препровождены в арестный дом при Джаркентском Чека. Их судьбу должна была решать специальная комиссия из «активно-ответственных лиц советских учреждений».

Активно-ответственные лица жаждали крови. И члены военно-следственной комиссии при Реввоентрибунале, и начпогранпункта, и представитель Уполвнешсноша и, конечно, председатель комиссии – главный джаркентский чекист Суворов – стояли за расстрел.

Неожиданную позицию занял только начальник Регистротдела Раевский. Чанышев просто не поверил своим ушам. Куда делась обычная медлительность заспанного Раевского?

– Мы с вами мыслим не по-большевистски, – рубил начальник Регистротдела – Скольких людей подключили к операции? Сколько денег и сил потратили? И все насмарку?!

– Что предлагаешь? – коротко спросил его начальник Чека. От волнения Чанышев замер.

– Предлагаю дать им последний шанс!

Члены комиссии повернулись в сторону подсудимых.

– Что скажете?

– Обещаем… Клянемся… Готовы… Начальник Чека Суворов задумался. Расстрелять Чанышева никогда не поздно. А сбежать он не сможет: мертвым грузом повиснут на ногах заложники.

– Хорошо. Сроку – неделя. Если… ну, скажем, до 7 февраля вы не убьете Дутова, десять ваших родственников будут расстреляны, как заложники.

… В ту же ночь, группа ликвидаторов из шести человек во главе с «Князем» выехала в Китай…

Из постановления объединенной комиссии:

«Чанышевых Касымхана и Абаса, как врагов пролетарской революции, интересы которой они, Чанышевы, предпочли интересам белогвардейского атамана, РАССТРЕЛЯТЬ.

Принимая во внимание обещание закончить ликвидацию, дать возможность свидания названным заключенным со своим братом Амином Чанышевым для разработки плана исполнения, срок которого продляется до 12 часов 7 февраля и в случае исполнения облегчить тяжесть преступления».

Второго февраля Чанышев прибыл в Суйдун. Он торопился и медлил одновременно. С одной стороны, времени было совсем в обрез: всего неделю даровали ему чекисты. С другой – любая ошибка, спешка могла привести к провалу, а тогда погибнет и он, и заложники.

Время бежало, летело, неслось, сломя голову, но Дутов по-прежнему не показывал носа из крепости. За высокими каменными стенами, под надежной охраной, был он недосягаем. Точно, как в поговорке: близок локоть, а не укусишь…

На четвертый день, когда срок, отпущенный Чанышеву, подходил уже к концу, из Джаркента приехал его курьер – Асис Усурбагиев.

– Начальники велели передать, что если тотчас не закончим д е л о, назад нам хода не будет. Злые они на тебя. Ой, злые, – Усурбагиев сокрушающе цокнул языком.

Чанышев понимал это и сам, но вслух произносить не решался: гнал от себя страшные мысли.

Думай, Касымхан, думай скорее. Голова тебе дадена на то, чтобы думать, а не только для того, чтобы шапку носить.

А что тут думать? Выход только один: другого нет. Не ждать, пока Дутов выйдет на свет. Убить его прямо в крепости. Конечно, риск велик. Шансов на то, что им удастся уйти живыми, немного. Но немного – лучше, чем вообще ничего…

Негнущейся рукой Чанышев нацарапал Дутову записку – «Господин атаман, хватит нам ждать, пора начинать, все сделано. Готовы. Ждем только первого выстрела, тогда и мы спать не будем».

Записку повез Махмуд Хаджамиаров. Его, единственного, из всей группы (Чанышев, понятно, не в счет) Дутов знал лично: несколько раз он доставлял ему письма от «Князя».

Был уже вечер.

Дутовская охрана пропустила курьера беспрепятственно. Его спутник – Мукай Баймасаков – остался у входа в квартиру. Сам Чанышев встал возле дверей караулки, в которой отдыхала охрана.

План операции был продуман до мелочей. Трое боевиков ждали с лошадьми у ворот двора. Еще один – гарцевал подле въезда в крепость.

Медленно, как бы подчеркивая свое уважение к столь влиятельной особе, входил в кабинет к Дутову террорист Хаджамиаров.

– Письмо его высокопревосходительству, – он согнулся в глубоком поклоне.

Дутов взял конверт, сел за стол…

Предоставим, впрочем, дальнейшее повествование самому убийце – Махмуду Хаджамиарову:

«При входе к Дутову я передал ему записку, тот стал ее читать, сидя на стуле за столом. Во время чтения я незаметно выхватил револьвер и выстрелил в грудь Дутову. Дутов упал со стула.

Бывший тут адъютант Дутова бросился ко мне, я выстрелил в упор ему в лоб. Тот упал, уронив со стула горевшую свечу. В темноте я нащупал Дутова ногой и выстрелил в него еще раз».

Прокатившиеся залпы послужили сигналом остальным боевикам. Тут же в упор был убит часовой. Несколькими выстрелами из нагана Чанышев загнал обратно в караулку кинувшихся было на подмогу солдат.

Отстреливаясь, разведчики вскочили на лошадей и поскакали из крепости прочь. Охранявшие ворота китайские солдаты не пытались даже им помешать: пара предупредительных выстрелов – и китайцев, как ветром сдуло…

8 февраля в Кульдже тело Дутова было предано земле. Чанышев и его люди убедились в этом лично: до такой степени были заинструктированы они, что не осмеливались вернуться назад, прежде чем окончательно не уверятся в том, что дело сделано.

Через три дня, 11 февраля, на имя председателя Туркестанской комиссии ВЦИК и СНК Сокольникова[25], из Ташкента ушла радостная телеграмма: «посланными через джаркентскую группу коммунистов шестого февраля убит генерал Дутов и его адъютант и два казака личной свиты атамана точка наши сегодня благополучно вернулись Джаркент точка».

Рукописная пометка на бланке телеграммы свидетельствует о том, что ее копия была направлена самому высокому адресату – Центральному комитету партии.

Вскоре все члены боевой группы были представлены председателем Джаркентской Чека к орденам Красного Знамени…

Убийство Дутова послужило толчком к окончательному разгрому осевшей в Китае контрреволюции.

В мае 1921 года с разрешения китайских властей красные отряды перешли границу и ворвались в дутовский лагерь. Уже через несколько часов от лагеря осталось одно пепелище.

Командование над осколками некогда могучей дутовской армии принял заместитель атамана – полковник Гербов. Он увел людей в Монголию, но и там настигли их чоновские клинки.

К осени 1921-го с дутовцами, унгерновцами, кайгородовцами, оренбуржцами – всеми, кто ушел за азиатский кордон – было покончено.

Время сантиментов кончилось. Наступала новая – безраздельно жестокая и очень кровавая эпоха, вожди которой взяли на вооружение старый лозунг монаховиезуитов: цель оправдывает средства…

Пройдет совсем немного времени и за советской разведкой надолго закрепится слава самой жестокой спецслужбы планеты. Череда похищений, ликвидаций, терактов, спецопераций захлестнет мир.

Отступников, предателей, врагов народа будут похищать, убивать, травить, рубить альпенштоками во всех уголках земли.

Вождей белогвардейского общевоинского союза генералов Миллера и Кутепова[26] выкрадут прямо из центра Парижа. Подарит в Роттердаме будущий генерал Судоплатов заминированную коробку конфет главарю ОУН Коновальцу[27]. Найдут бездыханным в вашингтонском отеле невозвращенца орденоносца Кривицкого.

Десятки (а может и сотни – кто знает?) жизней будут принесены во славу великой имперской идее, ибо любая империя в первую очередь зиждется на страхе, и страх этот надлежит поддерживать постоянно: не дай Бог – погаснет.

И именно выстрелы в суйдунской крепости были прологом, прелюдией к этому великому жертвоприношению. Даже у бесконечности есть свое начало…

Александр Дутов был фаталистом – он свято верил в судьбу. А как иначе: коли не судьба, не гремело бы имя атамана по всей России.

«Если суждено быть убитым, то никакие караулы не помогут», – говорил Дутов.

Так и вышло…