Донос в России – больше, чем донос

Донос в России – больше, чем донос

«В начале было слово» – эта библейская формула несколько кощунственным образом оказывается вполне применимой к сюжетам нашего повествования: подавляющее большинство дел Тайной канцелярии в XVIII столетии начиналось именно с доносов – как правило, устных по причине повальной неграмотности населения; в дальнейшем успехи просвещения сделали этот жанр письменным по форме и даже изящным по стилю.

Исследователи подчеркивают особую роль доносительства в строительстве российской государственности: из-за слабости аппарата власти на местах оно стало чуть ли не единственным эффективным способом контроля за исполнением законов. Истоки этого феномена одни авторы ищут в истории образования самодержавного Московского государства, отличавшегося от республиканских институтов Новгорода; другие видят его причину в заинтересованности московских правителей «обеспечить государству положенное количество службы и тягла» и неспособности общества, лишенного «здорового коллективного чувства», к организованному сопротивлению властям.[179]

В современном российском обиходе термин «донос» имеет явный негативный оттенок, вызванный былой практикой использования его властями как Российской империи, так и советской державы. Однако столь осуждаемое общественным мнением явление оказывается в той же мере неистребимым, несмотря на порой весьма радикальную смену политических систем. XVIII столетие не является в этом смысле особой эпохой – доносили с глубокой древности. Но донос как юридически законный, регулируемый и поощряемый образ действия подданных утверждается вместе с появлением новых политических структур в конце Средневековья, и не только в Московском государстве.

На заре формирования современных европейских государств донос вместе с новым законодательством и новыми институтами управления был призван выполнить важную социальную роль – разрушить средневековые корпоративные связи и замкнутость сословных групп, над которыми возвышалась власть. Горизонтальные связи отдельных общин, городских коммун, духовных и рыцарских организаций должны были уступить место вертикальным отношениям «государь-подданный». Наблюдения в сфере «сравнительного доносоведения» показывают, что еще в XIV веке королевские юристы вводили новые нормы, допускавшие не только прямое обвинение, но и частный донос. Сотрясавшие континент политические катаклизмы ничего в этом смысле не изменили: передовое французское законодательство конца XVIII века не только оправдывало «гражданский донос» (denonciation civique), но и считало его обязательным для законопослушных граждан поступком, способствующим общественному благу вообще и предотвращению конкретных преступлений в частности.[180]

Есть у доноса и не менее важная функция: сочетая в себе заботу об общественном благе и личную корысть, он открывал для любого, даже самого «подлого» (с точки зрения социального положения, а не нравственности) подданного возможность «на равных» сотрудничать с государством. Власть же имела информацию, которую не могла бы получить иным способом, да еще бесплатно, и возможность контролировать не только налогоплательщиков, но и своих же представителей и агентов.

Естественно, использование подобного универсального средства породило и проблемы – такие как анонимные и ложные доносы, способные вызвать серьезное недовольство самой правящей элиты. Не случайно после бурного царствования и опричных репрессий Ивана Грозного Василий Шуйский, вступая на престол, торжественно обещал: «Доводов (доносов. – И. К., Е. Н.) ложных мне, великому государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное християнство без вины не гибли; а кто на кого солжет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине того: что был взвел неподелно, тем сам осудится. На том на всем, что в сей записи написано, яз царь и великий князь Василий Иванович всеа Русии, целую крест».[181]

После Смуты донос (он же «извет» или «изветная челобитная») стал частью повседневной жизни Московского государства. Правительства первых Романовых с подозрением относились к любым заявлениям подданных, порочившим честь царской фамилии, пусть даже сделанным случайно – в застольной болтовне «пьянским обычаем». Одновременно утверждался порядок наказания за недонесение, что порой ставило совершенно не причастных ни к какой «политике» обывателей перед нелегким выбором: донести на родственника или приятеля – или самому попасть в соучастники и подвергнуться опасности наказания.

Одна из челобитных 1645 года отражает душевные терзания московского подьячего Афоньки Мотякина. Служил он спокойно в столичном приказе Большого дворца, пока в один летний день незнакомый старец-колодник (приказы и канцелярии XVII–XVIII веков являлись одновременно чем-то вроде «обезьянника» для проштрафившихся лиц, находившихся в ведомстве каждого учреждения) не брякнул в его присутствии: «Слуга де я небесного царя, а не земного», – добавив, что только что вступивший на престол царь Алексей Михайлович происходит «не от прямого царского корени». Грамотный подьячий отлично знал, что это и есть то самое «государево слово», о котором он немедленно должен донести, если не хочет сам угодить в застенок. Дело было к вечеру, и времени сочинять письменный извет уже не оставалось; да и докладывать было некому – царь со всем двором находился в подмосковном Коломенском. Тогда Афонька из Кремля «побежал известить в село Коломенское и дошел до Живого мосту, да испужался итить дале, чтоб меня на дороге не убили воры, что стала темна, и я, Афонька, воротился назад в приказ». Донести срочно было необходимо, но идти страшно – берега Москвы-реки всегда были пристанищем «лихих людей», которым ничего не стоило ограбить и убить. В приказе подьячий провел бессонную ночь, а как только рассвело, вновь «побежал поутру, написав свои речи»; извет запечатал и сверху написал: «Не распечатывать и не честь писмо, безумного речи», – не дай бог кто-то прочтет и соблазнится.[182]

Спустя почти 80 лет, в январе 1724 года, в петровскую Тайную канцелярию был приведен столь же перепуганный доносчик Михаил Козмин, о котором чиновники записали в протокольном журнале, что он на вопросы отвечать не мог, а «дражал знатно со страху, и, как вывели его в другую светлицу, и оной Козмин упал и лежал без памяти, и дражал же, и для того отдан по-прежнему под арест».[183]

В обоих случаях маленького человека гнал в застенок страх оказаться недоносителем и тем самым – государственным преступником. Уже Соборное уложение 1649 года подробно регламентировало процедуру подачи доноса по политическим преступлениям – «государеву слову и делу»:

«12. А будет кто на кого учнет извещати великое государево дело, а свидетелей на тот свой извет никого не поставит, и ни чим не уличит, и сыскать про такое государево великое дело будет нечим, и про такое великое дело указ учинить по разсмотрению, как государь укажет.

13. А будет учнут извещати про государьское здоровье, или какое изменное дело чьи люди на тех, у кого они служат, или крестьяне, за кем они живут во крестьянех, а в том деле ни чем их не уличат, и тому их извету не верить. И учиня им жестокое наказание, бив кнутом нещадно, отдати тем, чьи они люди и крестьяне. А опричь тех великих дел ни в каких делех таким изветчиком не верить.‹…›

16. А кто на кого учнет извещати государево великое дело, или измену, а того, на кого он то дело извещает в то время в лицах не будет, и того, на кого тот извет будет сыскати и поставить с изветчиком с очей на очи, и против извету, про государево дело и про измену сыскивати всякими сыски накрепко, и по сыску указ учинить, как о том писано выше сего.

17. А будет кто на кого доводил государево великое дело, или измену, а не довел, и сыщется про то допряма, что он такое дело затеял на кого напрасно, и тому изветчику то же учинити, чего бы довелся тот, на кого он доводил».

Уложение не только юридически закрепило обязательность доноса о государственном преступлении и ответственность за недоказанные обвинения. Наказание следовало также за уничтожение извета; смертная казнь и конфискация имущества грозили родственникам государственного преступника, если они «про измену того изменника ведали», но не донесли. Особо оговорены были порядок подачи изветов о государственных преступлениях и ответственность за недонесение:

«18. А кто Московского государьства всяких чинов люди сведают, или услышат на царьское величество в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысл и им про то извещати государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всея Русии, или его государевым бояром и ближним людем, или в городех воеводам и приказным людем.

19. А будет кто сведав, или услыша на царьское величество в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысл, а государю и его государевым бояром и ближним людем, и в городех воеводам и приказным людем, про то не известит, а государю про то будет ведомо, что он про такое дело ведал, а не известил, и сыщется про то допряма, и его за то казнити смертию безо всякия пощады».

С той поры донос стал проверенным средством сведения счетов и оружием политической борьбы, особенно во времена придворных смут 80-х годов XVII века. «В том же году пытан и казнен, по извету Филиппа Сапогова, ведомый вор и подыскатель Московского всего государства бывший окольничий Федька Шакловитый. ‹…› Во 199 (1690/91) году пытан и казнен на площади ведомый вор и подыскатель Московского государства Андрюшка Ильин сын Безобразов за то, что он мыслил злым воровским умыслом на государское здоровье: присылал к Москве от себя с людьми своими; а в грамотке его написано к жене его, что послал он грамотку с людьми своими, мельника да коновала, и тебе б, жене моей, поить их и кормить, и всем снабдевать, и на выходы государевские с людьми посылать. И по розыску и по извету тот мельник и коновал за злой воровской умысел сожжены на Болоте. А вора Андрюшки Безобразова поместья и вотчины розданы в раздачу бесповоротно. В том же году, по извету человека боярина князя Андрея Ивановича Голицына и по розыску, что боярин, также и теща его, боярыня Акулина Афанасьевна, говорили про царское величество неистовые слова, и за ту вину ему, боярину князю Андрею Ивановичу, на Красном крыльце сказана сказка: „Князь Андрей Голицын. Великие государи указывали тебе сказать, что ты говорил про их царское величество многие неистовые слова, и за те неистовые слова достоин ты был разоренью и ссылке, и великие государи на милость положили: указали у тебя за то отнять боярство, и указали тебя написать в дети боярские по последнему городу, и жить тебе в деревне до указа великих государей“«, – сообщает хроника дворянина Ивана Желябужского о громких политических делах московской знати в 1689–1691 годах.[184]

Однако вместе с подобными делами, где донос мог решить судьбу правителей государства или знатной фамилии, появлялись и сотни изветов «снизу». Отношение власти к ним было двойственным. Рядом с доносами истинными всегда существовали, намного превышая их по количеству, «ложные изветы». И в XVII веке, и в более поздние времена ими грешили прежде всего самые неблагонадежные члены общества, которым грозило наказание за какие-либо провинности, или уже «ведомые» преступники, «чтоб тем криком отбыть розыску».

Опытные воеводы понимали, что за такими заявлениями «татей» и «тюремных сидельцев» чаще всего нет никаких важных причин, кроме желания избежать немедленной пытки, попробовать сбежать по дороге в Москву, а если не получится, сообщить столичным дьякам о местных непорядках. Но и отказаться от предусмотренной процедуры «бережения» доносчика, его предварительного расспроса (когда подследственный мог ответить: «Есть за мной государево слово всей земли, и то я скажу на Москве» или «Здеся такого слова сказать немочно, а скажу то государево слово на Москве, государю») и доставки в Москву местные власти не имели права – тогда уже их могли заподозрить в намерении скрыть государственное преступление.

Другие ложные изветы были вызваны желанием свести счеты с обидчиком или пьяным куражом во время ссор и драк. Очевидно, они уже в то время случались в таком количестве, которое заставило составителей Уложения внести в него особую статью: «А которые всяких чинов люди учнут за собою сказывать государево дело или слово, а после того они же учнут говорить, что за ними государева дела или слова нет, а сказывали они за собою государево дело или слово, избывая от кого побои, или пьяным обычаем, и их за то бить кнутом, и бив кнутом, отдать тому, чей он человек». Последнее указание не случайно, поскольку Уложение предусматривало достаточно частую ситуацию, когда крепостной доносил на господина, но «уличить» его не мог.

Часто люди приходили с ложным изветом, чтобы привлечь к себе внимание и добиться, например, пересмотра своего «неправо» решенного дела. Наконец, «государево дело» могли объявлять подданные, недовольные правлением местных властей. Челобитчики доказывали, что нерадивые воеводы, грабящие и притесняющие местное население, нарушают царские указы и являются изменниками «государеву делу». Воеводы и прочие администраторы квалифицировали такие действия как бунт. Но сама верховная власть, порой жестоко карая «бунтовщиков», не спешила отменять право апелляции местных «миров» к царю, видя в нем механизм обратной связи, противовес неизбежной коррумпированности и бесконтрольности своих агентов.[185]

В таких случаях доносы могли соответствовать действительности и помогали разоблачить не только «изменника», но и «государившегося» сверх всякой меры воеводу или вороватого чиновника. «Голову» кружечного двора в Ростове Богдана Мальцева и «ларешного целовальника» Стеньку Черножопова удалось разоблачить только благодаря бдительному посадскому Ваське Корепину, подавшему в 1664 году извет «в том, что они за проданное питье деньги кладут мимо ящика в плошку», то есть «корыстуются» средствами, полученными от торговли казенным хлебным вином.[186] Тобольский подьячий Савин Кляпиков разоблачил воеводу князя П. И. Пронского и его приспешников, нанесших казакам, крестьянам, горожанам Сибири и казне огромный ущерб путем составления подложных ведомостей на выдачу жалованья и фальсификации государственных эталонных мер веса и объема. Опытный приказной «крючок» не забыл дополнить перечень служебных преступлений воеводы политическими обвинениями: тот посмел на царские именины выдать служилым людям вино «смешано вполы с водою», что наносило урон «государевой чести». Князь арестовал подьячего, но за него заступился архиепископ Герасим, а московская комиссия подтвердила правдивость изветов Кляпикова.[187]

Именно последнее обстоятельство заставляло власти и в XVII столетии, и позднее терпеть очевидное неудобство разбора «ложных» челобитий и вздорных обвинений и даже поощрять их – при этом определяя грань, разделявшую противоположные понимания «государева дела», отделяя похвальную заботу о государевом интересе от зловредного бунта.