I

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

I

По утверждению агитпропа КПСС, в войне Германия — СССР сражались две системы: капиталистическая и социалистическая, а победу одержала социалистическая. Такой взгляд на Великую Отечественную войну исключает из нее человека и уж тем более какую-то конкретную нацию. Отсюда — «сражающаяся партия» и «сражающийся комсомол», «подпольные обкомы» и «подпольные райкомы», отсюда «превосходство марксистско-ленинской идеологии», «коллективных хозяйств», то есть колхозов и совхозов, «плановая экономика» и т. п. Ну и, естественно, один — Вождь. Короче, воюют две системы. За что? Чтобы доказать, чья кем-то придуманная система лучше. Но система, победившая в такой войне, в которой погибли десятки миллионов человек, такая система ничего не доказывает. Когда воюют две системы — это воюют две партии. А в партии сбиваются, как известно, только серые и слабые. Сильному партия не нужна. Пролетарский поэт растолковывал: «единица — ноль». И естественно, что вся история Великой Отечественной войны писалась и написана как Победа Системы.

Социалистическую систему, через моря крови и миллионы трупов русских людей, установили сионисты с их колхозами-кибуцами и ЦК-Кагалом. Система функционировала с наганом у виска русского. Если у партии есть своя Ч К и своя РККА — это уже не Партия, а расстрельная «тройка». В «тройку», между прочим, входил всегда чекист, военный и секретарь райкома. По крайней мере, до 1939 года ЧК сплошь состояла из евреев и латышей. В «тройку» от РККА входили исключительно комиссары, а по крайней мере до 1939 года ими были поголовно Троцкие-Бронштейны и Гамарники. Про секретарей райкома в этом смысле и говорить нечего — все мехлисы и кагановичи. Система — это магнит, который из кучи вытаскивает только железо. Александр Матросов не был ни человеком системы, ни ее винтиком, он был изгоем ее — зэком, валил лес в Пермской области. Система вытащила его оттуда, навесила в Тоцких лагерях вместо ээковского номера знак члена ВЛКСМ, бросила на фронт и там из совершенно русского порыва его нарисовала свой еще один символ. Ворохом романов, рассказов, повестей, кинофильмов, поэм и стихов Система пыталась объяснить необъяснимое: Матросов на лесоповале — враг Системы и Матросов грудью на амбразуре — символ самопожертвования ради Системы.

Самая умилительная байка Системы была: русский, отсидевший в ГУЛАГе, который организовал и которым руководил бессменно Берман, ни зла, ни обиды на Систему потом никогда не держал. Он даже, мол, благодарен был ей за воспитание — так приучали целовать хлыст надсмотрщика, лизать сапог насильника. Этой байке в конце концов стали верить сами берманы и мехлисы, рассуждая о том, что с русским можно разговаривать только матом, а давать можно только в ухо. Человек, отсидевший в лагере или в тюрьме, — навсегда враг режима. Сколько отсидевших — столько и врагов советской власти.

У Системы нет ни героев, ни врагов. У Системы есть только функционеры. Русский рядовой Матросов — герой, хотя еще вчера он был посажен Системой за колючую проволоку. Русский генерал Власов — враг, хотя еще вчера Система печатала его портрет в «Красной звезде» (главным редактором которой был некто Ортенберг) рядом с портретом Жукова как одного из полководцев, выигравших гигантскую битву под Москвой.

С точки зрения Системы, тут все логично, потому что для нее нет личности, для нее важна функция — выполняет в данную минуту ее тот или иной человек или не выполняет. Системе не дано осмыслить, ибо у нее не было и нет мозгов, что зэк Матросов и рядовой Матросов грудью на амбразуре — это просто русский человек. Для русского нет загадки, как это вчерашний заключенный сегодня совершил подвиг, которым до сих пор восхищается все человечество. Ей не дано понять, что генерал Власов и предатель Власов — это один и тот же русский человек безо всяких швов и заклепок. Для русского нет в том загадки, что вчерашний спаситель Москвы от фашистской оккупации сегодня работает с ними рука об руку. Система все это отрицает, потому что такого человека, как русский, у нее нет, а есть член партии, член ВЛКСМ, генерал Красной Армии, чекист, работник райкома партии, наконец, на крайний случай есть и советский человек… Система уверена, что каждый живет либо по уставу партии, либо по уставу ВЛКСМ, а все военные еще и по своим уставам. У функционера нет Родины, у функционера есть только Система. Система не представляет себе, что русский может жить по законам русской души и в своих поступках руководствоваться зовом только русских предков. Ей не дано понять, что Матросов и в лагере, и на фронте был русским человеком, а Власов до конца дней своих только защищал Россию. Для того чтобы все это понять, нужно иметь русский ум и русскую душу. Но все это уже не про Систему.

В этом смысле характерно, что у Системы вообще нет врагов среди евреев и латышей, среди эстонцев и литовцев, даже редактировавший немецкую газету во времена Власова в Берлине бывший старший лейтенант Красной Армии татарин Муса Джалиль и тот нацгерой. Враги исключительно из русских, от генерала Корнилова до генерала Власова и где-то до генерала Жукова, а из современных — все враги: Варенников, Язов, Ачалов… Почему так? И еще, почему у Системы нет даже намека на символ врага среди рядовых, а только среди генералов? У гоев не должно быть своих пастырей. Действительно, до сих пор вызывает удивление, с какой быстротой, почти в ту же минуту, как оказался в плену, генерал Власов согласился работать на немцев. Система объявила, что генерал Власов — предатель Родины, хотя в войне участвовала не Родина, а Система. За что воевали? В книге Абрамовича, изданной в Израиле, так прямо и сказано: за спасение 500-тысячной еврейской диаспоры, которая проживала в 1941 году в СССР.

Но, даже через черный асфальт прорастает зеленая трава. Система — это асфальт, национализм — зеленая трава. Как говорится, трава отдельно, асфальт отдельно. Можно войну рассматривать с точки зрения двух Систем. Но можно теперь попытаться осмыслить ее и как борьбу фашистской Системы с русскими, германского нацизма с русским национализмом. Национализм, как известно, — это национальные чувства плюс патриотизм. В 1937 году вдруг обнаружилось, что Система начала прорастать Русью. Уничтожался чертополох Ягод-Иегуд. Система выплывала на русские просторы. Система всегда против нации, однако 22 июня 1941 года интересы социалистической Системы и интересы русской нации оказались, что называется, в одной корзинке: под напором германского нацизма вместе с соцСистемой должна была исчезнуть и русская нация как таковая. После первого месяца войны это поняли все, хотя в тот момент между соцСистемой и русским национализмом был, что называется, некий люфт. В считанные дни первого периода войны этот люфт был почти ликвидирован. Вместо «товарищи», вместо «коммунисты и комсомольцы» Сталин сказал по-русски — «братья и сестры». Вместо Маркса и Энгельса на знаменах появились Дмитрий Донской и Александр Невский. Не было ни одной дивизии имени Маркса или Энгельса, но появились дивизии, награжденные орденами Александра Невского, Михаила Кутузова… В 1941 году уже в июле все знали: фашисты целят в большевиков-интернационалистов, а попадут в русских националистов. В 1985 году люди оказались слепы, они думали, что Запад целит в КПСС, в Советы, и он именно в них попадет, но Запад, как ив 1941 году, целил в КПСС, а попал в Россию, целил, как в 1941 году, в Советы, а попал в русские деревни и города. Началось уничтожение русских.

Через месяц после начала войны русский национализм стал главенствующей силой на всех фронтах и в тылу. Поселился он и в высоких кабинетах. Сын Сталина, Яков, в 1941 году попал в плен к немцам. Его там много допрашивали, беседовали с ним. Вот какое резюме сделали немцы из этих допросов и бесед с Яковом Сталиным:

«Сталин, по мнению Якова Джугашвили, сына Сталина, боится русского национального движения. Создание оппозиционного Сталину национального русского правительства могло бы подготовить путь к скорой победе».[1] Этот вывод был «переслан в ставку фюрера».[2]

А когда национализм становится главенствующей силой в стране, то такие понятия, как «разгром», «оккупация», «окружение», «плен», «отсутствие винтовок», «нехватка боеприпасов», «утрата территорий» — все это теряет смысл катастрофы и поражения, приобретает второстепенное и побочное значение. Война начинает вестись совершенно по другим правилам и законам. К уму нации прибавляется еще и инстинкт нации, носителем какового является простой народ. Совершенно на бытовом уровне народ начинает воспринимать все эти: «плен», «утрата территории», «оккупация», — а на бытовом уровне, как известно, государственных и национальных катастроф не бывает. Систему можно разобрать до винтика и отправить в металлолом, нацию до винтика разобрать нельзя, она жива, пока жив хоть один русский. Система всегда находится в своем, более или менее доброжелательном окружении, нация почти всегда — во враждебном. Это ее естественная среда обитания, потому она не признает смертельными условия «окружения» и «оккупации». Есть только борьба, когда вокруг враг. Форму борьбы диктует расстояние — насколько близко враг.

На таком национальном фоне продуктивно ли попытаться рассмотреть судьбу того же, к примеру, генерала Власова? Начать, пожалуй, надо с 30 июля 1946 года, когда состоялось закрытое судебное заседание военной коллегии Верховного суда СССР. Председательствовали на нем — генерал-полковник юстиции Ульрих, Ф. Каравайков и полковник юстиции Г. Данилов; секретари: подполковник юстиции М. Почиталин и майор юстиции А. Мазур.

«В 12 часов 05 минут председательствующий открыл судебное заседание и объявил, что подлежит рассмотрению в закрытом судебном заседании, без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей, дело по обвинению: Власова А.А., Малышкина В.Ф., Жиленкова Г.Н., Трухина Ф.И., Благовещенского И.А., Закутного Д.Е., Мальцева В.И., Буняченко С.К., Зверева Г.А., Меандрова М.А., Корбукова В.Д. и Шатова Н.С., «преданных суду военной коллегии Верховного суда СССР за совершение преступлений, предусмотренных статьей 1-й Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года и статьями 58–16, 58-8, 58-9, 58–10 ч. II и 58–11 УК РСФСР».

Одним словом, разговор Ульриха и Власова идет, можно сказать, с глазу на глаз. Секретарь, как и положено ему, докладывает о том, что все подсудимые, указанные в обвинительном заключении, доставлены в суд под конвоем и находятся в зале судебного заседания. Пунктуально соблюдая порядок, председательствующий удостоверяется в самоличности подсудимых. Ульрих каждому из них задает вопросы, касающиеся биографии подсудимых. В данном случае нас интересует подсудимый Благовещенский. На вопрос Ульриха он отвечает:

«Благовещенский Иван Алексеевич, 1893 г.р.,

уроженец г. Юрьевец Ивановской области,

русский,

бывший член ВКП(б) с 1921 года,

имею образование общее — низшее, военное — высшее, в 1931 году закончил Академию имени Фрунзе и в 1937 году Академию Генерального штаба, в Красной Армии с 1918 года, последняя занимаемая мною должность в Красной Армии — начальник Военно-Морского училища ПВО в г. Либава и имел звание генерал-майор береговой службы».

Удостоверившись в «самоличности» всех подсудимых, Ульрих разъяснил подсудимым их права во время судебного следствия и спросил, имеют ли они какие-либо ходатайства и заявления до начала судебного следствия? И тут вдруг поднялся Благовещенский и сказал:

— Я прошу предоставить мне возможность написать письменное объяснение по делу, а в соответствии с этим возникает и вопрос о вызове в суд по моему делу свидетелей.

Ульрих побледнел, и его маленькие глазки за толстыми стеклами очков стали квадратиками. Он знал, ему на самом верху было сказано, что этот процесс только формальность, никакой «борьбы сторон» на нем не будет, и вдруг этот Благовещенский с «возможностью написать» что-то, но самое ужасное — «вопрос о вызове в суд по моему делу свидетелей». Ульрих вперивал взгляд в бумаги перед собой, потом поднимал глаза на Благовещенского и рассматривал его, будто не узнавал. В глазах Ульриха можно было прочесть и непонимание, и страх, и ненависть. Нахохлившийся, он был похож на загнанного в угол зверька. Ульрих стал совещаться с членами военной коллегии, что сидели от него справа и слева. Ни Каравайков, ни Данилов никакого злого умысла в просьбе Благовещенского не увидели, и Ульрих принял решение: «Ходатайство подсудимого Благовещенского разрешить в процессе судебного следствия». Он знал: когда Благовещенский вернется в камеру, с ним там разберутся насчет «свидетелей».

«От других подсудимых ходатайств и заявлений до начала судебного следствия не поступало», — фиксирует протокол.

Судебное заседание покатилось по своей колее. По предложению председательствующего секретарь огласил обвинительное заключение и определение подготовительного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР от 27 июля 1946 года по делу Власова, Малышкина и др. После этого председательствующий стал задавать всем один и тот же вопрос:

— Подсудимый Власов, признаете ли вы себя виновным в предъявленных вам обвинениях?

Подсудимый Власов: — Да, признаю.

Признали свою вину все. Дошла очередь до «подсудимого Благовещенского». И вот что тот ответил Ульриху.

Подсудимый Благовещенский: — Я признаю себя виновным частично. В обвинительном заключении указано, что после капитуляции гитлеровской Германии Благовещенский бежал в зону американских войск и предпринял попытки вступить в переговоры по предоставлению убежища членам КОНР.[3] Это не соответствует действительности, а наоборот, сам лично добровольно явился и сдался органам советской власти.

В антисоветскую организацию, возглавляемую Власовым, я вступил, хотя и не имел на это прямых указаний от Советских органов, с целью подрыва этой организации изнутри, с целью разлагательской работы.[4] Свою деятельность на оккупированной немцами территории полностью признаю».

«…Я вступил, хотя и не имел на это прямых указаний советских органов…» Разговор идет, как говорится, без свидетелей, за закрытыми дверями, что-то вроде прогона перед спектаклем на публике, — и вдруг такое заявление подсудимого. Во-первых, что имеет в виду Благовещенский, когда говорит «советские органы»? Абзацем выше он показывает: «я… сам лично добровольно сдался Органам советской власти», то есть военной контрразведке, военной разведке — кому-то из наших спецслужб. Во-вторых, откуда такой пассаж: «я вступил, хотя и не имел на это прямых указаний от советских органов»? На что намекает Благовещенский? Какой здесь подтекст и опасность для дальнейшего ведения процесса Ульрихом? Остальные, они что, «имели на это прямые указания советских органов»? К примеру, сам Власов? К тому же «в соответствии с этим возникает и вопрос о вызове в суд по моему[5] делу свидетелей». А это что еще за свидетели? Кто они? Что должны засвидетельствовать? То, что Благовещенский без разрешения «советских органов» вступил в организацию Власова или что Власов создал организацию с разрешения «советских органов» и, следовательно, Благовещенский работал, как и все, на советскую власть и ни в чем не виновен? А может быть, все проще: Благовещенский чувствует — завтра в открытом заседании будет полный спектакль, потому как он знает или, по крайней мере, догадывается: Власов и, может быть, остальные, кроме него, Благовещенского, — «с разрешения советских органов», а только он один без «разрешения советских органов» — настоящий предатель, и завтрашний приговор будет приведен в исполнение только в отношении его, Благовещенского? Статьи УК РСФСР, по которым предъявлены обвинения 12 подсудимым во главе с Власовым, почти все «через повешение». Как далек от истины Благовещенский, заговоривший так некстати о «разрешении советских органов» на предательство?

О том, что генерал Власов предатель № 1, написано много и подробно. Немало написал на сей счет и автор этих строк. О том, как генерал Власов стал предателем, написано столь же много. У нас в стране генерал Власов, бесспорно, предатель № 1, на Западе генерал Власов, бесспорно, борец № 1 со Сталиным. И те и другие свою точку зрения обосновывают почти на одних и тех же событиях и документах. Вообще странный какой-то этот Власов, если повнимательнее и поспокойнее приглядеться к нему. Вот он — борец № 1 со Сталиным. «Власов тщеславен, самолюбив и высокомерен, — пишет один из авторов. — Всем своим поведением у немцев и внешним видом стремился показать себя незаурядным государственным деятелем и военачальником, прямо скажем, копировал позу Керенского. В то время, как все власовцы, включая и его приближенных, носили военную форму РОА, очень схожую с формой военнослужащих германской армии, Власов носил свою собственную форму, отличную как от немецкой, так. и от РОА, — френч военного образца с большими накладными карманами и шинелью без погон, но брюки с лампасами. Излюбленная поза при разговорах с людьми — большой палец правой руки засунут под борт френча или шинели на груди, а ладонь поверх борта». Ну прямо что ни деталь, то какой-то таинственный смысл и символ. А между тем, кто помнит, кто видел в кинохронике Сталина, тот без труда увидит, что именно Сталин носил «френч военного образца с большими накладными карманами», что именно Сталин носил «шинель без погон», что именно Сталин носил «брюки с лампасами» при шинели без погон, что именно у Сталина «большой палец правой руки засунут под борт френча или шинели», вспомните фотографию или кадры хроники, где Сталин выступает на Красной площади 7 ноября 1941 года.

Однажды я, в качестве специального корреспондента «Красной звезды», ходил на учебном корабле на Кубу и в Колумбию. Едва ступив на трап этого корабля, я обратил внимание на то, что буквально у каждого матроса, старшины, мичмана и офицера — усики. Не усы, а усики — этакие щеголеватые шнурочки по верхней губе. Они не портили ни одного увиденного мной лица. Еще я обратил внимание, что обладатели этих усиков постоянно старались улыбаться, лица их при разговоре как-то по-особому оживлялись и даже светились. Каково же было мое удивление, когда я, открыв дверь в каюту командира корабля, увидел за столом сидящего капитан-лейтенанта с еще более щеголеватыми усиками-шнурочками на губе. Лицо у командира было приветливое и улыбчивое, такие лица я только что видел у моряков, когда шел в каюту командира.

Поход был длительный — три месяца. Я, как говорится, хорошо рассмотрел за этот срок капитан-лейтенанта Браткова, такая была фамилия у командира того учебного корабля. Окончил он в свое время училище радиоэлектроники имени Попова — лучшее, что у нас было по этой специальности. При проходе Ла-Манша у нас вышел из строя один из бортовых локаторов. В таком проливе, как Ла-Манш, по которому проходит 70 процентов всех кораблей и судов мирового флота, без локатора — трагедия, катастрофа. Электронщики корабля только беспомощно разводили руками. Командир разложил в коридоре простыни схем станции и нашел-таки неисправность. Экипаж восторженно гудел. Заходя в кубрики, я видел, что многие матросы в свободные часы занимались: кто резьбой по дереву, кто чеканкой, кто рисовал. Потом, сидя в каюте командира, я обнаружил на переборках и чеканку, и резьбу, и рисунки. Время от времени в каюту проскальзывал кто-либо из матросов, и командир растолковывал ему, как резать по дереву или управляться с латунным листом. Оказалось, что командир сам рисует, режет по дереву, занимается чеканкой по металлу. У меня дома до сих пор висит собственноручная чеканка командира Браткова — изумительное произведение искусства… Экипаж корабля буквально боготворил командира. Матросы даже говорили, как командир, даже походка у них была командира Браткова… Такова сила примера любимого командира.

Но здесь я не спорю, может быть, генерал русский, националист русский — Власов и вправду «работал» под масона и иудея Керенского. И все-таки, почему, допустим, под Керенского? Почему генерал и предатель? Почему русский националист генерал Власов и против русских? Почему за каких-нибудь 5–6 месяцев до ухода Власова к немцам Жуков пишет на него собственноручно блестящую характеристику. Или почему в «Обвинительном заключении» нет ни слова о том, что Власов и его приближенные сами убивали или истязали кого-либо или совершали иные подобные действия? Почему тех, с кем генерал Власов предавал Родину, он называет не иначе как «охвостьем» и «подонками»? Этих «почему», в общем-то, вглядываясь в генерала Власова, сегодня возникает множество. Почему, почему, почему?… Отчего все-таки не посмотреть, хоть одним глазком, на генерала Власова не как на предателя № 1, а как, допустим, на русского генерала Власова, выполнявшего, к примеру, в германском «Великом рейхе» специальное задание? Еще в 1965 году в ФРГ вышла в свет книга Свена Стеенберга о генерале Власове с таким названием: «Власов — предатель или патриот?» Естественно, у Стеенберга Власов и власовцы — «идейные противники Советского Союза». Подтянул под себя генерала Власова и Солженицын, у него Власов, конечно, борец против Сталина. На Западе еще в 70-е годы был снят фильм о генерале Власове, его там крутят время от времени по ТВ. Генерал Власов в фильме — враг Сталина, сталинщины, большевиков, СССР и, естественно, — друг Гитлера, немцев. Запада.

Под рубрикой «Исследуя судебные материалы» в «Военно-историческом журнале» № б за 1990 год напечатано очень интересное исследование под названием «Иуды» с подзаголовком «Власовцы на службе фашизма». Его авторы главный военный прокурор генерал-лейтенант юстиции А.Ф. Катусев и капитан 1-го ранга В.Г. Оппоков. Они констатируют:

«Взаимоотношения марионеточной «освободительной» армии со своими «хозяевами» были довольно СЛОЖНЫМИ И ЗАПУТАННЫМИ.[6] Командование вермахта в целях пропаганды, стремясь придать РОА «патриотический, добровольческий» характер, на всех перекрестках объявляло о самостоятельности «команды Власова», дескать, лучшие представители русского народа, да и сам народ восстал против Советов. Но… заставляло представителей вермахта держать командование и личный состав РОА под неусыпным строжайшим наблюдением, на любом участке иметь своих инструкторов и наблюдателей, а для пущей надежности сделать и «освободителей» агентами и осведомителями гестапо. Отнюдь не случайно в материалах, хранящихся в уголовном деле Власова и его сообщников, множество разноречивых показаний».[7]

Начнем с того, что авторы дотошно и добросовестно проштудировали все 29 томов уголовного дела «власовского ядра» — двенадцати бывших советских генералов и старших офицеров. Один из авторов — Главный военный прокурор, для него, кажется, нет и не может быть закрытых документов по этому «уголовному делу», он «хозяин» этих документов, все они в его ведомстве; он — генерал-лейтенант юстиции — специалист высшей квалификации… И вдруг — оброненная как бы мимоходом фраза:

«Взаимоотношения марионеточной «освободительной» армии со своими «хозяевами» были довольно сложными и запутанными», а чуть ниже опять неутешительная констатация: «…в уголовном деле Власова и его сообщников множество разноречивых показаний». Для кого «разноречивые»? Для кого запутанные? «Разноречивыми» и «запутанными» они остались и в конце 29-го тома этого «уголовного дела»? «Разноречивыми» и «запутанными» они остались и для Главного военного прокурора, после исследования им 29 томов «дела» 44 года спустя? Так распутали или не распутали в закрытом заседании Военной коллегии Верховного суда СССР в июле 1946 года под председательством генерал-полковника Ульриха В. В. «взаимоотношения» Власова и «власовского ядра» с немцами — это ведь «ядро» всего «дела»? Вроде, получается, как не распутали. Тогда почему вынесли всем смертный приговор?

В исследовании авторы приводят один из примеров этого «сложного и запутанного».

«Так, бывший начальник разведшколы Комитета освобождения народов России Беккер показывал:

«…немцы представляли «отделу безопасности» КОНР возможность самостоятельно проводить свою работу в частях РОА и готовить агентуру для заброски в тыл Советского Союза… Материальные расходы, связанные с подготовкой и переброской агентуры в Советский Союз, СД брало на себя… Власов не только был осведомлен о деятельности разведшколы, но непосредственно ею руководил и направлял ее работу…»

Авторы замечают по этому поводу, что «сам же Власов по-иному оценивал предоставленные ему «ответственность и самостоятельность». Вот что он сообщил на одном из допросов:

«…Должен признать, что после создания мною в ноябре 1944 года по указанию Гиммлера Комитета освобождения народов России СД предложило мне организовать подготовку и засылку диверсантов в тыл советских войск. В декабре 1944 года вместе с постоянным представителем Гиммлера при мне обер-фюрером СС Крегером ко мне явился штурмбаннфюрер СС Радецкий, который заявил, что ему руководством СД поручено договориться со мной о совместном налаживании диверсионной деятельности на советской территории… Я заявил Радецкому, что надо готовить тысячи таких агентов, которые могли бы после переброски в СССР стать руководителями повстанческих отрядов, наносящих удары Красной Армии с тыла».

Иными словами, Власов берет на себя еще большую вину, он не делит ее с Радецким, который договаривался с ним «о совместном налаживании диверсионной деятельности на советской территории». Почему действительно так странно ведет себя на допросе Власов? Он же не враг себе. И потом, что за причина была «отшивать» Радецкого от совместной работы по подготовке диверсантов для заброски «на советскую территорию»? Зачем Власову понадобилось пугать Радецкого несусветными масштабами подготовки диверсантов: «что надо готовить тысячи таких агентов, которые могли бы после переброски в СССР стать руководителями повстанческих отрядов, наносящих удары Красной Армии с тыла»? О каких тысячах агентов такого класса и уровня, чтобы каждый из них стал руководителем «повстанческих отрядов», вообще идет речь? Зачем Власов блефует? Он же знает, что сделать этого невозможно. Физически невозможно. Чтобы Радецкий перепугался огромности работы и сам отказался от совместной деятельности? Зачем? Может, потому, что как раз очень хорошо знал Власов: немцы стараются «держать командование и личный состав РОА под неусыпным строжайшим наблюдением, на любом участке иметь своих инструкторов и наблюдателей»? Допустим, Радецкий тот самый их «наблюдатель», и что из этого следует? Власов-то еще больше для немцев свой, чем какой-то Радецкий. Почему он хочет избавиться от Радецкого? К сожалению, ни следователь, ни те, кто вел судебное заседание, этого вопроса Власову так и не задали. Почему? К сожалению, и наши исследователи не задали себе этого вопроса, а только констатировали «довольно сложные и запутанные» взаимоотношения марионеточной «освободительной» армии со своими «хозяевами». Однако сегодня этого уже недостаточно…

Есть и другое «сложное и запутанное». К примеру, «генерал Власов родился в 1901 г. в Центральной России», — так в начале августа 1942 года записал в протоколе допроса генерала А. А. Власова представитель Министерства иностранных дел Германии Хильгер, бывший советник германского посольства в СССР. 16 апреля 1940 года командир 99-й стрелковой дивизии комбриг А. Власов писал в автобиографии:

«Родился 1 сентября 1901 года в с. Ломакино Гагинского района Горьковской области (с. Ломакино Покровской волости Сергачского уезда Нижегородской губернии) в семье крестьянина-кустаря. Жена Анна Михайловна Власова (девичья фамилия Воронина) уроженка той же местности.

Главное занятие родителей моих и жены до Октябрьской революции и после — земледелие. Хозяйство имели середняцкое. Мой отец портной. С 1930 года в колхозе. В настоящее время мой отец имеет 82 года от роду — инвалид I группы, живет на родине, в колхозе и состоит на моем иждивении. Мать умерла в 1933 году. Отец жены также на родине, ее мать умерла в 1929 году. Кроме отца, у меня ближайших родственников никого в живых нет. Брат погиб в гражданскую войну в борьбе против Колчака в Красной Армии. Сестра умерла в 1935 году. Два брата жены работают в гор. Горьком на горьковском автозаводе им. Молотова. Одна сестра работает мастером на Кировском заводе в Ленинграде и одна сестра на родине замужем за сельским учителем.

Из родственников моих и жены никто за границей не проживал и в настоящее время не живет. Я окончил сельскую школу. После чего на средства родителей и брата был отдан в духовное училище, как самое дешевое в то время по плате обучения, с 15 лет, занимаясь подготовкой малолетних детей (репетитор), я сам зарабатывал себе средства на право обучения. По окончании духовного училища в г. Нижнем Новгороде два года учился в духовной семинарии до 1917 г., после Октябрьской революции поступил в 1-ю Нижегородскую единую трудовую школу 2-й ступени, которую и окончил в 1919 г. По окончании школы 2-й ступени, поступил в 1919 г. в Нижегородский государственный университет по агрономическому факультету, где и учился до призыва в РККА.

В РККА призван 5 мая 1920 г. Служил красноармейцем в 27-м Приволжском полку в г. Нижнем Новгороде. С 1 июня в этом же городе курсантом на 24-х Нижегородских пехотных курсах командного состава РККА.

По окончании курсов в октябре месяце 1920 г. был отправлен на Врангелевский фронт. Участвовал в походах и боях на Врангелевском фронте и против банд Махно, Маслака, Каменюка, Попова и друг., с октября 1920 г. по июнь 1922 г. в быв. Донской области и Воронежской губернии в должности командира взвода и друг, 14-го Смоленского полка 2-й Донской стрелковой дивизии.

Во 2-й Донской стрелковой дивизии (впоследствии переименована в 9-ю Донскую стрелковую дивизию) в 14-м Смоленском стр. полку (впоследствии переименованном в 5-й, а затем в 26-й Ленинградский стрелковый полк) прослужил 10 лет (до ноября 1930 г.) с лишком. Занимал должности командира взвода, роты, начальника штаба полка.

С ноября 1930 г. переведен в Ленинград в Объединенную военную школу им. Ленина, где служил преподавателем тактики 1,5 года и помощником начальника учебного отдела 8 месяцев.

С февраля 1933 г. переведен в штаб Ленинградского военного округа, где занимал должности: пом. начальника 1-го сектора 2-го отдела — 2 года; пом. начальника отдела боевой подготовки — 1 год, после чего — 1,5 года был начальником учебного отдела курсов военных переводчиков разведывательного отдела Л ВО.

С июля 1937 г. командовал 215-м стрелковым полком, с ноября 1937 г. командовал 133-м стрелковым полком до мая 1938 г., с мая 1938 г. — начальником 2-го отдела штаба Киевского особого военного округа до сентября 1938 г., с сентября 1938 г. назначен командиром 72-й стрелковой дивизии Киевского особого военного округа и был отправлен в правительственную командировку по заданию партии и правительства, каковую закончил в декабре 1939 г.

С января 1940 г. командую 99-й стрелковой дивизией КОВО. В период 1928–1929 гг. окончил тактическо-стрелковые курсы усовершенствования комсостава РККА «Выстрел» в Москве, в 1934–1935 гг. окончил 1-й курс Военно-вечерней академии РККА в Ленинградском отделении.

В РККА награжден медалью «XX лет РККА» № 012543 и различными именными подарками. За правительственную командировку представлен к награде орденом СССР.

В старой царской армии и белой армиях не служил, в плену и на территории, занятой белыми, не проживал.

В ВКП(б) вступил в 1930 г., принят дивизионной парткомиссией 9-й Донской стрелковой дивизии. Партбилет № 0471565. Проводил агитмассовую работу, неоднократно избирался членом партийного бюро школы и полка. Был редактором школьной газеты. В общественной работе всегда принимал активное участие. Был избран членом военного трибунала округа, членом Президиума районных организаций Осоавиахима и друг.

Партвзысканий не имел. В других партиях и оппозициях никогда нигде не состоял и никакого участия не принимал. Никаких колебаний не имел. Всегда стоял твердо на генеральной линии партии и за нее всегда боролся.

Органами советской власти по суду никогда не привлекался. За границей не был».

Вот такая автобиография на 16 апреля 1940 года. О чем можно судить, читая ее? Во-первых, о происхождении: вкалывал парень с пеленок. Хозяйство было «середняцкое», а сыновей у отца — только двое. Из хомутов ребята не вылезали. Днем в поле, а ночью за портняжничеством — так жил отец. Однако школу будущий генерал Власов окончил. Башковитый был, видно, пацан, если отец и старший брат отмусолили ему свои кровные, добытые потом и мозолями рублишки и отпустили из хозяйства на учебу. На дураков в деревне не тратятся, если не видят, что действительно растет Ломоносов. И надо быть очень башковитым парнем, чтобы в 15 лет «деревенщине» заделаться репетитором в богатых домах просвещенного Нижнего Новгорода. Между прочим, каждую церковно-приходскую школу, по всем тогдашним уставам, напрямую курировало конкретное духовное училище, а каждое духовное училище — конкретная духовная семинария, каковых на всю Россию было одиннадцать… Отбор в духовное училище шел уже в церковно-приходской школе на всем протяжении учения в ней, а в духовную семинарию — в духовном училище. Денег у этих учебных заведений было негусто, потому отбирали и рекомендовали «наверх» самых талантливых.

Главным и единственным принципом воспитания и обучения во всех этого рода учебных заведениях было: «Начало мудрости — страх Господень» (Пс. 10, 10) — то есть что благочестие есть краеугольный камень образования и воспитания истинно христианского. Церковь учит: первое, что необходимо для благочестия, — это истинная, святая вера. Но для благочестия мало одной веры: необходимо исполнение в жизни требований этой веры. Христианство наставляет, что «вера без дела мертва». Нехристиане, гласит церковь, не могут проявлять истинного благочестия. «С одной стороны, они не имеют истинной и святой веры, а потому не могут исполнять ее предписаний; с другой стороны — они лишены и благодатной помощи, которую христиане получают через веру во Христе». Жестко? Бескомпромиссно? Да, жестко, да, бескомпромиссно. Но таков был моральный и духовный фундамент у будущего генерала Власова, заложенный в него с младых ногтей, впитанный с молоком матери, о набожности которой по деревне ходили легенды: «Только с богами своими и знается». И еще: «Кто Богу не грешен, царю не виноват».

Есть у Ильи Эренбурга такая книжка «Люди, годы, жизнь». Вот что он пишет о Власове:

«Пятого марта 1942 года я поехал на фронт по Волоколамскому шоссе. Впервые я увидел развалины Истры, Ново-Иерусалимского монастыря: все было сожжено или взорвано немцами…

Я проехал через Волоколамск. Возле Лудиной горы в избе помещался КП генерала А. А. Власова. Он меня изумил прежде всего ростом — метр девяносто, потом манерой разговаривать с бойцами — говорил он образно, порой нарочито грубо и вместе с тем сердечно. У меня было двойное чувство: я любовался, и меня в то же время коробило — было что-то актерское в оборотах речи, интонациях, жестах.[8] Вечером, когда Власов начал длинную беседу со мной, я понял истоки его поведения: часа два он говорил о Суворове, и в моей записной книжке среди других я отметил: «Говорит о Суворове как о человеке, с которым прожил годы.[9]

На следующий день солдаты говорили со мною о генерале, хвалили его: «простой», «храбрый», «ранили старшину, он его закутал в свою бурку», «ругаться мастер»…

…До трех часов мы проговорили: вернее, говорил Власов — рассказывал, рассуждал. Кое-что из его рассказов я записал. Он был под Киевом, попал в окружение; на беду простудился, не мог идти, солдаты его вынесли на руках. Он говорил, что после этого на него косились (?). «Но тут позвонил товарищ Сталин, спросил, как мое здоровье, и сразу все переменилось». Несколько раз в разговоре он возвращался к Сталину. «Товарищ Сталин мне доверил армию. Мы ведь пришли сюда от Красной Поляны — начали чуть ли не с последних домов Москвы, шестьдесят километров отмахали без остановки. Товарищ Сталин меня вызвал, благодарил…» Рассказывая о повешенной девушке, выругался: «Мы до них доберемся…» Говоря о военных операциях, добавлял: «Я солдатам говорю: не хочу вас жалеть, хочу вас сберечь. Это они понимают».[10]

…Часто он вставлял в рассуждение поговорки, прибаутки, были такие, каких я раньше не знал; одну запомнил: «У всякого Федорки свои отговорки». Еще он говорил, что главное — верность; он об этом думал в окружении.

«Выстоим — верность поддержит…»[11]

Рано утром Власова вызвали по ВЧ.[12] Он вернулся взволнованный: «Товарищ Сталин оказал мне большое доверие…» Власов получил новое назначение. Мгновенно вынесли его вещи. Изба опустела… А я думал о Власове. Мне он показался интересным человеком, честолюбивым, но смелым; тронули его слова о верности…

Полковник Карпов мне сказал, что Власов получил командование 2-й Ударной армией, которая попытается прорвать блокаду Ленинграда, и я подумал: что ж, выбор неплохой…»

Позже, правда, Эренбург сильно не полюбит Власова за то, что тот в одной из листовок скажет про статьи Эренбурга в «Красной звезде»: «Жидовская собака Эренбург кипятится», — хотя листовка была подписана всего лишь «Власовец», а как мы увидим ниже, между Власовым и власовцами — это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Помнится, где-то в 1946 году замечательный русский писатель Алексей Югов написал об Эренбурге, что тот весь переводной, что он не пишет на русском языке, а переводит с иностранного, что у Эренбурга не русский язык, а кальки с русского языка… За такие слова русского Югова просто затравили потом единоверцы Ильи. А ведь совершенно прав был Югов в отношении русского языка Эренбурга. Он двое суток слушал Власова, но так ничего и не понял из того, что ему говорил генерал на чистейшем, очень образном русском языке.

Власов говорил о Сталине, подразумевая русскую объединительную идею, о личности, вокруг которой в конце 1941 года уже начали сплачиваться русские. Для Эренбурга слова Власова о Сталине — ерничанье, лицемерие. Власов говорил Эренбургу о верности, подразумевая верность не лозунгам эренбургов и мехлисов, кагановичей и левитанов, а Донским и Невским, Суворовым и Брусиловым. И после того, как Эренбург обнаружил «обман» Власова, он стал для него и ему подобных злейшим врагом по сей день. Даже со слов бестолкового в русских делах Эренбурга видно, что Власов и в Берлине оставался тем же, кем он был под Перемышлем, под Киевом, под Москвой и в Мясном Бору на Волховском фронте — Русским человеком; что, как и в битве под Москвой, в Берлине он выполнял один и тот же приказ, одного и того же человека — Сталина.

Юный Андрей Власов воевал на врангелевском фронте. К слову уж, в это самое время в тех же краях Эренбурги и маршаки в армии ставленника Антанты Деникина, сменившего «француза» Врангеля, были главными редакторами газет. Любимый лозунг, который они выносили в «шапки» на первые полосы своих газет, был: «Лучший красный — мертвый красный!» Каблуками своих сапог, копытами своих коней красные втаптывали в грязь эти грязные газетенки с их погромной «шапкой». Вот кто вдохновлял на резню и погромы, называемые гражданской войной. А «красные», которые хороши только повешенные, были воронежские и тамбовские мужики. Под словом «красный» эренбурги тогда держали русского мужика, под словом «белый» — русского офицера. Сегодня на слове «большевик» они держат снова русского мужика. Мы на этом слове, сохраняя правду истории, держим только бронштейн-троцких. Штрик-Штрикфельдт пишет:

«По мнению этого отдела,[13] большевизм и еврейство идентичны». Нам давно пора научиться читать их потаенный язык. Нам надо выработать свой условный, кодовый — «задушевный» русский разговор, понятный только нам».

В Париже Эренбург оказался по той же воле, что и барон Врангель… Сегодня, как и тогда, знал каждый, что Врангель, ставленник Франции, на нынешнем жаргоне — «агент влияния». На французском кладбище под Парижем он и утешился. В конце концов за «бугор» свалили и Махно, и всех прочих маслаков, которых гонял с винтовкой и пулеметом юный Власов. По нынешним временам и событиям — это фамилии Коротич, Фалин, Старовойтова и прочие Авены.

А чьим ставленником был Колчак, с которым сражался и погиб старший брат Власова? Об этом до сих пор поют частушки, в которых Колчак — японский и ничей больше. Власов даже отдаленно не был тогда ни «комсой», ни тем более «большаком». Он был просто русским парнем по рождению и христианином по вере. В партию вступил, когда стукнуло ему почти 30 лет, и он сам уже занимался воспитанием личного состава — многочисленных молодых. красноармейцев и командиров, находившихся в его подчинении.

В Ленинграде у Власова начинается новая жизнь. Но пёред этим он оканчивает тактическо-стрелковые курсы совершенствования комсостава РККА «Выстрел». В это же время вместе с ним на «Выстреле» учится и Голиков Филипп Иванович. Сидят в одних и тех же аудиториях, слушают лекции одних и тех же преподавателей, выступают на одних и тех же партийных собраниях, получают одни и те же задания, перед ними ставят одни и те же задачи… О Филиппе Ивановиче у нас еще будет речь; В штабе Ленинградского военного округа Власов в должности «пом. начальника 1-го сектора 2-го отдела».

Вдруг с пом. начальника отдела боевой подготовки его перебрасывают «начальником учебного отдела курсов военных переводчиков разведывательного отдела ЛВО». А-это что такое? При чем тут отдел боевой подготовки округа и курсы военных переводчиков? Читать это надо так:

полтора года Власов был слушателем этих самых курсов разведывательного отдела ЛВО, на которых он полтора года изучал в том числе и какой-то из иностранных языков? Может быть, немецкий? Но самое элементарное состоит в том, что преподавать, а тем более быть «начальником учебного отдела курсов военных переводчиков разведывательного отдела» такого, по тем временам стратегически важного военного округа, как ЛВО, мог только в высшей степени классный разведчик.

Как бы то ни было, но, по крайней мере, с 1933 года Власов не какой-нибудь «сходи на угол и постой с газетой в правой руке», а преподаватель в учебном заведении, где «готовят разведчиков», а значит, плодотворно трудится в ГРУ — Главном разведывательном управлении Генштаба. После преподавания на «курсах» разведывательного отдела ЛВО Власова «вдруг» начинают перебрасывать с одной командирской должности на другую. На каждой из них он задерживается буквально на несколько месяцев, но об этом «почему-то» обязательно напишет или «Красная звезда» или «Правда».

Даже невооруженным глазом видно, что Власову спешно создают, как теперь бы сказали, какой-то имидж, а точнее — готовят зачем-то что-то вроде «крыши» строевого командира. Осенью 1938 года Власов в Китае — военный советник у Чан Кайши, почти беспредельного правителя едва ли не половины гигантской страны. «Дислоцировалась» группа наших советников из 40 человек в Чунь-Дзине, который в то время был столицей страны, в нем находились резиденция правительства и ставка. Китай уже год вел кровопролитную национально-освободительную войну против японских империалистов. Самое любопытное, что как раз на пребывание Власова в качестве руководителя группы советских военных советников выпадают самые напряженные битвы китайцев против японцев и первые победы. В 1938 году китайцы одержали первую победу с начала войны, она была под Тайэрч-Жуанем. Тогда же, в 1938 году, произошло два сражения — за Сюйчжоу и за Ухань. В 1939 году была одержана первая победа в районе Саньян-Наньян и первая победа под Чанша, больше месяца китайцы вели успешные бои за перевал Кунь-Лунь… За неполных два года китайцы при Власове — руководителе группы военных советников провели столько сражений и одержали столько побед, сколько они потом не имели за четыре года, по меньшей мере до конца 1943 года. Если Зорге проявлял в Китае, а потом в Японии чудеса в журналистике, то Власов проявлял их, находясь в сражающемся Китае, в военном деле.

Еще предстоит выяснить: как помогала информация Зорге, которую он добывал в Токио и, в частности, в ВОЕННОМ министерстве, где он был свой человек, и передавал в Москву, в «Центр» для победных «советов» Власова генералиссимусу Чан Кайши. В Москве же, до выезда в Китай, Власову была определена кличка — «Волков». Интересно, какую кличку носил Власов, когда он уже работал в Берлине? Я думаю, ту же — «Волков». Почему? В разведке ничего не берется с потолка. «Волков» — Волк. Кличка разведчика — это спрессованная в одно слово, выраженная одним словом суть его, главное в нем, отличное от других. Кличка разведчика равна смыслу слова «человек», «зверь», «пресмыкающееся»… Кличку в разведке может тебе дать твое руководство, и это будет его, спрессованное в одно слово видение тебя, ты — одним словом. Но кличку себе может предложить и сам разведчик, и это будет видение себя, спрессованное в одно, — ты одним словом. Как в деревне, там кличка — твой рентгеновский снимок на всеобщем обозрении. Кличка в разведке — это всегда глубоко закодированная информация о конкретном человеке. Так какая биография или, может, автобиография Власова закодирована кличкой «Волков»? Где ключ к шифру? Может, в слове «Волк»?

Итак, товарищ Волковласов?