Вступление. ИСТОРИЯ И ЛЕГЕНДА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Вступление. ИСТОРИЯ И ЛЕГЕНДА

Людовик XI царствовал лишь два десятка лет. Тем не менее, благодаря своим медальонам и железным клеткам, он приобрел в глазах романистов, драматургов и даже многих историков более яркий образ, чем его отец и дед — Карл VII и Карл VI, стоявшие у власти по сорок лет каждый. Он никого не оставлял равнодушным. Его манера выглядеть и править, подбирать советников и подручных сбивала с толку. Его обвиняли в том, что он плел мрачные интриги и прибегал к гнусным методам, сводя счеты. Его называли тираном, непредсказуемым, непревзойденным в искусстве притворства и обольщения. А главное — он был зачинщиком бесчинств, источником смуты, виновником династических ссор и бунтов, поставивших под удар единство королевства.

В 1440 году он, семнадцатилетний дофин, объединился с несколькими феодалами, восставшими против его отца. Этот бунт — Прагерия — был быстро подавлен, и ему осталось только молить о прощении и примирении. Семь лет спустя, вновь обвиненный в заговоре, изгнанный от двора, он отправился в Дофине как изгой и стал править этим краем как независимый государь, оставаясь глух к советам и предупреждениям короля; он женился без его согласия и, особо не таясь, заключал частные союзы в Италии и даже во Франции. Еще через десять лет, узнав о приближении королевской армии, командиры которой наверняка не имели добрых намерений, он поспешно сбежал втайне от всех, дрожа от страха, и укрылся у герцога Бургундского. Изгнанник, конечно, жил в достатке и комфорте, но его положение было унизительным. Король воспринял бунт сына с болью в сердце, как предвестие мрачного будущего. Столкновения между двумя партиями, клубки интриг, осуждение обласканных придворных, вдруг объявленных преступниками, привели в замешательство множество вассалов и общин. Кому повиноваться? Как предусмотреть будущее? Речь шла о их состоянии и даже жизни.

Тем не менее права Людовика на престол не подвергались сомнению, и он нетерпеливо ждал известия о смерти отца. Он не присутствовал на его похоронах. Едва провозглашенный королем, охваченный все той же лихорадочной спешкой и подлой мстительностью, он прогнал, отстранил, осудил чиновников, слишком хорошо служивших покойному королю и вовремя не переметнувшихся в его лагерь. В 1465 году его младший брат Карл Беррийский вовлек в новый бунт нескольких феодалов и вельмож, заявлявших, будто они помышляют лишь об общественном благе, и нашедших широкую поддержку. Хитрая лиса, король бесславно восторжествовал над этой плохо спаянной лигой, но оказался неспособен обеспечить мир и покой. Его царствование еще долго было эпохой заговоров и громких процессов над людьми, признанными сообщниками бургундцев, или англичан, или герцога Бретонского, или брата Карла, ставшего герцогом Гиеньским. Тот умер от внезапной болезни, и тотчас поползли слухи, будто Людовик отравил его. Эта легенда, повторяемая многими сочинителями либо от противной партии, либо из числа разочарованных, еще долго была в ходу.

Две гражданские войны — Прагерия и Лига общественного блага, — вызванные ссорами в королевской семье, многое сделали для закрепления за ним репутации самодура и смутьяна. Восстать против короля, своего отца, в тот момент, когда король старался восстановить страну и вернуть утраченные провинции, а затем, самому став королем, всеми силами не подпускать к делам своего брата, который, в отличие от него, умел внушить приязнь и преданность, казалось непростительным. Стыд и срам, и вся Франция — свидетель этого безобразия! Никогда еще со времен Гуго Капета королевство не знало подобного! До сих пор старший сын, не бунтарь и завистник, а, напротив, покорный и почтительный, всегда провозглашался наследником престола и готовился царствовать с самого отрочества. И никогда еще за предшествующую историю в хрониках не упоминалось о несогласии между правящим королем и королем будущим, даже если оно и существова-ло. Откуда же теперь, в 1440—1460-е годы, эти заговоры и мятежи, эти тяжелые обвинения, за которыми следуют лживые договоры, эти семейные драмы, полностью порывающие с прошлым?

Весьма легкомысленным оказался бы историк, доверившийся хроникам и мемуарам. Последние писались в то время во множестве; некоторые из них очень обстоятельны, многословны и часто тяжелы по стилю. Все это — труды сочинителей на жалованье: или придворных льстецов, или же людей, которые находились в изгнании и, питаясь затаенной злобой, кричали, что хотят лишь служить законному праву и справедливости. Мрачная легенда очень быстро оформилась и окрепла. Писатели и сатирические поэты, в основном от бургундской партии, этому много способствовали, пересказывая сплетни, содержавшие всякого рода обвинения. Эти сочинители — похоже, более многочисленные, чем те, что были преданы делу короля, достигли совершенства в описании прискорбного образа жестокого, бесчестного, подлого короля. Они неохотно возвышались до серьезного анализа ситуации, не старались взвесить все «за» и «против», а просто подхватывали байки, услышанные то тут, то там. Это чтиво, порой развлекательное, естественно, имело большой успех и столетиями позже стало источником вдохновения для целой армии писателей, черпавших сюжеты из кладезя занимательного вздора.

Однако История пишется не так. Не вдохновляясь непосредственно хрониками или рассказами из прошлого. Читать их, без всякого сомнения, очень увлекательно. Для того, кто хочет быстро восстановить нить событий и вынести несколько безапелляционных суждений, не слишком углубляясь в порой непростые исследования и не тратя на них время, эти тексты имеют очевидные преимущества: события изложены в них последовательно, подкреплены занятными анекдотами и пояснениями, что облегчает их восприятие. Но от них нельзя требовать большего, чем они могут дать. Хроника — это не подлинный «документ»; это обработка, «произведение» в полном смысле этого слова, наряду, например, с произведением искусства, и важно учитывать прежде всего условия его создания. Они не дают нам — и не могут давать — объективных сведений о действующих лицах, а лишь о самом авторе и его намерениях, о том, что ему было заказано, и о духе времени.

«Повествования» современников, разумеется, нельзя отвергать целиком. Помимо настроения авторов и их ангажированности они почти всегда дают ценные сведения об аро-мате эпохи. То, что они рассказывают о некоторых аспектах повседневной жизни людей, может служить ценным свидетельством, которого не почерпнуть из других, менее субъективных текстов. Но только не трактовка событий, заслуг или проступков, добродетелей и пороков основных игроков на политической арене; пойти у них на поводу — значит попасться в заранее расставленную ловушку и получить своего рода морализирующую сказку, которая историей не является. Не думаем же мы, что через сто или двести лет историки, интересующиеся нашей эпохой, ограничатся розыском всей своей «документации» в мемуарах наших политиков или послов, публицистов и журналистов?

Однако так было. Очень долгое время даже добросовестные авторы настоящих исторических трудов представляли искаженный образ короля Людовика XI, основываясь непосредственно на мемуарах, рассказах или памфлетах его эпохи, по преимуществу самых враждебных, таких, в которых портреты одиозных личностей, олицетворявших бесчинство, поражали воображение и с легкостью отпечатывались в памяти. Такая История, призванная судить, различать по своему усмотрению добро и зло, имела постоянный успех, и мы до сих пор еще от нее не отрешились.

У Людовика, разумеется, были не только друзья, и его доброе имя, худо-бедно оберегаемое при его жизни, пережило его ненадолго. Через несколько месяцев после его смерти Генеральные штаты, собравшиеся в Туре в 1484 году, потребовали тотчас начать процесс над Оливье ле Деном, ближайшим помощником короля, преданным ему телом и душой. В 1498 году обвинения сделались более жесткими в связи с шагами, предпринятыми Людовиком XII с целью развестись с Жанной Французской, на которой Людовик XI заставил его жениться. Несколько десятков свидетелей явились рассказать о том, что пришлось вынести Людовику Орлеанскому и его матери, Марии Клевской. Лакеи и слуги говорили о полученных приказах, о маневрах короля, о его упорном стремлении женить герцога Орлеанского на бедной увечной девочке. Другие свидетели — советники и военачальники — вспомнили об арестах родственников герцога Орлеанского, брошенных в темницы, приговоренных к смерти, а затем помилованных при условии принятия пострига. Другие воспользовались случаем и заявили, что Людовик XI во имя государственных интересов отравил своего брата Карла, герцога Гиеньского. Жан Буте, автор «Летописи Аквитании», воспел несчастья младшего брата, а «Похвалы доброму королю Франции Людовику XII» — безымянное произведение, опубликованное в 1528 году, — по сути, одна длинная филиппика против Людовика XI.

Позднее, во времена Бурбонов, писателям не было нужды занимать подобную позицию, и это пошло на пользу до тех пор проклинаемому королю Людовику. Лионский адвокат Пьер Матье, сначала призванный Генрихом IV, чтобы написать историю его царствования, а потом пользовавшийся покровительством Людовика XIII, издал «Историю Людовика XI и памятных событий, приключившихся в Европе во времена его правления». Эта книга имела успех, была переведена на английский и итальянский. Антуан Варилла, одно время бывший историографом Гастона Орлеанского, в двух своих трудах, не оставшихся незамеченными его современниками, придерживался того же умеренного образа мыслей. Это были «История Франции» и «О воспитании государей» (1689). С тех пор фигура Людовика XI завладела воображением множества писателей, моралистов, драматургов, церковников — в том числе Боссюэ и Фенелона; все они больше говорили о политике короля и о Франции, нежели о причудах короля.

Другие историки занялись более точными исследованиями, изучив и опубликовав серии документов, до сих пор остававшихся неизвестными или неточно цитировавшихся. Уже в 1696 году отец Габриэль Даниель, иезуит, опубликовал свою «Историю Франции со времен установления французской монархии в Галлии», в которой содержались кое-какие интересные уточнения. В 1706 году Дени Годфруа издал в Брюсселе «Сборник документов, служащих доказательствами и иллюстрацией к Мемуарам Филиппа де Коммина», в котором, в частности, приводился текст договоров в Конфлане и Сен-Море, положивших конец войне с Лигой общественного блага (1465), а также Пероннский договор (1468), который один состоит из более чем 26 больших столбцов. Аббат Ле-Гран собрал замечательную серию документов обо всем правлении Людовика XI, которой воспользовался Шарль Дюкло для написания своей «Истории Людовика XI» (1745) — книги, которой следовало бы служить авторитетным первоисточником и вдохновлять наших великих романистов и историков.

Но этого не случилось. Вольтер возродил тенденцию к очернительству. В своем «Эссе о нравах и духе народов и о главных событиях истории от Карла Великого до Людовика XIII» (1756) он несколько наивно воспроизводит все легенды, подхваченные то тут, то там, и даже сам их сочиняет. Много позже писателям-«романтикам» осталось лишь черпать сюжеты из этого сборника анекдотов, что они и дела-ли без всякого разбора. Начало сочинениям такого рода, заставляющим читателя содрогнуться от ужаса или возмущения, было положено «Квентином Дорвардом» Вальтера Скотта (1823) — плодовитого автора, имевшего поразительный успех. После своих первых «готических» романов, действие которых происходило в Шотландии или в Англии («Уэверли, или Шестьдесят лет назад», 1814; «Властелин островов», 1815; «Пуритане», 1816, «Ламмермурская невеста», 1819; «Айвенго», 1819), он вслед за шотландскими гвардейцами французского короля проник на берега Луары и лихо закрутил интригу романа. Повествование в очередной раз основывалось на запутанной истории о любви и крови, будучи лишено даже намека на истину, но имело успех.

Набив руку в искусстве рассказывать о мрачных приключениях, потакая вкусам заранее благодарной публики, Скотт, тем не менее, хотел говорить как историк и как судья. Он взялся доказать, что Людовик XI, в противоположность Карлу Смелому — человеку порывистому, безрассудному и «рыцарственному», — воплощал собой новый, «современный» дух, для которого важны только личные интересы и государственные дела. Этого короля он сделал жестоким, хитрым, способным окружить себя бесчестными служителями (Оливье ле Ден, Тристан Лермит — «прево», Гильом де ла Марк — «Арденнский Вепрь»), Здесь есть все: бесчинства, мрачные темницы и железные клетки, коварство и тайная дипломатия, похищения и насильственные браки; а главное — трагедия Перонна, преданные и принесенные в жертву жители Льежа, сожженные дома, убийство епископа. После «Квентина Дорварда» «исторический» жанр, выдержанный в том же ключе, утвердил свои позиции, снискав любовь многочисленных читателей, которых более привлекала живописная «средневековость», чем верный рассказ о прошлом. Множество авторов либо бесстыдно копировали Вальтера Скотта, либо открещивались от него, так что Людовик XI не был забыт. Всего через год после «Квентина Дорварда», в 1824 году, Проспер де Барант, любовник госпожи де Сталь, префект при Наполеоне, пэр Франции и посол при Луи-Фи-липпе, слывший «либералом и доктринером» и похвалявшийся тем, что пишет не какие-нибудь брошюрки, а совсем наоборот, выпустил «Историю герцогов Бургундских». В ней в точности, но только с еще большей наивностью и нарочитостью, повторяются старые перепевы. Казимир Делавинь, драматург и автор либретто к операм Обера и Мейербера, восемью годами позже с меньшей амбициозностью, но в том же духе решительно примкнул к «романтикам». Из книги в книгу он, казалось, интересовался только злодеяниями и гнусностью тиранов. После «Немой из Портичи» (1828), «Марино Фальеро» (1829) и «Роберта-Дьявола» (1830) он написал свою великую трагедию, озаглавленную «Людовик XI» и сыгранную 11 февраля 1832 года, в которой особо останавливался на последних днях жизни короля. В главной и бесконечной сцене, посвященной его исповеди Франсуа де Полю, король обвиняет себя в том, что стал причиной смерти своего отца Карла VII («Ужас его к дофину (дофином был я!) заставил покойного короля умереть от голода и тоски»), а потом и брата Карла («Интересы государства — столь веские причины!») и, наконец, в том, что мучил и заставлял медленно умирать своих узников («Узники, которых эти башни скрывают в своих стенах, стонут, позабытые в их чреве»). Этих узников он отказывался освободить даже перед лицом близкой смерти.

Тон был задан, оставалось расписать яркими красками очерченные контуры. Романы о Людовике XI и его правлении, игравшие тогда роль учебников истории, пользовались таким успехом, что мы до сих пор храним в памяти их образы и суждения. Забывая при этом, что ни один из авторов, в особенности наименее знаменитые среди них, даже не пытался хоть как-то отразить историческую истину. Главное было нравиться, отвечать ожиданиям. Все писали как романисты, мастера слова, творцы образов и эпохи, охотно и искусно принося жертвы желанию сгустить краски, подчеркнуть все «готическое», средневековое, мрачное. Все неустанно повторяли те же самые истории о тюрьмах и пытках, а их герои собирались на мрачные советы в низких залах полуразрушенных дворцов.

Виктор Гюго («Собор Парижской Богоматери», 1831) тоже дал волю своему богатому воображению, чтобы создать весьма своеобразную картину «Средних веков»: таинственный и немного пугающий Париж, собор, мрачный и запретный мир, король без славы и чести, которому служат настоящие разбойники. Замечательные картины (Двор чудес, Гревская площадь, дворцовый суд), в которые прекрасно вписывается образ Людовика XI. Но достигается это ценой настоящей перекройки прошлого, к которой впоследствии систематически прибегали и некоторые крупные историки.

Эта мрачная легенда получила прочное основание и приобрела законченную форму у сочинителей школьных учебников. Предлагаемый в учебниках образ — надуманный, с выпяченными отдельными чертами — отныне выглядит еще более контрастно. Людовик XI остается жестоким, хитрым, кровожадным тираном, но при этом становится нелепым святошей, предающимся диковинному благочестию, упорным собирателем реликвий. Однако, как множество христиан того времени и во всяком случае как все современные ему государи и многие епископы, он лицемерит, не веря по-настоящему. Однажды, когда в его присутствии читали молитву, прося для него здоровья тела и души, он решительно оборвал священников: «Телесного здоровья достаточно; не стоит надоедать святым, прося у них слишком много одновременно». И «он совершал всякого рода преступления, взывая к Деве Марии». Все это благочестие, все посещения святилищ и пожертвования были конечно же позой, просто кривляньем.

Еще одно утверждение, не терпящее возражений и до сих пор повторяемое как аксиома: король заставил народ голодать; он задушил несчастных крестьян налогами, которых они не могли уплатить. Страна погрязла в нищете. Каждый дрожал от ужаса при мысли о требованиях судебных приставов короля и уже видел себя разоренным. «В некоторых краях взамен скота, который безжалостно отбирали сборщики налогов, пахарь впрягал в плуг своих сыновей или жену. Иные осмеливались возделывать свою землю лишь по ночам, из страха, что их увидят и обложат еще более тяжелым налогом». Видно, что этот монарх был не лучше других королей, принцев и вельмож при Старом режиме, главной заботой которых было разорять страну, чтобы слаще пировать. Эта мысль, повторенная сотни раз на все лады, преподанная повсюду в разных видах, крепко засела в голове. Мы все еще в это верим... Ни на минуту не задумываясь о том, что люди, которые в конце XIX века старательно выстраивали строжайшую налоговую систему, должны были обладать большой наглостью, чтобы осмелиться так говорить о минувших временах. И еще больше лицемерия и плутовства требуется нынешним господам, которые призывают нас пожалеть несчастных крестьян из прошлого, «задушенных» налогами, тогда как всевозможные поборы, налоги и взносы растут их заботами из года в год — ни в один период своей истории Франция не знала подобного.

Общеобразовательная школа все же наделяла короля Людовика кое-какими добродетелями... еще больше искажая тем самым его образ. Нет такой книги, в которой не сказано, что он не любил знать. Он избегал громких церемоний, одевался скромно, в черное, ужинал и даже жил у одного купца в городском доме в Туре, беседовал с ним запросто о делах королевства, внимательно его слушал, всегда был учтив с дамами. В общем — «король-гражданин», предтеча наших великих реформаторов, своего рода противник привилегий, уже тогда благоволивший к третьему сословию. Как всегда, литераторы пошли намного дальше. Мишле видел в Людовике XI «мудреца XV века» (!), пламенного новатора, настоящего революционера. Оноре де Бальзак говорил то же самое, правда, в непочтительном тоне, словно насмехаясь над учеными трудами, и тоже изображал короля, ненавидимого знатью и власть имущими: «Он не любил блеска и роскоши, но правил твердой рукой, а посему все мучители народа его ненавидели».

Главной заслугой Людовика, упорно продвигавшегося к великой цели, согласно этой школе, которую не заподозрить в симпатиях к королям-тиранам или мрачному Средневековью, было собирание французских земель, удерживаемых владетельными феодалами и еще не подвластных французской короне. Из Людовика XI сделали великого «национального» деятеля, борца за централизацию, предвестника якобинцев. Человек, способный покончить таким образом с последствиями «феодализма», заслуживал некоторых похвал. В учебниках прямо не говорится о естественных границах Франции, но мысль о них читается между строк: города на Сомме, Артуа, Бургундия, Франш-Конте! За это ему многое прощали и в этом плане писатели-республиканцы его одобряли: ни один не попытался оправдать герцогов Бургундских, которые упорно боролись за проигранное дело — разумеется, неправое. Французские школьники должны были, преодолев дрожь ужаса, возрадоваться смерти Карла Смелого и увидеть в его обнаженном трупе, брошенном в снегу под стенами Нанси, обглоданном волками, символ успеха для короля — победителя в справедливой борьбе. И в этом нет ничего исключительного: торжество Людовика XI естественным образом ставили в один ряд с битвами при Буви-не, Рокруа, Аустерлице и многими другими славными победами из почетного списка.

Но столь пристальное внимание к походам против герцога Бургундского по существу принижает роль короля, его политики и самой Франции среди других народов; складывается впечатление, будто глава государства занимался лишь улаживанием ссор в своих владениях. Нам вовсе не предлагали увидеть его мастером большой игры, действовавшим на более обширном поле. Бургундские войны, занимающие столько места в наших учебниках, заставляют забыть о боль-ших военных походах в Каталонию и об оккупации Русси-льона. Остаются без внимания и беспрестанные попытки обеспечить французское присутствие в Авиньоне и Папских землях. И главное — никто не помнит, что Людовик без конца плел интриги и сотней способов вмешивался в конфликты в Италии. Он противостоял папе и неаполитанскому королю; он основал могущественную лигу, объединившую несколько правителей и городов, и управлял ею на расстоянии. Если просто почитать его переписку, становится ясно, что Италия всегда была в центре его забот, а порой и объектом его стремлений и грез. В своих письмах к герцогу и герцогине Савойским, к Сфорца и Медичи, к Венецианской Синьории он успокаивал страхи или возбуждал подозрения, давал советы, никогда не скупясь на обещания. Возможно, что именно он влиял на выбор фаворитов или советников, ввергая в опалу тех, кто слишком долго оставлял его без внимания или обманывал. В конечном счете он стал господином и судьей, единственно способным установить мир — на своих условиях.

Это уже птица более высокого полета, нежели жалкий человек, старавшийся только отомстить за унижение под Перонном. Наша «государственная» манера преподавания, столь долго делавшая акцент на расширении границ, здесь сильно сужает рамки. Более того, в случае Людовика XI и Италии начинала действовать другая схема, состоявшая в том, что Итальянские войны и вообще итальянская политика французских королей относятся только к эпохе Возрождения. В Средние века французы как будто и знать ничего не знали об Италии, о ее купцах и художниках, а их королям там было нечего делать. В наших учебниках не сказано, что династия Капетингов правила Неаполем больше века (с 1266 по 1382 год), потому они и не стремятся проследить за Людовиком XI — хозяином политической жизни на Апеннинском полуострове, главным распорядителем заговоров и союзов, несомненно, гораздо более деятельным, чем императоры Священной Римской империи.

Людовик XI не смог пройти без потерь через горнило литературы, либо романтической, либо ангажированной, то есть решительно «республиканской», даже «якобинской». Работники пера, творящие в любых жанрах — от большого романа (Александр Дюма. «Карл Смелый», 1860) до простого памфлета или так называемого исторического труда, — подхватывали одни и те же лозунги, даже не пытаясь искать истину. Вот он, король, его фигура четко обрисована, и читателям нравится ее узнавать. Популярные писатели пили из одного колодца и намеренно оставляли без внимания работу, проведенную задолго до них и их эпохи эрудитами, разыскивавшими и исследовавшими иные документы, кроме хроник и мемуаров. Дошло до полного разрыва между изданиями для широкой публики, в том числе учебниками, и исторической наукой. Все хотели читать только легкодоступные тексты, издающиеся уже давно, сочинения, пересыпанные анекдотами, которые было достаточно пересказать по-иному. Нет необходимости копаться в архивных документах, читать которые зачастую нелегко, это требует определенных навыков и много терпения.

И все же в 80-х годах XIX века целая историческая школа сошла с этого легкого пути, обратившись к фундаментальным текстам и внимательному изучению фактов, не обременяя свои исследования ни легендами, ни, что самое главное, оценками предполагаемых характеров действующих лиц. Эти ценнейшие труды были чаще всего учеными монографиями, ограниченными рамками одного региона или одного города, личностью того или иного советника, одним аспектом отношений с соседней страной. К ним относятся книги Бернара де Мандро (1888—1890), Шарля Самарана (1927) и Жозефа Кальметта (1930). Пьер Шампьон выпустил в том же ключе два своих труда: один о дофине, другой о короле (1928—1935). Позднее вышла книга Рене Гандилона — «Экономическая политика Людовика XI» (1941), не оцененная по достоинству, но остающаяся образцом этого жанра, — точная, документированная. Хорошая книга Пьер-Рене Госсена, вышедшая в 1975 году, не была в полном смысле слова «Житием» Людовика XI или анализом его политики, но исследованием Франции того времени, ее институтов, форм правления, собраний и советов.

У авторов больших биографий была возможность полностью обновить свою документацию. Сделали ли они это или избрали другой путь? Книга Пола Мюррея Кендалла «Людовик XI», опубликованная в 1971 году, в этом смысле вписывается в давнюю традицию. Автор поразительно владеет материалом, разбирает шаг за шагом ход событий, распутывая клубок конфликтов и интриг.

Нельзя сказать, что книга Кендалла устарела. Но она следует определенной манере исследовать личность короля и его правление. Автор не скрывает, что прежде всего основывался на повествовательных источниках, которые долгое время считали основными. Это приводит к повторению ус-тановленных истин, не привнося нюансов в сложившуюся картину и оставляя в тени многие важные аспекты жизни и личности короля. Кендалл широко использовал хроники и мемуары, а также депеши миланских послов, но намеренно оставил без внимания две тысячи писем, продиктованных секретарям и давно уже изданных в десяти томах с превосходными комментариями, так же как и королевские ордонансы (четыре толстых фолианта) и реестры счетов — разумеется, не изданные и нелегкие для чтения, но содержащие множество ценных указаний, какие не найти ни в одной хронике.

Возобновить эту работу, опираясь на другие источники, показалось нам интересной задачей. Вот почему в этой книге есть множество ссылок на письма, эдикты, ордонансы, счета казначейства, складывающихся в иной, более прямой подход, пробивающийся сквозь завесу, созданную третьими лицами, которые служили своему господину или своему делу пером, как другие — шпагой.

В первой части мы проследим за Людовиком — сначала дофином, потом королем, за его политическими, дипломатическими или военными шагами. Ни одно историческое исследование не может не опираться на подробное воспроизведение событий. Но затем следует показать короля «за работой». Понаблюдать, как он ведет дела и войну, выбирает своих агентов и распоряжается ими. Попытаться, наконец, понять, в чем тогда состояли государственные интересы, и проследить, через его распоряжения и дела, за человеком, который, столкнувшись с сопротивлением со всех сторон, умел его преодолевать.