Глава 2 1910 год
Глава 2
1910 год
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/426165_3_b00000232.jpg)
Вторник, 16 февраля
Лиза принесла сегодня карточку артиста К. П. Михайлова34. Он снят в белом мундире и белых локонах. Я рассматривала карточку и была удивлена выражением его лица. Его губы сложены спокойно, но складка, проходящая по щеке от подбородка, показывает сдержанное волнение и гнев. Во всей фигуре и позе чувствуется надменность, а глаза смотрят ясно, просто и задумчиво – внимательно вместе с тем. Какая странная гармония, какое странное сочетание выражений!..
Среда, 17 февраля
Наконец-то женился наш Федор Васильевич!35 Подходящую он выбрал себе невесту36. Оба – историко-географы. Значит, и вкусы, и интересы у них общие… И уж как у нас сегодня этому радовались! Такое столпотворение по этому поводу было…
Еще ни разу в этом году у нас в классе не было такого шума и гама, как сегодня. И виной всему – наш «Бирюк», наш «угрюмый историк»!.. Просто удивительно!..
Суббота, 20 февраля
Как дивно играет Веруся! Под ее пальчиками рояль поет, и поет замечательно – звучно и красиво. Все оттенки, все переходы так отчетливы, так порой мягки и нежны, что просто прелесть!.. Я заслушалась ее в гимназии. Она приходила туда репетировать пьесу к завтраму…
Я и еще несколько учениц были тоже на репетиции. Завтра будет «утро», и я читаю стихотворение Алексея Толстого «Князь Михайло Репнин». Но у меня – сильный насморк и совсем нет голоса… Что-то будет завтра?..
Воскресенье, 21 февраля
Я была сегодня днем в гимназии – на репетиции. Особенно мне понравился скрипач. Люблю скрипку! И рояль – тоже. Ах, почему я не учусь?! Впрочем, на рояле – потому, что не могу переломить себя и учиться у Зины (сестры). А брать уроки у преподавателей – нет средств.
Но мне бы так хотелось играть на рояле, как Веруся, или на скрипке – как Сережа Муравлёв.
Была и на «утре». Началось оно в пять часов (вечера) – чтением биографии Некрасова37. Читал Владимир Афанасьевич38. Затем читали некрасовские стихи, а потом Ксения играла на рояле. После этого читали стихи разных авторов…
И… я провалилась. Зачем Владимир Афанасьевич не сказал мне вчера, что я читаю плохо?.. Я не стала читать бы совсем…
А в том, что я провалилась сегодня, нет никакого сомнения. Я это чувствую, сознаю. Только от этого сознания я чуть было не расплакалась – там же…
Ну вот – что за глупости: плакать из-за подобных пустяков!..
Однако я сейчас сижу, пишу – и плачу. Но больше оттого, что я всегда одна, что везде я лишняя: в гимназии у каждой есть своя подруга…
Суббота, 27 февраля
Все эти дни с понедельника (22 февраля) я прохворала. Такая гадость: голосу нет, и нельзя ни пить, ни говорить, ни читать…
Во вторник (23 февраля) был доктор, а в среду (24 февраля) я из-за него не была в семинарии39 – и вчера (26 февраля) тоже. Только сегодня выползу в (Казенную) Палату…
Полчаса тому назад вернулась из театра. Играли «Трильби»40. Это – пьеса из жизни английских художников в Париже. Какие славные мальчики – эти художники, и какая прелесть – Трильби!.. Но находиться чуть не всю жизнь во власти человека, которого не любишь, преклоняться перед тем, кого боишься, делать то, чего не хочешь, повинуясь одному его взгляду, в котором так много необъяснимой силы, и провести последние годы жизни в гипнотическом сне – это… это ужасно, что такое!..
И умереть в таком же сне – глубоком и живом, спокойном и страшном в одно и то же время… Бедная Трильби!..
Вторник, 2 марта
На вечере в (Казенной) Палате была одна дама, которая заинтересовала многих. Высокая красивая блондинка в зеленовато-голубом платье. Она прекрасно танцевала. Это мадам Розова, родственница Оли Ишутиновой…
Ну и ну!.. «История из консистории»…41 M-lle Лизочка вчера изволила пропадать почти до восьми часов вечера. Это – с половины-то четвертого!.. И сегодня удрала – без всяких разговоров. Тетя ее не пускала – из-за вчерашнего гулянья, а она изволила сказать:
– Хоть вы меня не пускаете, а я все-таки пойду, пойду, пойду!.. Как мило!.. Тетя рассердилась, не хочет ее держать (на квартире). И не надо! Я еще раньше говорила, что не надо ее брать, а ее (Лизу) упрашивала не проситься к нам… А сделали – я не виновата. Я знала, что хорошего не будет. Да, мама:
Я говорила вам, что дружбы
У нас не будет никогда!
Ведь были мы друг другу чужды,
Хотя не знали то тогда…
Пятница, 5 марта
О, слава Богу! Вчера отдала сочинение – «О пользе и значении труда». Вышло гадко – гораздо хуже обоих предыдущих…
Как я дрожала сегодня перед географией! Вот – скверное состояние: в голове всё мутится, ноги не держат… Безобразие…
Среда, 10 марта
Лиза говорит, что «очень мило – знать и радоваться, а при сообщении делать удивленное лицо и сожалеть»… Я знаю, на что она намекает…
Когда она мне сказала, что тетя ей объявила, что не будет ее держать (на квартире), у меня было очень удивленное лицо. Удивилась я тому, что тетя ей так скоро об этом сказала…
Но, когда она (Лиза) это говорила, у нее было самое праздничное лицо, и мне стало обидно за тетю – ведь она ей ничего дурного не сделала!..
Но откуда Лиза знает, что я раньше ее знала об отказе? Сказать ей было совершенно некому… Одно только: мой дневник – там, на столе… Неужели?.. Скажу всё тете…
Понедельник, 5 апреля
Вчера я была на концерте Брик42 и Кедрова43. Вернулась поздно – около двенадцати…
Кедров мне не понравился. Он поет, выдавливая из себя звуки, и вид у него измученный, жалкий… Перед концертом его экстренно вызвали в Петербург, и он очень торопился…
А Брик играла хорошо. Правда, в ее игре мало «души», но техника поразительная. Когда она перебирает по клавиатуре двумя пальцами, так их у нее не видно – видна только чуть розоватая тень. И вещи она играла красивые. И сама – тоже хорошенькая, только очень бледна. Ее улыбка – прелесть!..
Вторник, 6 апреля
Сегодня опять приезжала губернаторша44. Но была только в пансионе и маленьком корпусе. К нам не зашла. Конечно, мы рады…
Потом – сегодня не было геометрии, и мы напрасно просидели третий час и большую перемену в гимназии. Наша Анна Васильевна Смирнова45 простудилась…
P. S. Получила письмо от Зины Домрачевой. Очень удивилась…
Среда, 28 апреля
Как много времени в моем дневнике нет ни одной заметки…
Неужели всё это время не было ничего интересного? Нет, просто – руки не доходили…
Какая великолепная погода стоит всё это время – с конца шестой недели Великого поста! Еще апрель, а все ходят уже в одних платьях…
Но, не глядя на эту чудную погоду, на эти распустившиеся деревья, на это тепло и яркое весеннее солнышко, с конца же шестой недели болит моя спина – не переставая ни на день. Мне трудно поэтому было сидеть за уроками и за рисованием (пасхальных) яиц – для губернаторши…
Хорошо еще, что труды мои увенчались успехом. Яйца губернаторше понравились, и она обещала Юлии Васильевне (Попетовой) «всё сделать для гимназии», чего и добивалась наша «начальница» – как она сказала после. Повторила, что больше всех понравилось ей мое деревянное яйцо – с христосующимися мальчиком и девочкой…
Но что мне в этом? Сама лично я им страшно недовольна…
На Пасхе были у нашей (квартирной) хозяйки Калининой – в Макарье46. Ходили за фиалками и любовались красивыми видами с балконов дома. А за обедом Зоя Ивановна (Хорошавина) очень насмешила меня. Говорила о том, что не может привыкнуть звать Катю «Екатериной Михайловной» и всё сбивается на «Катеньку» – так как знала ее маленькой.
Потом Зоя Ивановна и говорит:
– А вот мне очень нравится наш Юрий (Хорошавин) – такой уж солидный молодой человек. Ниночка – почти взрослая барышня, и Зиночка – тоже большая, а он их: «Нина, Зина… Зина, ты куда ходила?..» Уж очень мило. Такие взрослые – пожениться могут, а он!..
Ну, я и расхохоталась: выдумают такую несообразность – и только других смешат… Тетя Аничка тоже смеется. А мама – я рассказала ей это – поддерживает Зою Ивановну. Зина (сестра) дразнится:
– Поженись скорей!..
Противная девчонка!..
Мама видела сон. Мы – на дворе у дедушки. Вдруг из-за калитки слышен знакомый голос: «Я купил себе место за две копейки…». Мама посмотрела – и увидала Петра Константиновича. Они обрадовались друг другу и пошли под руку – по Николаевской47 улице.
Мама спросила: где он живет? Он ответил: «В Вятке», – и стал говорить адрес. Но мама его забыла…
Потом они попрощались, и он дал ей длинную узкую полосу – с наклеенными маленькими фотографическими карточками. На одной из них снят молодой человек, и под ней написано: «Найдите мне папашу». И адрес – «Преображенская улица…».
На этом она проснулась. Накануне она вписала его (Петра Константиновича) – в пометку за упокой (в церкви). За поминовение же берут две копейки. И теперь мама вполне уверена, что он умер… А я думаю, что – нет…
Пятница, 7 мая
Мадам Камышанская (то есть губернаторша) послала нам неделю тому назад по коробке шоколада – со своей визитной карточкой. Кроме этого она привезла двадцать рублей – чтобы заплатить за бедную ученицу. От нас ей послали ответ – благодарный…
У меня что-то дела идут неважно по геометрии и алгебре. Не знаю – отчего… Но теперь у меня так часто болит голова, что иногда решительно не могу заниматься. Сегодня она тоже сильно трещит, но все-таки мы ходили покупать летнюю шляпу. Купили хорошенькую. Из красивой соломки, с голубым газом и голубыми цветочками. Уж очень она нарядна, и мне как-то неловко ее надеть. Не привыкла…
Зине (сестре) купили одну тулью…48
О, завтра спросит меня француженка – надо подготовиться…
Суббота, 15 мая
Слава Богу – первый экзамен сошел благополучно! Была алгебра – письменный…
И в продолжение всего экзамена шел снег – точно в ноябре. Большими хлопьями летит он – непрерывно и долго-долго… Наконец перестал – к четырем часам. Теперь – небо чистое, и солнышко ярко светит. Снег везде растаял…
Вчера мы с Зиной (сестрой) так старательно готовились к сегодняшнему экзамену по словесности. Но все наши труды пропали даром, так как им дали тему: «Содержание трагедии Софокла “Антигона” и ее идея»…
30 мая (воскресенье) Талант у Чарской49, по-моему, измельчал. Эта повесть в «Задушевном слове»50 – «Джаваховское гнездо»51 – мне кажется хуже ее первых произведений, несмотря на то, что в ней выведено так много талантов: Даня52, Сандро… Из героев мне нравятся пока только Валентин и Андро Кашидзе. Тот самый Андро, который был маленьким злым мальчиком, собиравшимся бросить в Куру медальон и часы Люды, и который не знал ласк и любви матери, отданных всецело его сестре Тамаре…
Но может быть, я и ошибаюсь, может быть, не талант Чарской измельчал, а я перестала интересоваться ее статьями – переросла их?
Ведь мне – семнадцать лет…
4 июня (пятница) Приехали Юдины
Третьего дня (1 июня) – вечером, часов в девять – (они) шли мимо нас. Я, мама, Зина (сестра) и дядя были дома и в это время находились в столовой – у окна. Мама мерила мне юбку…
Увидав их, я отворила окно – и они подошли. Было их только трое: Алексей Николаевич, Екатерина Александровна и Леночка.
Мы с Зиной (сестрой) вышли на улицу. Поговорили – и пошли их провожать.
Алексей Николаевич (Юдин), конечно, прежде всего заговорил о моем рисовании, а я рисовала так мало, что и показать ему нечего…
Вчера (3 июня) мы с Зиной (сестрой) собрались идти на выставку картин53. Решили зайти за Юдиными. Зашли – да так и застряли. Оказалось, что Алексей Николаевич (Юдин) только пришел оттуда. Стали звать Соню (Юдину), но она отказалась…
В это время подали завтрак, а потом пошел дождь. Так мы просидели у них (Юдиных) – и остались без выставки…
А вечером они (Юдины) были у нас. После чая я, Зина (сестра), Соня и Леночка (Юдины) пошли в огород, обойдя который стали гулять по двору и разговаривать…
Между прочим, уговорились сегодня идти на выставку. И ровно в десять часов (утра), несмотря на пасмурную погоду, я пошла к ним, и мы отправились на выставку – с Алексеем Николаевичем (Юдиным).
Обошли ее два раза. Некоторые картины мне понравились, другие – нет. Есть до такой степени нехорошие и грязные, что Алексей Николаевич сказал:
– Вы обе чище нарисуете…
Ну, значит, эти картины ровно ничего не стоят…
Вечером Соня (Юдина) звала к себе, но я отказалась. Надо собираться в деревню. И они, и мы – едем в понедельник (7 июня)…
6 июня (воскресенье)
Троицын день. Все почти ушли к Обедне: сегодня ведь стоят с цветами, а я осталась дома. Что-то нездоровится…
А сегодня надо еще зайти к Н. И. П., к Клаше Князевой и к дедушке. У дедушки не были давно, а побывать надо – тем более что завтра едем в деревню…
9 июня (среда)
Девять часов утра.
Мы уже в деревне второй день. И сегодня – так светло, хорошо!.. Кажется, будто мы и не уезжали отсюда, а учение и экзамены стали так далеки – точно отошли в область преданий…
В самый день отъезда я была у Н. И. Но посидеть у них не могла, так как меня ждала Лёля Булычёва. Странно – мне начинает нравиться Н. И.
Зина (сестра) еще спит. Встали я и мама. Утро прекрасное! Сейчас поет-поет жаворонок – заливается где-то высоко, в ясной синеве неба…
На улице деревни никого нет, кроме крестьянских ребятишек. Дачники еще почти все спят. Так хорошо, свободно!..
Начинают выползать (дачники). И первые – жиденятки54: две барышни с мамашей…
Скоро вылезут из своей душной бани-комнаты злополучные Зейдель55, спалившие баню у своих хозяев и, вероятно, поэтому нагревшие свою квартиру до банной температуры…
Господи, хоть бы скорей выходили Юдины, а то со всеми этими – скука смертная!.. «Карлица» точно не понимает, что я предпочитаю ей или полное одиночество, или общество Юдиных и Кибардиных.
Кстати о Кибардиных. Они скоро приедут. Не сегодня – так завтра…
Как мало, однако, у меня последовательности: о том, о сем – обо всем зараз…
Мы ходили с Зиной (сестрой) гулять – после завтрака. Прошли – улицей деревни и небольшим проулком – в поле. Затем межой спустились к лесу. Походили немного, нарвали бессмертников, и я стала плести из них венок.
Тут же встретились с Алексеем Николаевичем (Юдиным), который шел на пески (к реке) – с портфелем и акварелями. Мне хотелось пойти с ним, но было уж много времени, и мы возвратились домой…
Поиграли в крокет с Завалишиными, но когда пришел папа, я бросила игру. На первый раз играла отвратительно.
После обеда сходили к курье56с мамой, а после чая к нам зашел Алексей Николаевич (Юдин). Пошли с ними погулять по деревне, посидели у них на скамейке, а потом пошли к нам – «греться». Зашли все, даже Соня (Юдина). Она уже второй раз была у нас здесь и, кроме того, сказала мне, что, кроме нас, не хочет быть ни с кем знакомой. Но вообще она нынче не так прячется от всех, как раньше: не выходит только к Зейделям, но от этих мы все бегаем…
Миша (Юдин) в это лето тоже стал к нам выходить – и даже теперь разговаривает. А то раньше такой нелюдим был!.. Всё же я себя в его присутствии чувствую не совсем ловко – точно я ему мешаю…
11 июня (пятница)
Вчера (10 июня) я получила письмо от Екатерины Георгиевны (Гурьевой). Большой конверт – «со вложением фотографической карточки». Екатерина Георгиевна посылает свои фотографии мне и Наташе Левитской. Странно, мы все-таки сначала просили ее карточку для всего класса…
А потом (я с Наташей) писали ей об этом. Екатерина Георгиевна, вероятно, решила, что больше никому и не нужно, и послала по карточке только нам… О том, чтобы переснять, – ничего не пишет. И… я безумно рада! У меня есть ее портрет!..
Среда, 18 августа
Учение началось. Сегодня в первый раз приходили на урок Владимир Афанасьевич (Евдокимов), Василий Гаврилович (Утробин)57 и др.
С Василием Гавриловичем мы не имели дела со второго класса, где он занимался с нами по русскому языку, а нынче снова встретились в седьмом классе, чтобы проходить курсы педагогики. Он, по-видимому, чувствовал себя совершенно свободно, когда вошел к нам в класс. По крайней мере, его лицо не выражало ни волнения, ни замешательства – в то время как он говорил свою «вступительную речь» (по его выражению). Его первый урок произвел на меня хорошее впечатление. Его речь – монотонная, как бы заученная – сообщала всему классу спокойствие и была очень серьезна по содержанию.
Находя, вероятно, неудобным, не познакомившись с классом, задавать урок, Василий Гаврилович стал читать книжку. Это – «Профанация стыда» (сочинение Чарской)58. Она направлена к искоренению телесных наказаний – этих показателей нравственной грубости и отсталости. Ведь и теперь, несмотря на проповеди гуманности и призывы к ней, – ремень и плетка существуют. Как видно, чтение вполне относится к педагогике…
Как тихо и серьезно сидели девочки на уроке Василия Гавриловича, так шумно и весело встретили они Владимира Афанасьевича.
И он, в противоположность сдержанному Утробину, как бомба влетел в класс – и вскочил на кафедру. Он ни капельки не изменился за лето: всё такой же подвижный, быстрый, веселый. Всё такой же мечтатель, желающий видеть в людях только хорошее и верящий, что всё дурное каждый может в себе подавить…
Суббота, 21 августа
Давно-давно не слыхала я музыки. Целое лето…
И вот сейчас, когда Нюра и Зоя играют за нашим старым фортепьяно, мне вспоминается концерт Брик. Зал клуба, наполненный нарядной публикой. Много света, много шума. И на эстраде – она. Блестящие, шумные пьесы: они красивы и легки, но они не произвели на меня такого впечатления, как эта неумелая музыка… Простая, несложная мелодия… Она перенесла меня в деревню, где жили мы летом…
Вечер. Солнце заходит. Его последние лучи бросают прощальный взгляд на темные леса, золотистые поля и порозовевшую реку. Голубеющие дали закутываются молочным туманом, поднявшимся с влажных низин. Скрывается солнце… и туман застилает реку. Тускло светятся сквозь него огоньки бакенов, но вскоре скрываются совсем.
Темнеет… Зажигаются звезды в голубом далеком небе, и свежий ветерок чуть колышет высокие деревья. Из города доносятся звуки музыки. И эта гармония звуков и красок так хороша, что не хочется оторваться от серебристых звезд и потемневших далей, и жаль становится, когда замолкают тихие звуки долетающей издалека музыки…
Да, вот что я вижу сейчас, когда передо мной лежит раскрытая тетрадь дневника и ярко горит лампа…
Лето прошло… Осень срывает с деревьев пожелтевшие листья, и скоро-скоро от величавой летней красоты ничего не останется…
Вторник, 24 августа
Уже начинается то, что Зина (сестра) называет: «день в гимназию хожу, да два дома сижу», то есть – мои всегдашние болезни… Еще вчера (23 августа) за первым уроком (физика) я почувствовала сильную боль в горле и приступы кашля. Ушла домой…
Сегодня тоже дома сижу: гланды распухли… Как бы не было «свинки»!..
После двенадцати часов была Ксеня, принесла мне расписание уроков на завтра и сообщила, что Федор Васильевич (Маяков) вчера (23 августа) хотел меня спросить. Сам же, через Зинаиду Ивановну, позволил мне уйти, а потом и забыл!.. Память, верно, не мужская, крепкая, а «девичья» – коротенькая…
Затем (Ксения) рассказывает, что отец Валентин59 требует, чтобы уроки отвечали из слова в слово – по книжке, а мы к этому не привыкли. И отцу Николаю60 и отцу Феодосию61 рассказывали – даже тексты из «Катехизиса» – своими словами. А этому – всё надо по-особенному. Странный он. И понятия у него все какие-то необыкновенные…
Пятница, 27 августа
Сегодня в гимназии увидела Клавдию и спрашиваю:
– Верочка уехала?
– Надежда Георгиевна уехала, а Верочка сегодня собирается.
Спрашиваю:
– Почему к нам не зашли? – и получаю в ответ:
– Да всё по магазинам бегают…
– Как не совестно?!. А мы ждали…
– Напиши ей записку…
И я написала. С таким окончанием: «До свидания… сегодня. Жду».
И разумеется, не ожидала подобного результата, но Верочка решила, очевидно, что надо зайти, и была у нас перед обедом – с Клавдией…
Надежда Васильевна (Арбузова)62 сказала, чтобы завтра (28 августа) я принесла масляные краски, а на что я их куплю, когда у нас в доме нет, что называется, ни копейки сейчас?..
Среда, 1 сентября
Ну, как мы смеялись сегодня – за уроком педагогики! И только представить себе, что нас насмешил Василий Гаврилович (Утробин) – эта заводная кукла…
В начале урока мы записывали о Платоне, а потом он (Утробин) стал спрашивать. Усевшись за кафедру и глубокомысленно погрузившись в созерцание фамилий, он молчал несколько мгновений. Потом, пристально вглядываясь в левую (от нас) сторону класса, медленно произнес:
– Попцова Вера!..63
Каково же было его удивление, когда, видя, что там, куда он смотрел, никто не поднялся, он обвел взглядом весь класс – и увидал уже стоящую чуть не у самой кафедры Веру!.. Мы так и покатились со смеху! Вера – маленькая и сидит на первой парте с третьего класса. А он-то (Утробин) вообразил, что она (Вера) – позади, в левом углу… Но он не рассердился на наш смех, чего мы так боялись, и всё пошло своим чередом…
А за одну минуту до звонка «его благородие» изволили вызвать меня. Естественно, что я успела сказать лишь две-три фразы… А когда звонок прервал меня на полуслове, Василий Гаврилович с чем-то похожим на улыбку заметил:
– Ну, мы поговорим с вами в следующий раз…
Ох, это не совсем приятно!..
Пятница, 3 сентября
Вчера (2 сентября) меня спрашивали по истории, словесности и алгебре.
Федор Васильевич (Маяков) поставил «пять с минусом», а Владимир Афанасьевич (Евдокимов) – «пять». И сегодня я еще узнала, что «Владимиру Афанасьевичу очень понравилось, как А – ова отвечала» и что он «нахвалиться не может» моим ответом… Я думаю, что девочки врут, но… Во всяком случае – стоит «пять»…
Зато, когда Анна Васильевна (Смирнова) спросила меня по алгебре – выводить новое правило, я, уже ничего не соображая, завралась. Анна Васильевна отнеслась к этому снисходительно, сказав:
– Я знаю, отвечать по трем предметам в один день – трудно. Наступает такое время, когда мозг перестает работать. Вы устали – садитесь! – и ничего не поставила…
Только успела она вызвать другую ученицу, как вошел Казаков64. Просидел до конца урока. А сегодня спрашивал меня по космографии, поставил «пять». Я очень довольна…
Получила сегодня письмо от Сони (Юдиной)…
Четверг, 9 сентября
Четвертого урока не было. Пятый – французский. Чтобы не идти домой на свободный (час), Надежда Ивановна (Поскрёбышева)65 дала нам (задание) – писать изложение. Но также хотела прийти и на пятый час. А мы написали изложение – да почти все и удрали. Поручили, впрочем, мне передать ей тетради. Ух, она и рассердилась!.. Неприятность порядочная вышла…
Какую чудную корзину цветов прислали тете Аничке восьмиклассницы! Розы, гвоздики, астры… Прелесть!.. Я нахожу, что это – куда умнее букета. Тот бы живо завял, а эти – надолго останутся. Умные ученицы, право!..
Сидит З. А. Я довольно много с ней разговариваю, так как она говорит со мною охотно. И даже конфетку взяла – «только от меня!»…
Пришла Л. Г.
Воскресенье, 12 сентября
Владимир Афанасьевич (Евдокимов) задал сочинение. Тема обширная: что-то «о влиянии семьи, школы и среды на выработку нравственной личности человека». Для этого надо прочесть сочинения Смайльса66, Спенсера67 и Пэйо68 о воспитании. Но в библиотеке (ВМЖГ) этих книг уже нет, и – так как мне сказали, что их можно достать из мужской гимназии – то мама и посоветовала обратиться к Косте Инькову69. Ему – как учителю – достать их легко. Я и пошла сегодня к нему…
И поискала же я их квартиру!.. Наконец нашла. Звоню…
Отпирает сам Костя. Но у него, оказывается, собрались с визитом все учителя мужской гимназии. Я прошла в комнату к Н. Фл…
У них вставляют рамы. Я спрашиваю:
– Что рано?..
Оказывается, они переезжают: тут сыро и низко, а они не привыкли жить внизу. Пока мы говорили, Костины визитеры один по одному все и исчезли. Мы перешли в столовую…
Я познакомилась с Варварой Ивановной. Она – совсем не красавица, но весела и разговорчива. Я сообщаю, что пришла по делу, а Костя спрашивает:
– В чем дело? В шляпе?..
Я объяснила, и он обещал сделать всё, что можно. А потом показал мне картины, рисованные масляными красками, о которых так недавно говорила Вера.
Заняли меня еще и фотографии. И в то время как я смотрела их, Костя что-то взял в руки. Я удивленно обернулась:
– Что это?
Вдруг что-то чикнуло, и он принялся хохотать:
– Что делаю? Снимаю…
Ну, уж и снял – такую физию!..
Потом прибежала Вера. Я спряталась. Ей сообщают, что у нее в гостях была гимназистка, ждала больше часа… Она не верит. Наконец говорит:
– Нина?
Они оба отвечают:
– Да мы не знаем, как ее зовут…
И, смеясь, кричат мне:
– Послушайте, как вас зовут?..
Я вышла. Вера очень обрадовалась…
Посидела немножко – и стала собираться домой. Костя и слышать не хочет:
– В чужой монастырь со своим уставом залезла?! Кто здесь хозяин?! Я! Ну и рассуждать нечего! Я насильно посажу – и привяжу к стулу!..
С грехом пополам я от них выбралась…
Еще звали меня сегодня к дедушке. Говорят:
– Мы пойдем…
Но после обеда шел дождь – до самого вечера. Я осталась дома…
Вторник, 14 сентября
Воздвижение.
Мама эти дни больна – и настолько сильно, что сегодня был священник…
А после обеда приезжали Шмелёв70 и Левитский71. Угадали в одно время. Вышло не особенно ловко…
Сегодня – Воздвижение! Господи, ради Воздвиженья Своего Креста – подними ее! То-то будет радость!..
Я, кажется, никогда так не молилась, как сегодня – во время исповеди мамы. Я была рядом в комнате, и мне было слышно почти всё…
Суббота, 25 сентября
Печальное и ошеломляющее событие. На вчерашний день (24 сентября) умер наш губернатор Камышанский. Одни говорят, что еще во время поездки его – по ревизии – ему было нехорошо три раза, а когда он приехал, то стало еще хуже, и что, почувствовав себя дурно – во время ужина, он встал из-за стола, прошел в свою комнату, опустился на колени – и умер в припадке «грудной жабы». По газетам, он некоторое время находился в агонии, во время которой несколько раз вскрикивал: «Дайте воздуху, нечем дышать!..» Говорят еще, что он отравился, так как не встретил какого-то министра, будто бы проезжавшего мимо Вятки, но это говорит М. О., так что верить нельзя…
Я-то не верю. Камышанский – и яд! Нет, нет!..
Пятница, 15 октября
Как давно не заглядывала я сюда (в дневник)! Но было так некогда, что до вчерашнего дня (14 октября) я не могла ответить на Сонино (Юдиной) письмо.
Во-первых, писала сочинение. Тему Владимир Афанасьевич (Евдокимов) сказал нам давно, но еще не утвердил, и мы до последнего дня не были уверены, что тема (будет) эта.
Впрочем, сочинение я писала накануне. Материал был заготовлен, но не разработан. Побывав в Соборе и на параде, я принялась за сочинение. С перепиской просидела до часу (ночи), но не кончила – и переписывала уже утром. И – подала. Владимир Афанасьевич, говорят, «поражен моим сочинением». Чем только? Ох уж мне – это «ondit»!..
Разговаривая как-то за французским уроком, Надежда Ивановна (Поскрёбышева) обратилась ко мне с просьбой – прочесть стихотворение на вечере, предполагавшемся в день Акта (общегимназического торжества). Это была просьба, а не приказание, и я не могла отказать.
Боже, какая мука была с этими репетициями!.. Я его (стихотворение) не понимаю, а меня заставляют читать с выражением. Какое тут выражение, только бы не сбиться!..
Но всё обошлось благополучно, и репетиция – для маленьких (гимназисток) прошла сносно. Волновалась я до безумия: во мне дрожала каждая жилка, и на эстраде я не чувствовала под собой ног. А когда сошла – у меня страшно кружилась голова, на лбу выступил холодный пот, хотя лицо всё горело. Я едва держалась на ногах… Проскользнув в залу, я пробралась к Надежде Ивановне, она быстро взяла меня за руку и, усадив с собой рядом, проговорила:
– Ну – всё хорошо!..
– Хорошо! – сказала и «Соколка»72, только что приехавшая из Петербурга и в первый раз появившаяся в гимназии.
Мои руки дрожали, голос срывался…
– Можно ли так волноваться? – обратилась к «Соколке» Надежда Ивановна. Та ничего не ответила, только чуть-чуть улыбнулась, глядя на меня своими черными глазками.
– Впрочем, когда вы волнуетесь, у вас лучше выходит, – добавила она, обращаясь ко мне…
Вечера 11-го (октября) не было. Попечитель73 прислал разрешение только в день Акта. А теперь сам сюда едет. Скорей бы уже приезжал – да отправлялся обратно.
Вечер назначен на 31 октября. Я нарисовала для него пять программ (буклетов)…
Потешный Василий Гаврилович (Утробин)! За уроком педагогики я стала рисовать Амоса Коменского74 – и только одним ухом слушала, что говорила ученица. Вдруг чувствую, что на меня смотрят. Поднимаю глаза – и вижу: Василий Гаврилович старательно косится на мое рисование. Увидал, что я на него гляжу, и говорит:
– А – ова!
Я встаю.
– Умерьте свои творческие порывы!..75
Все расхохотались…
Сегодня у нас в первый раз был урок гимнастики. Сначала играли, затем строились в шеренгу и проделывали разные фигуры. Об этом я пишу подробно в «гимнастическом дневнике». Фамилия «Соколки» – Карцева…
Уж поздно – двенадцатый час (ночи). Хочется спать. Я чувствую себя сегодня не совсем хорошо. После репетиции простудила горло и страшно кашляю…
Понедельник, 1 ноября
Кончились волнения, продолжавшиеся с начала октября. Вчера (31 октября) отошел вечер (в гимназии). А сколько их было пережито!..
Последние дни не было ни минутки свободной. Шутка ли – нарисовать двенадцать программ (буклетов) и написать их почти все?!. И кроме того, в субботу (30 октября) у меня была репетиция – даже за уроком педагогики, с половины которого меня благосклонно отпустил Василий Гаврилович (Утробин).
В воскресенье (31 октября) же мы условились с Надеждой Ивановной (Поскрёбышевой) прорепетировать перед вечером. И вдруг совершенно неожиданно за мной посылают из гимназии. Я полетела. Прихожу в залу, там сидят классные дамы, Мария Федоровна (Знаменская)76 и Надежда Ивановна. Здороваюсь.
– Eh bien, ma cherie, pouvons nous lire?77 – говорит Надежда Ивановна.
– Конечно, – отвечаю я по-русски.
Меня очень удивило, почему это вдруг – «ma cherie», когда раньше она не имела обыкновения называть меня даже просто по имени?.. Как бы то ни было, в продолжение всего вечера я была «ma cherie».
Мы прорепетировали, после чего последовал строжайший приказ – перед уходом из дому «выпить валерьянки». Собственно говоря, и напоминать было не к чему, так как я и утром выпила, потому что ужасно плохо спала. Но, несмотря на это, у меня весь день была нервная лихорадка: то жар, то озноб – вплоть до вечера…
Вечер сошел благополучно. Надежда Ивановна говорит, что «получила за меня комплимент». Ну и – слава Богу! Ей это приятно, а мне, право, всё равно…
Зато, как только отошло литературное отделение и мы напились чаю и прошли в коридор, на меня напала такая тоска, что я чуть не заревела. Каждый пустяк меня раздражал.
И тогда я нашла спасенье в моем верном адъютанте – Вере Попцовой. С ней мы прошли в другую залу, где Юлия Васильевна (Попетова) устроила игры для малышей-наградниц и их кавалеров. «Соколка» приняла в них участие и привлекла больших мальчиков.
Мы сели с Надеждой Ивановной (Поскрёбышевой). Музыка, пение, игры, танцы – а я чуть не реву…
– Пойдите – поплачьте!.. – заметила Надежда Ивановна.
– Не пойду! – заупрямилась я.
Надежда Ивановна ушла в столовую, а мы остались.
– Чем так сидеть – пойдем в круг, Вера! – говорю я.
Встали. Войдя в круг, я подняла глаза: Зинаида Павловна («Соколка») стояла напротив. Она посмотрела на меня, улыбнулась, приподняла брови и чуть-чуть одобрительно кивнула головой. Я улыбнулась тоже, но мне стало почему-то немножко совестно, и я опустила глаза… Мало-помалу хандра проходила, и к концу вечера я была уже спокойна…
Вечер кончился. Надежда Ивановна (Поскрёбышева) пошла домой. Мы побежали за ней.
– Ниночка, милая, принесите мне веер, он в столовой! – попросила она. Мы сбегали. У меня заболело сердце…
– Dormez bien!78 – пожелала на прощание Надежда Ивановна, но это легче пожелать, чем исполнить: я не спала до трех часов…
Вечер прошел, прошли волнения. Остались пустота в сердце, грусть в душе, отчаянное равнодушие, необыкновенная раздражительность и сильная усталость…
Целый день я лежу в каком-то полудремотном состоянии. Действительность – и вчерашняя, и сегодняшняя классная – кажется смутным, неясным сном, и все-таки от нее трудно оторваться. Слышатся знакомые голоса, видятся странные сны: действительность сквозь туман полудремы… Вставать трудно и тяжело, точно этот полусон сковал все члены и окутал мозг густым, непроницаемым туманом…
Понедельник, 8 ноября
Сейчас же после вечера мне пришлось снова засесть за рисование. К 7-му числу (ноября) я должна была нарисовать виньетку (украшение) – к нашему поздравлению Юлии Васильевне (Попетовой).
Я рисовала несколько дней – и так волновалась, что почти ревела над рисунками. Я не могу рисовать спокойно, я рисую всегда в полулихорадочном состоянии…
К субботе (6 ноября) мне было совсем некогда учить уроки, и я отказывалась (отвечать) по всем предметам. Хорошо, что их было только два: первый и третий уроки. Но мне пришлось ждать Надежду Васильевну (Арбузову) и Василия Гавриловича (Утробина), а Мария Федоровна (Знаменская) за вторым уроком искала меня «днем с огнем», что говорится. Она дала писать поздравление (от педагогического персонала) и обещала еще дать поздравление – от девочек.
И вот за этим обещанным я и пришла к учительской – после третьего урока. Мария Федоровна увидела меня оттуда, взяла какую-то бумажку и пошла к дверям. Надежда Васильевна и «Соколка» смотрят на нас, а я, ничего не замечая, разговариваю с Марией Федоровной – и улыбаюсь во всю рожу. Они тоже хохочут…
Едва мы с Марией Федоровной успели обменяться несколькими словами, как из учительской выходит Василий Гаврилович.
– Я должен присутствовать! – говорит он и берет у Марии Федоровны бумажонку.
Мы отходим в сторону. Прочитав всё, Василий Гаврилович отдал мне свое маранье и сказал:
– Чуть что – сейчас ко мне!..
Я ушла… И дома весь вечер рисовала и писала, не выходя к гостям, пришедшим поздравлять тетю. Потом мне пришлось сбегать к Марии Федоровне и Надежде Васильевне, у которой я взяла портфель (папку) для юбилейного поздравления. Он был очень прост. Но в нем было вложено рисованное «буквами Бём»79 поздравление под изящной виньеткой – уж и посидела я над этим! – и крышка его была украшена акварельным же рисунком…
О юбилее уж напишу потом: теперь – поздно…
Данный текст является ознакомительным фрагментом.