Кто и как готовил оборону Бельгии?

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Кто и как готовил оборону Бельгии?

Одна из особенностей восприятия нами мировой истории в том, что она к нам повернута преимущественно той ее стороной, которая касается нашей страны. Мы лучше, полнее знаем исторические события отечественной истории. Несмотря на некоторые усилия убедить общественность в том, что Вторую мировую войну выиграл рядовой Райан, они не имеют решающего значения. Соответственно, мы знаем как светлые, так и темные стороны истории нашей Родины. История других стран известна точечно, схематично. Это вполне нормальное явление, но в связи с низким профессионализмом некоторых историков данный фактор стал оказывать отрицательное воздействие.

Я уже упрекал Владимира Богдановича в том, что он слабо знает историю военного планирования, мобилизации и развертывания других стран – участниц двух мировых войн. Он на полном серьезе вещал нам об уникальности подготовки к войне в СССР, в то время как принятые советским руководством меры были едва ли не обязательными для большинства стран – участниц войны. Имели место сходные обстоятельства, в которых принимались схожие решения. Изучение новейших работ В. Суворова показывает, что данный упрек относится практически ко всем темам, которые он затрагивает. Берется некое явление и с упоением описывается так, будто это есть неизбежное следствие «коммунистического режима» и деятельности лично Г. К. Жукова. [159] Однако и В. Суворова, так же как и, например, идейно близкого к нему В. Бешанова, можно упрекнуть в узости кругозора и ограниченности познаний. Пристально изучая историю войны, мы неизбежно наталкиваемся на целый ряд неприятных моментов: здесь не успели, здесь вовремя не подвезли, здесь подвезли, но не того калибра, здесь мост был заминирован, но взорвать не успели и т.д. Иногда это вырождается в истовое самобичевание, когда историк с упоением хлещет собственную страну в мазохистском экстазе, рассказывая про допущенные в прошлом просчеты.

Действительно, бывает иногда неприятно читать про события первых дней войны, на допущенные в это время просчеты, на игнорирование, казалось бы, очевидных решений. Про танки, оставшиеся без движения вследствие отсутствия запчастей, про запрет на перевозку пехоты на танках, про пресловутые «спящие аэродромы» и оставшиеся без боеприпасов ДОТы. Так можно нажить комплекс национальной неполноценности и начать причитать о «русских дураках» и «косоруких Иванах». Ограниченные люди ищут альтернативу комплексу национальной неполноценности в конспирологических теориях. Их можно условно разделить на две группы, характеризующиеся лозунгами «командиры предали!» и «у нас есть такие приборы, но мы вам их не покажем!».

Ранее Владимир Богданович примеривал на себя колпак спасителя отечества от комплекса национальной неполноценности по варианту «у нас есть такие приборы (но мы вам о них ничего не скажем)!». В качестве «прибора» выступал хитроумный план завоевания Европы. Логика в упрощенном виде была такая: мы, вообще-то, очень умные, но свой пытливый ум сосредоточили на плане советизации Европы и потому получились такие досадные просчеты в строительстве обороны страны. Но последнее время базовая концепция [160] начала меняться. При внимательном чтении книги «Беру свои слова обратно» выясняется, что В. Суворов берет обратно не только утверждения про гениальность Жукова, но еще ряд постулатов своей теории в ее каноническом изложении. В частности, были мягко отозваны тезисы про «демонстративные укрепления» на новой границе. Ранее утверждалось, что «линия Молотова» была имитацией:

«На строительстве «Линии Молотова» после прихода Жукова ничего к лучшему не изменилось. Наоборот, строительство некоторых укрепленных районов, например Брестского, было отнесено ко второй очереди (Анфилов, с. 166). Читателю, знакомому с советской действительностью, не надо объяснять значения слов «строительство второй очереди». На практике это означает почти полностью замороженное строительство. Но у этой медали есть и оборотная сторона. Именно о Брестском укрепленном районе известно больше, чем о других. В частности, из трофейных документов германского 48-го моторизованного корпуса известно, что у германского командования создавалось совсем другое впечатление: германские войска видели интенсивное строительство, которое не останавливалось ни днем ни ночью, причем ночами «русские строят свои доты при полном освещении». Как же это понимать? Ужели такие идиоты, что строительные площадки у самой границы полностью демаскируют каждую ночь полным освещением?! И как связать вместе «строительство второй очереди» и «день и ночь при полном освещении»?! Неужели демонстрация? Именно так. Мы еще не раз вернемся к строительству «линии Молотова», которую Маршал Советского Союза И. Х. Баграмян охарактеризовал как «преднамеренная демонстрация»{57}. [161]

Налицо вариант «у нас есть такие приборы!». «Ужели такие идиоты…» – восклицает В. Суворов (предлагая читателям отбросить обидные объяснения) и ссылается на некий хорошо продуманный план, которому не суждено было осуществиться. Заметную часть поклонников В. Суворова, кстати говоря, составляют те, кто попался на удочку замены теории роковых ошибок на теорию хитроумного плана.

Наметанный глаз еще отметит, что из трофейных документов XXXXVIII моторизованного корпуса Вернера Кемпфа почерпнуть сведения о Брестском УРе никак нельзя. Этот корпус входил в состав 1-й танковой группы, действовавшей на Украине. Соответственно, строились «при полном освещении» УРы КОВО, о состоянии УРов ЗапОВО при всем желании штабисты корпуса Кемпфа ничего полезного нам сообщить не могли. По книгам В. Суворова вообще раскидано много таких «маячков», говорящих о слабом владении фактическим материалом. Многие вещи после десятого прочтения запоминаются уже автоматически, и режет глаз несоответствие намертво отпечатавшимся в память фактам. Поэтому у меня всегда вызывали скептическую улыбку трогательные рассказы Владимира Богдановича о том, какой он страстный библиофил. Точнее, может, и библиофил, но собирает книги не о военной истории.

Еще более показательна история с госпиталем в Бресте, которую Владимир Богданович мусолит на протяжении нескольких страниц: «Рядом с островом Пограничным – остров Госпитальный. На этом острове находился центральный госпиталь Западного особого военного округа. Как прикажете это понимать?»{58}. Далее нашего Остапа несет, и традиционно начинаются «сорок тысяч одних курьеров»: «До германского вторжения [162] в окружной военный госпиталь на Госпитальный остров Брестской крепости возили бойцов и командиров из Витебска, Могилева, Смоленска за 400, 500, 600 километров, из глубокого тыла прямо к пограничным столбам»{59}. Вообще говоря, выбор именно Бреста в качестве точки дислокации крупного госпиталя на случай наступления на запад, мягко говоря, нелогичен. Если уж выдвигать госпиталь вперед, то имеет смысл разместить его в белостокском выступе. Хотя бы потому, что так он будет находиться западнее Бреста и ближе к наступающим из выступа войскам. Соответственно, если исходить из теории расположения госпиталей сообразно наступательным планам, то искать окружной госпиталь нужно в Белостоке или, например, в Ломже. Но Владимир Богданович на такие мелочи внимания не обращает, следить за внутренней логикой свой теории для него непосильный труд.

Если же поинтересоваться вопросом о действительном значении Госпитального острова, то выясняется, что в Бресте был 2396-й военный госпиталь аж на 50 коек. А 432-й окружной военный госпиталь (450 коек) был в Минске{60}. Заметим, что картины возимых в Брест командиров были дорисованы бурной фантазией Владимира Богдановича из простого употребления термина «окружной госпиталь» в книгах бывшего начальника штаба 4-й армии Л. М. Сандалова и художественно-публицистической литературе в лице «Брестской крепости» С. С. Смирнова. Однако и Смирнов, и Сандалов ошиблись, но для их исследований это был вопрос второстепенный, а В. Суворов развивает на основе сведений о госпитале целую теорию, что требует более основательной [163] проверки фактов. К тому же слова Л. М. Сандалова можно трактовать двояко: «окружным» госпиталь может быть с точки зрения формального подчинения, а не значения (о котором говорить в отношении госпиталя на 50 коек просто смешно).

Однако мы отвлеклись. Налицо эволюция идей В. Суворова. В «Ледоколе» подбирались факты против боеспособности «линии Молотова». Она была объявлена хитроумным планом большевиков по введению в заблуждение немцев. В «Беру свои слова обратно» вдруг выясняется, что никакая это была не демонстрация. Теперь «линия Молотова» – это вполне полноценная с технической точки зрения линия укреплений. В том, что вермахт не разбился об укрепления на границе, как китайская ваза о кафельный пол, оказывается, виноват лично начальник Генерального штаба Красной армии товарищ Жуков Георгий Константинович. С теории «у нас есть такие приборы!» имеет место миграция к более традиционной – «командиры предали!». Ранее он писал: «Одно из двух: найдем объяснения непонятных действий Жукова (Кудрявцева, Сталина, Ватутина, Василевского, Берии и пр.) и объявим его злым гением или не найдем причины его действий и объявим дураком, но в любом случае пора позор разгрома снимать с головы нашего народа»{61}. Непонятные или объявлявшиеся ранее ошибочными действия – это, конечно же, подготовка к вторжению в Европу.

Теперь в главе «Кто и как готовил оборону Бреста?» Владимир Богданович пишет: «Не в том беда, что ДОТы были непрочными или слабо вооруженными, а в том, что гарнизоны не успели их занять. Вот пример из обороны УР №6 (Рава-Русского) соседнего Юго-Западного фронта. Двухэтажный ДОТ «Медведь». В двух орудийных [164] амбразурах – 76-мм пушки со спаренными пулеметами, кроме того, две пулеметные амбразуры со станковыми пулеметами. 22 июня 1941 года в этом ДОТе на два орудия и четыре пулемета было три человека»{62}. Далее он усиливает это утверждение: «Представим, что в этом ДОТе не два подземных этажа, а четыре, не два орудия, а пять, не четыре пулемета, а десять. От этого вам легче будет, если вместо положенных по штату десятков людей в ДОТе три бойца? Если вместо взвода полевого усиления вокруг ДОТа в траншеях ни души? Если и траншей рядом нет?» Одним словом, у прекрасной техники не оказалось вовремя людей, способных эту технику использовать. Виновник этого позорного явления В. Суворовым был немедленно найден на следующей странице: «Не в нехватке оружия дело, а в гениальном планировании некоего почти святого начальника Генерального штаба…»{63}. Пресловутый «позор разгрома» перекладывается с «народа» на конкретные личности. Как мы видим, Владимир Богданович потихоньку съезжает на проторенный путь, освоенный еще в советское время, с которым он ранее сам же полемизировал.

Не буду повторяться и описывать явление недоразвернутости Красной армии, приведшее к нехватке полевого заполнения УРов на западной границе. Все это уже было мной многократно и подробно изложено. Речь сейчас о национальной гордости, истинных и ложных путях понимания причин катастрофы 1941 г. Позволю себе рассказать историю бельгийского форта Эбен Эмаэль. Название этого фортификационного сооружения известно большинству любителей истории, и многие без запинки расскажут, что с ним произошло. Неудивительно [165] – захват форта Эбен Эмаэль был одним из самых известных сражений «блицкрига» на Западе в 1940 г. Не в последнюю очередь бельгийский форт стал известен благодаря экзотическому методу своего захвата. Канонический текст истории Эбен Эмаэля гласит, что многочисленный гарнизон неприступного форта пал под ударом небольшой группы немецких десантников, приземлившихся на форт на планерах. Так, например, Лиддел Гарт описывает это событие следующим образом:

«Вторжение в Бельгию началось сенсационно. Здесь наземные войска были представлены 6-й армией под командованием Рейхенау, в состав которой входил 16-й танковый корпус Гёппнера. Для поддержки действий этих сил было выделено всего лишь 500 десантников. Перед ними стояла задача захватить два моста через Альберт-канал и самый современный бельгийский форт Эбен Эмаэль. <…>

Неожиданное нападение на форт Эбен Эмаэль осуществил небольшой отряд из 75 десантников-саперов под командованием лейтенанта Витцига. Потери отряда составили всего шесть человек.

Форт, хорошо оборудованный для отражения любой угрозы, не был готов к высадке воздушного десанта. С крыши каземата горстка десантников в течение суток держала под контролем гарнизон в 1200 человек, пока не прибыли немецкие сухопутные войска»{64}.

Картина из этих слов вырисовывается вполне однозначная. Очень, очень умные немцы придумали некий кунстштюк, позволивший им сокрушить оборону морально устаревшего укрепления. Бельгийцам досталась [166] роль, аналогичная бенефису польских кавалеристов, рубивших саблями и коловших пиками броню танков Гудериана. Канонически именно следование устаревшей логике ведения войны без танков и авиации привело Эбен Эмаэль к крушению. Гарнизон форта оказался в состоянии культурного шока от падения с неба людей в планерах и так целые сутки в нем пребывал, пока не решился сдаться. Однако если изучить историю штурма форта Эбен Эмаэль подробнее, то вырисовывается совсем другая картина.

Сначала необходимо сказать несколько слов о том, что же из себя представлял форт Эбен Эмаэль. При слове «форт» и «каземат» перед глазами встает некое монолитное сооружение, соответственно, воображение рисует картину посадки планеров с немецкими десантниками на борту на крышу некоей заглубленной в землю бетонной коробки. Но такое представление совсем не соответствует действительности. На самом деле форт Эбен Эмаэль представлял собой укрепленный участок местности, прикрытый с одной стороны каналом Альберта, а с остальных направлений – заполненным водой противотанковым рвом. На этом ограниченном каналом и рвом островке было возведено несколько бетонных построек, соединенных под землей галереями. Под землей также находились защищавшая гарнизон от налетов авиации и артиллерии казарма-бомбоубежище и склады боеприпасов.

Если говорить честно, то европейская фортификация по своему техническому оснащению крыла советские сооружения двух предвоенных «линий», как бык овцу. Собственно, Эбен Эмаэль был, пожалуй, венцом развития фортификационного искусства той эпохи. Американский журналист Уильям Ширер охарактеризовал его так: «Эту современную, очень важную в стратегическом отношении крепость как союзники, так и немцы считали самым мощным фортификационным сооружением [167] в Европе, которое превосходило все, что создали французы на линии Мажино, а немцы – на Западном валу»{65}. Несмотря на то что Эбен Эмаэль был ровесником «линии Сталина» (он строился с 1932 по 1935 г.), форт был гораздо совершеннее ее сооружений. Если на «линии Сталина» артиллерийские орудия были редкостью, то Эбен Эмаэль имел в своем составе двенадцать 60-мм противотанковых пушек, шестнадцать полевых 75-мм пушек (в том числе четыре в башнях) и две 120-мм гаубицы. Последние монтировались в установке с круговым обстрелом, предназначенной для стрельбы навесным огнем. Вооружение из орудий навесного огня в сооружениях «линий», названных именами Сталина и Молотова, отсутствовало как класс. То есть не планировалось к установке и даже не проектировалось. Штатно в состав пулеметно-артиллерийского батальона советского УРа входил только дивизион обычных полевых гаубиц, никакой защиты из стали и бетона для которых не полагалось. Напротив, входившие в состав вооружения Эбен Эмаэля 120-мм орудия защищались толстыми бронированными колпаками, способными выдерживать 210-мм снаряды. У бельгийцев был печальный опыт расстрела их крепостей Льеж и Намюр в августе 1914 г. тяжелой артиллерией. В 1930-х годах в ходе постройки новых фортов они учли опыт прошлого: теперь крыши казематов были из бетона толщиной 2,75 метра и были способны выдерживать обстрел артиллерией до 220-мм калибра включительно.

По своему функциональному назначению Эбен Эмаэль был артиллерийским сооружением, способным контролировать окружающую местность в радиусе до 15-17 км от себя. Строго говоря, большая часть гарнизона [168] форта (те самые 1300 человек) была артиллеристами, и даже формально форт организационно разделялся на батареи. В составе гарнизона не было ни одного человека с пехотной подготовкой, все были заняты либо обслуживанием вооружения, либо наблюдением, либо доставкой боеприпасов. Основной задачей форта было артиллерийское блокирование переправ, в том числе находящихся на территории Голландии. Главной идеей его постройки было создание практически неуязвимой и достаточно дальнобойной артиллерийской батареи.

Своего рода экзотикой Эбен Эмаэля были не имевшие аналогов на советских «линиях» спаренные башенные установки 75-мм орудий. Они имели круговой обстрел и защищались не только толстой броней, но и возможностью «утапливания» заподлицо с поверхностью каземата во время обстрела. На поверхности оставалась только куполообразная крыша башни из очень толстой броневой стали. Более того, бронирование купола было разнесенным, из двух слоев брони толщиной 250 мм с фетровым наполнителем между ними. Тем самым исключался откол брони с внутренней стороны при подрыве снарядов на крыше. Этот элемент отчетливо показывает французское влияние в бельгийской фортификации – такие установки были сравнительно широко распространены на «линии Мажино».

В советских УРах любые (пушечные или пулеметные) башенные установки с круговым обстрелом просто отсутствовали. Исключение составляли ДОТы с башнями легких танков, обладавшими ничтожной с точки зрения фортификации устойчивостью к огню тяжелой артиллерии. Скрывающимися на наших «линиях» были только пулеметные установки с «максимами», лишенные толстой брони. Вообще, чтобы понять скрупулезность создателей Эбен Эмаэля, достаточно одной детали: стреляные гильзы от пулеметов ссыпались в специальные [169] контейнеры с каустиком, чтобы пороховые газы от них не отравляли стрелков.

В миниатюрной Европе можно было позволить себе построить такой форт, стоимостью в 250 млн. франков (42 млн. долларов – цена авианосца тех лет!). Оснащение такими фортами «линии Сталина» и «линии Молотова» было просто нереально по финансовым соображениям. Ведь таких фортов потребовалась бы целая цепочка на 1000 км линии границы. Атакована в случае войны будет лишь часть фортов, оказавшихся на направлении главного удара противника. Это, кстати, лишний аргумент против пассивной стратегии: большая часть протяженности любой «линии» оказывается невостребованной. Одиночные форты строить бессмысленно. Представим на минутку, что в 1941 г. рядом с Брестом есть форт, аналогичный Эбен Эмаэлю. Что это изменит в картине боев июня 1941 г.? Практически ничего. Брест в реальности был обойден немецкими моторизованными корпусами с севера и юга, и борьбу за него вела пехота. В Бельгии форт Эбен Эмаэль находился [170] в ключевой точке на ограниченном пространстве Бенилюкса.

Тезис Лидцел Гарта о том, что Эбен Эмаэль «не был готов к высадке воздушного десанта», не совсем верен. Во-первых, поверхность внутри зоны обороны форта простреливалась башенными установками 75-мм орудий. Для зачистки крыши форта от нежелательных гостей были даже разработаны специальные картечные боеприпасы, снаряженные 15-мм шариками. Залп из обоих стволов такого «дробовика» мог превратить в кровавое месиво как десантников на планерах, так и просто прорвавшуюся на крышу сооружения пехоту. Таких установок было две: «Башня Север» и «Башня Юг». Во-вторых, пространство форта контролировали два каземата «Ми-Север» (Mi-Nord) и «Ми-Юг» (Mi-Sud) с пулеметами. «Ми» – это первые две буквы от слова «митральеза» – пулемет. Также форт Эбен Эмаэль имел площадку с четырьмя спаренными установками зенитных «максимов». Кроме того, могли использоваться в качестве средства борьбы с противником на территории форта четыре каземата с 75-мм орудиями (по три орудия в каземате), предназначавшихся для обстрела переправ. Посадка на территорию боеготового форта планеров или даже одиночных парашютистов была самоубийственным мероприятием. На десант немедленно обрушился бы шквал огня. Меня не удивляет, что в штурмовую группу «Гранит» для высадки на форт немцы отбирали добровольцев, подписывавших соответствующую бумагу. Единственной надеждой немецких парашютистов была внезапность и неизбежные несуразности в процессе перетекания мира в войну.

История Эбен Эмаэля даже в мелочах показывает, насколько тяжело постоянно «держать палец на спусковом крючке» в обороне. Зима 1939/40 г., проведенная в сырых и холодных галереях форта, не лучшим образом сказалась на гарнизоне. Многие рядовые и младшие [171] командиры выбыли по болезни, сильно сократив и без того некомплектный гарнизон. Часто называемая цифра в 1300 человек на самом деле округленная штатная численность гарнизона – 1322 человека. В действительности перед штурмом в Эбен Эмаэль находилось лишь 75% штатной численности – 989 человек. Не лучшим образом на боевом духе защитников сказался тот факт, что форт находился на отшибе, и в свободное от смен время солдатам и офицерам гарнизона даже некуда было сходить, никаких развлечений в деревушке Эбен Эмаэль, по имени которой и был назван ставший легендарным форт, не было. Несмотря на уникальность свежепостроенных фортов, офицеры бельгийской армии предпочитали служить в полевой артиллерии, а не в сырых укреплениях. Их можно было понять: служба в сумрачном каменном мешке была больше похожа на наказание. В результате в дорогостоящий форт попадали далеко не самые инициативные и подготовленные командиры. Из 28 офицеров форта 17 были резервистами, последний из которых прибыл только 2 мая 1940 г., за неделю до штурма.

Последние часы перед штурмом Эбен Эмаэля вызывают устойчивое чувство дежа-вю с ночью с 21 на 22 июня 1941 г. Бельгийский военный атташе в Германии 9 мая 1940 г. в 19.00 предупредил Верховное командование бельгийской армии о возможном начале войны с Германией. Это предупреждение было не единственным за последние дни: до этого сообщения о возможном нападении поступали от французского правительства и даже Папы Римского Пия XII. Однако бельгийское командование начало оповещение войск только в 22.30. Возможно, это было связано с тем, что тревога была уже не первой, до этого подъем войск по тревоге был в ноябре 1939 г., один раз в январе и два раза в апреле 1940 г. В итоге форт Эбен Эмаэль получил предупреждение только в 0.30 10 мая. Комендант [172] форта майор Жоттранд прибыл на командный пункт в 1.00. В 2.00 Жоттранд отдал приказ разобрать два административных здания, находившихся снаружи форта, недалеко от входа. Формально они закрывали сектор обстрела одного из казематов, и по инструкции требовалось вынести из них имущество, а сами здания сровнять с землей. Из-за нехватки людей на этом мероприятии были задействованы расчеты ближайших к входу огневых точек форта. Это распоряжение имело роковые последствия: одними из первых были ослаблены расчеты пулеметного каземата и башни 75-мм орудий, контролировавших территорию форта. С другой стороны, майор Жоттранд обоснованно считал, что у него есть время, так как до выхода к Эбен Эмаэлю немцам требовалось еще преодолеть часть территории Голландии на пути от Аахена до Маастрихта.

На отвлечении сил на разборку избушек цепочка обстоятельств, открывшая «зеленую улицу» немецким парашютистам, не закончилась. Согласно установленному порядку башни 75-мм пушек должны были отстреляться холостыми. Расчет «Башни Север» разбирал домики, а в «Башне Юг» у орудий были сняты ударники. Их демонтировали во время тренировочных занятий в предыдущие дни. Потребовалось отправиться за ударниками на склад по бесконечным подземным галереям форта. Только в 3.25 прогремели первые холостые выстрелы. От них сразу же загорелась маскировочная сеть, ослепив перископ купола. Стрельбу прекратили и отправили нескольких человек для чистки поля зрения перископа. В 3.35 с двух аэродромов Германии уже поднялись в воздух транспортные Ю-52 с планерами DFS 230 на буксире. К тому моменту «Башня Север» 75-мм орудий была без необходимого для стрельбы расчета, «Башня Юг» была способна стрелять, но не имела наготове ни одного картечного выстрела. В северном пулеметном каземате защиты территории форта Mi-Nord [173] был только один унтер-офицер и четверо рядовых из 21 человека по штату. Боеприпасы хранились в запечатанных коробках, защищавших их от коррозии. Открывать коробки без специального приказа было строжайше запрещено. Более того, когда во время предыдущего подъема гарнизона по тревоге командир одного из казематов форта открыл коробку с патронами, он был подвергнут дисциплинарному взысканию. Что-то это неуловимо напоминает, не так ли?

Когда подлетающие к форту планеры были замечены наблюдателями форта, все уже было готово к разыгравшейся вскоре драме. Последний мазок буквально за минуту до посадки десантников на Эбен Эмаэль был сделан капитаном ван дер Овера, который в 4.20 передал всем казематам форта условный сигнал «общая атака» вместо «массированная атака». Сигнал «общая атака» означал атаку с прилегающей территории, а «массированная атака» – атаку со всех направлений. В последнем случае приводились в готовность казематы, защищавшие территорию форта. Пулеметы должны были быть заряжены, а к орудиям поданы картечные выстрелы. Последние несколько минут были безвозвратно потеряны. Отражение атаки зенитными пулеметами также было смазано. Первоначально планеры приняли за разведывательные самолеты союзников. Когда на беззвучно скользивших в предрассветной дымке планерах стали четко различимы кресты, «максимы» открыли шквальный огонь, но два из четырех пулеметов вскоре заклинило. Планеры шли так низко, что один из них сбил крылом зенитный пулемет. Один за другим девять DFS 230 стали с треском садиться на территорию форта. Счет пошел на секунды.

Пилотам удалось посадить большинство планеров в нескольких десятках метров от запланированных целей. Десантники выбирались из DFS 230 и со всех ног мчались к казематам. В руках у немцев были специальные [174] кумулятивные боеприпасы массой от 1 до 50 килограммов. В последнем случае заряд состоял из двух половин с ручками для переноски, собираемых перед подрывом. Всего в распоряжении штурмовой группы «Гранит» было две тонны (!) саперных боеприпасов. Заряды укладывались на наблюдательные бронеколпаки, башни 75-мм и 120-мм орудий и казематы 75-мм пушек. Бельгийцев вновь преследовали неудачи. В неукомплектованной по штатному расписанию «Башне Север» вышли из строя элеваторы, подававшие картечные выстрелы. Командир башни распорядился поднять их по лестнице, но в этот момент грянули несколько взрывов кумулятивных зарядов. Броня пробита не была, но башню заклинило, и вышла из строя электросистема. Бельгийцы вынуждены были отступить из нее на нижний уровень.

Южный пулеметный каземат Mi-Sud, атакованный десантниками с помощью огнемета и кумулятивных зарядов, оказался пуст. Его расчет был задействован на разборке административных зданий. Планер, задачей десантников которого был северный пулеметный каземат Mi-Nord, приземлился в 80 метрах от цели. В других условиях это бы, безусловно, означало провал. Но гарнизон Mi-Nord оказался перед лицом атакующих немцев безоружным. Пулеметы были сдвинуты назад за бронекрышки, а патроны запечатаны в коробках. Привести свое оружие в действие бельгийцам просто не дали. Несколько кумулятивных зарядов вывели из строя вооружение и образовали пролом в стене. Гарнизон наполнившегося удушливыми газами и обесточенного каземата был вынужден отступить в галереи. Расчет «Башни Юг» мог лишь с досадой смотреть на этот разгром. Башня пережила взрыв на крыше 50-кг кумулятивного заряда, но сохранила боеспособность благодаря разнесенному бронированию крыши. Когда к орудиям «Башни Юг» были доставлены картечные заряды [175] (их принесли из выведенной из строя «Башни Север»), она поднялась и открыла огонь. Но произошло это только в 7.45. К тому времени было уже слишком поздно: немецкие десантники укрылись от огня в захваченных казематах. «Башня Юг» стреляла до самой капитуляции форта. За ней числится даже разрушение немецкого понтонного моста через Маас. Строго говоря, днем 10 мая было неочевидно, кто кого контролирует: десантники были вынуждены скрываться от картечных залпов вращающейся башни. Для периодических перемещений по территории форта они «благородно» прикрывались взятыми в плен бельгийцами. «Башня Юг» сохраняла боеспособность до самого конца борьбы за Эбен Эмаэль. Перед сдачей форта она была выведена из строя собственным расчетом.

Обеспечение собственной безопасности было второстепенной задачей высадки. Основной целью десантников были артиллерийские позиции форта. Казематы 75-мм пушек были благополучно разгромлены кумулятивными зарядами, проломившими их стены. Один заряд, подорванный под 75-мм орудием каземата «Маастрихт», даже отбросил его внутрь, и искореженная пушка замуровала на сутки бельгийского телефониста в его выгородке. Примечательно, что были атакованы также фальшивые установки 120-мм орудий, что свидетельствует об отсутствии у немцев плана форта. Основные сведения о расположении казематов были получены фотосъемкой форта пролетавшими над ним пассажирскими самолетами «Люфтганзы». Но, так или иначе, в течение первых 15 минут атаки шесть из семи целей штурмовой группы «Гранит» были выведены из строя. Прилетевшие через 25 минут после начала атаки немецкие пикирующие бомбардировщики обнаружили развевающиеся над большинством целей флаги со свастикой и атаковали казематы, прикрывавшие огнем противотанковый ров. [176]

Осталась неатакованной только настоящая 120-мм башня, командир которой даже пытался небезуспешно стрелять по десантникам из винтовки через амбразуру неустановленного телескопического прицела. Отсутствие телескопического прицела не лишало башню возможности вести огонь, наводиться на цель она могла с помощью перископического прицела на крыше. Башня не подверглась ударам кумулятивных зарядов, так как назначенная для ее уничтожения группа не долетела до форта, сев на вынужденную посадку в Германии. Более того, у других групп десантников после штурма своих целей не осталось 50-кг кумулятивных зарядов. Неожиданно возникшие поломки в механизме подачи снарядов были расчетом башни устранены. Но, к счастью для немцев, использовать бельгийцам могучие 120-мм орудия по прямому назначению не получилось из-за организационных неувязок. Немецкие войска скопились перед [177] взорванными голландцами переправами, но комендант форта не имел приказа открывать огонь по территории Голландии без особого распоряжения. Только в 10.00 10 мая поступили директивы на открытие огня, но было уже слишком поздно. Башня вскоре была выведена из строя, так как десантникам на территорию форта были сброшены бомбардировщиками Хе-111 парашютные контейнеры с боеприпасами.

Предпринятая бельгийскими артиллеристами гарнизона форта контратака с винтовками в руках провалилась. Но положение десантников было незавидным: по территории форта вела огонь артиллерия находившихся у форта частей бельгийской армии, выпустившей более 2 тыс. снарядов. Кроме того, часть территории находилась под огнем картечи башни 75-мм орудий. Даже сбор сброшенных парашютных контейнеров снабжения был «великодушно» поручен пленным бельгийцам. У десантников были все шансы не дожить до утра, но ожидавшаяся атака бельгийских пехотинцев из пехотной дивизии, занимавшей позиции у форта, по целому ряду причин не состоялась. Так возможная геройская гибель десантников, возможно даже запланированная немецким командованием, обернулась успехом с малыми потерями. Штурмовая группа «Гранит» потеряла 6 человек убитыми и 18 ранеными из 60 высадившихся, гарнизон форта потерял 21 человека убитыми и 61 ранеными.

Ранним утром 11 мая к форту вышел 51-й саперный батальон и 151-й пехотный полк. По плану они должны были сменить десантников уже в 11.00 10 мая 1940 г., но вследствие взорванных мостов через Маас задержались почти на сутки. Десантники оказали некоторую помощь наступающим пехотинцам в устранении помех со стороны казематов форта в преодолении канала Альберта, но в основном пехота решила проблему самостоятельно, [178] успешно проведя артиллерийскую дуэль с казематами внешнего обвода лишенного тяжелых орудий форта. В 5.00 11 мая миссия десантников формально завершилась. В 12.15 того же дня гарнизон форта Эбен Эмаэль, уже окруженного со всех сторон немецкой пехотой, капитулировал.

Не подвергшиеся внезапной атаке с воздуха бельгийские форты оказали ожесточенное сопротивление. Форт Обин-Невшато был атакован 10 мая 1940 г., а окружен [179] уже на следующий день. Ударами авиации и артиллерии оборона Обин-Невшато была нарушена к 15 мая, но атака немцев 20 мая была отбита с помощью огня соседнего форта – Батис. Обин-Невшато сдался только 21 мая, израсходовав все боеприпасы. Бельгийские казематы продемонстрировали большую устойчивость к артиллерийскому огню. 13 мая немецкие 305-мм мортиры выпустили около 200 снарядов по форту Батис без видимого эффекта. Он капитулировал только 22 мая. Нет никаких сомнений, что форт Эбен Эмаэль смог бы продержаться, по крайней мере, несколько дней и нанести противнику большие потери. Конечно, не все форты подверглись штурму. Форт Танкремон был просто обойден и капитулировал 29 мая. Во многом судьба бельгийских фортов похожа на судьбу ДОТов «линии Молотова». Они сражались до последней возможности без всякой надежды на помощь со стороны откатившихся назад войск. Точно так же их расстреливали тяжелой артиллерией, 88-мм зенитками на прямой наводке, уничтожали штурмовыми группами с огнеметами и взрывчаткой. Неуязвимых крепостей не бывает. Технические средства нападения времен Второй мировой войны поражали современников своей мощью. Командующий группой армий «Б» Федор фон Бок записал в дневнике 19 мая 1940 г.: «Ездил в 223-ю дивизию в форт Понтисс, который взят вчера штурмом при поддержке авиации. Эффект от бомбовых ударов пикирующих бомбардировщиков «Штука» поражает воображение: тяжелые бронекупола сорваны с оснований и перевернуты взрывами»{66}. Так же как и в июне 1941 г., немецкие подвижные соединения ушли вперед и оставили [180] укрепления на растерзание идущей следом пехоте.

Но, несмотря на потери, понесенные в ходе штурма фортов пехотой, вермахт не расшибся насмерть о бетонные коробки Бельгии. Судя по записи в дневнике от 14 мая 1940 г., фон Бок более чем философски отнесся к тому, что не все бельгийские форты захвачены. Его куда больше беспокоили переправы: «Помимо Эбен Эмаэля, до сих пор из укреплений Льежа захвачено только два форта. Остальные могут еще держаться – ну и пусть себе держатся; главное, чтобы их огонь не мешал переправе через Маас в районе Льежа. В настоящее время все мосты в этом районе взорваны и не функционируют. Я заехал в Льеж и убедился, что работы по их восстановлению ведутся со всей возможной поспешностью. Интересно, что в этой работе нам оказывает содействие мэр города – «в интересах и на благо всего населения»{67}. Вскоре Бельгия пала, гарнизон Эбен Эмаэля и других фортов, солдаты и офицеры армии пополнили лагеря военнопленных, они были освобождены только в начале 1945 г.

После войны вина за падение форта Эбен Эмаэль была возложена на его гарнизон и лично майора Жоттранда. Но это было несправедливо. Майор Жоттранд не мог нести всей ответственности за то, что форт оказался перед лицом внезапной атаки с неукомплектованным, насыщенным резервистами гарнизоном. После объявления тревоги он занялся делом, прописанном в инструкциях, которые писал не он. Кроме того, если бы расчеты казематов не занимались разборкой административных зданий, то они бы встретили штурм в обнимку с запечатанными ящиками с патронами, как [181] это произошло с Mi-Nord. Необходимо заметить, что именно майор Жоттранд провидчески предложил прикрыть подступы к казематам колючей проволокой, но эта инициатива не была поддержана командованием. Катастрофа, произошедшая в Эбен Эмаэль, стала следствием целой цепочки ошибок и просчетов на всех уровнях армейской иерархии. Если бы тревога была поднята бельгийским Верховным командованием раньше, если бы гарнизон содержался в штатной численности, если бы свою дорогую игрушку Бельгия комплектовала лучшими офицерами, поощряя их материально и морально, если бы форт имел два сменных гарнизона, дежурящих по очереди… Таких «если» можно набрать не один десяток.

На войне очень ярко проявляется эффект, известный в мирное время как «генеральский»: еще вчера исправно работавшее оборудование и вооружение начинает ломаться в самый неподходящий момент. Так, у бельгийцев в Эбен Эмаэле вышли из строя механизмы подачи снарядов в каземате 75-мм пушки и башне 120-мм гаубиц. Кроме того, постепенный переход от дремоты мирного времени к войне порождает массу неувязок и нелепостей. Запреты на открытие огня, запечатанные боеприпасы, снятые в учебных целях ударники и тому подобные технические и организационные проблемы сопровождают начало войны с неизбежными и катастрофическими последствиями для первых попавших под удар противника частей практически любой армии. Хрестоматийным является пример с польскими 7,92-мм противотанковыми ружьями Марошека в сентябре 1939 г. В целях соблюдения секретности они хранились в запечатанных ящиках, и солдат не учили обращаться с ними. В результате применение противотанковых ружей поляками в первых боях было крайне ограниченным. [182]

Не менее хрестоматийным является пример с японской атакой на Перл-Харборе в первый день войны на Тихом океане. Началось все с радара, который теоретически мог сделать японскую атаку не такой сокрушительной, как она была в реальности. В какой-то мере эта история была символичной: радиолокатор стал одним из важнейших инструментов борьбы на море в 1941-1945 гг. Станция на горе Опана была одной из пяти мобильных радиолокационных станций, расставленных по периметру острова Оаху. Лето и осень 1941 г. они работали с 7.00 до 16.00 часов, но, когда 27 ноября из Вашингтона пришло предупреждение о возможном конфликте, время работы изменили на 4.00-7.00, считая его наиболее опасным. Данные с радаров стекались в информационный центр, расположенный в форте Шафтер. Утром 7 декабря в Информационном центре изнывал от традиционного в мирное время безделья лейтенант Тейлор, единственный находившийся там офицер. В 7.00 все, кроме Тейлора, ушли на завтрак, а он по сложившейся процедуре остался дежурить до 8.00 утра.

Радар на горе Опана должен был закончить работу в 7.00. Однако пикап, который обычно забирал обслуживающих станцию рядовых на завтрак, опаздывал, и один из них решил дополнительно попрактиковаться в работе. В 7.02 он получил отраженный импульс, гораздо более сильный, чем все то, что он видел до этого дня. Более опытный оператор Локарт сел к радару, убедился в его исправности и подтвердил получение отметки от огромного числа самолетов. Расчеты показали, что воздушная армада находится в 137 милях к северу от острова. До Информационного центра операторам удалось дозвониться только с помощью дежурного телефониста. Через него удалось сообщить лейтенанту Тейлору об обнаруженных самолетах. Он [183] вспомнил о том, что на острове работал радиомаяк, наводивший перегоняемые на него бомбардировщики Б-17. Тейлор посоветовал не беспокоиться об этом, а рядовой Локарт не стал спорить с офицером. Два оператора лишь аккуратно отмечали приближение воздушной армады, которая со скоростью 180 миль в час неслась к американской военно-морской базе. В 7.39, когда до острова оставались 22 мили, самолеты вошли в радиолокационную тень, образованную горами в северной части острова. В этот же момент, наконец, прибыл пикап, и рядовые с радиолокационной станции отправились на завтрак. Почти час времени, который можно было бы потратить на подъем флота по тревоге, был безвозвратно потерян.

Боевая тревога была пробита по приказу старшего на рейде контр-адмирала Фурлонга только в 7.55 7 декабря. Сигнал «Всем кораблям в гавани, боевая тревога!» был поднят только после того, как Фурлонг увидел просвистевший мимо самолет с красными кругами на фюзеляже. Начался день, который впоследствии назовут «днем позора». Проигнорированным сообщением радарной станции неприятности только начались. Запертые двери погребов боезапаса на кораблях приходилось взламывать ломами и кувалдами. Пять командиров линкоров из восьми находились на берегу. На кораблях электричество подавалось с берега по кабелям, которые перебивались осколками или отсоединялись в суматохе при попытке отдать швартовы и отойти от стенки. На оставшемся без электричества крейсере «Сент Луис» до разведения паров матросам пришлось подавать увесистые снаряды к зениткам, обливаясь потом, по живой цепочке в полнейшей темноте. Разумеется, не обошлось без нелепых слухов: по острову пошли разговоры о высадке японского десанта на пляже [184] Уайкики. Точно так же у нас в 1941 г. распространялись слухи о немецких парашютистах.

Не менее показательна история с аэродромами Перл-Харбора. Нейтрализация ПВО американской военно-морской базы была залогом как эффективности ударов по кораблям, так и безопасности японского авианосного соединения. Поэтому аэродромы входили в число целей для первой атаки Перл-Харбора. И вновь обстоятельства сложились крайне благоприятно для нападающих. Истребители на аэродроме Уиллер армейской авиации утром 7 декабря 1941 г. стояли скученно, а не в разнесенных друг от друга капонирах. Произошло это потому, что больше всего генерал Шорт опасался диверсий, а не удара с воздуха. Для 25 пикировщиков Аичи D3A1 «Вэл» с авианосца «Дзуйкаку» и 8 эскортировавших их «Зеро» с «Сорю» аэродром Уиллер представлял просто идеальную цель. Атака началась в 7.51 утра. Снаряды пушек истребителей и бомбы пикировщиков неумолимо делали свое дело. Огонь перекидывался от одного истребителя к другому. Вскоре и новейшие Р-40, и устаревшие Р-36 были охвачены огнем. Рядовой охраны аэродрома бросился в ангар за пулеметом, но не смог открыть помещение, где он хранился. Он пытался сломать замок, но безуспешно.

В 7.53 восьмерка истребителей «Зеро» с «Хирю» атаковала аэродром Ива морской авиации. Снова пламя перекидывалось от одного самолета к другому, истребители F4F «Уайлдкэт» взрывались, бомбардировщики SBD горели. Японцам удалось расстрелять 32 самолета ценой потери одного «Зеро». В 7.55 аналогичному удару «Вэлов» с «Сёкаку» подвергся аэродром бомбардировщиков Хикэм.

Японцам удалось полностью обеспечить внезапность нападения и даже не потерять те два авианосца, которые закладывались в план операции по итогам командно-штабной [185] игры августа 1941 г. Некоторые предупреждения командованием американской военно-морской базы просто не были получены вовремя. Так, телеграмма из Вашингтона о том, что японцы собираются в 7.30 по гавайскому времени предъявлять США ультиматум, была принята по линии «Вестерн Юнион» в Гонолулу в 7.33, за 22 минуты до нападения. В ней предписывалось «быть в соответствующей готовности». Не имевшая никаких пометок срочности телеграмма была доставлена адресату (генерал-лейтенанту Шорту, командующему [186] Гавайским военным округом) только в… 11.45, а расшифрована – только в 14.58. В три часа дня она могла вызвать только горькую усмешку, а командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Киммел просто с досадой выбросил ее в мусорную корзину, сказав армейскому курьеру: «Теперь это уже не имеет никакого значения…» Одним словом, употребленный Франклином Делано Рузвельтом на речи в конгрессе оборот «день позора» (The Day of Infamy) как нельзя лучше подходил к событиям 7 декабря 1941 г.

Мешанина нелепостей «дня позора» породила впоследствии конспирологическую теорию вполне в духе отечественных «у нас есть такие приборы» и «командиры предали». Перл-Харбор стал в воображении некоторых исследователей частью хитроумного плана Рузвельта по втягиванию США в войну. Точно так же как теория В. Суворова, такая версия несколько сглаживала впечатление от случившейся катастрофы. Тем не менее события в Перл-Харборе имеют более простые объяснения. Одним из важных факторов стало стратегическое решение американского и английского правительств в январе 1941 г. на сосредоточение в случае войны основных усилий в Атлантике и сокрушение в первую очередь Германии, а не Японии. Соответственно, Тихоокеанский флот рассматривался в США как объединение второй линии. Кроме того, в воздушное нападение армейское и морское командование базы не очень верило и больше внимания уделяло обороне Гавайских островов от ударов с моря. Суммирование этих факторов с обычными для перехода от мира к войне несуразностями привело к эпическому разгрому Перл-Харбора.

То, что творилось у нас 22 июня 1941 г., является всего лишь одним из вариантов того хаоса, который неизбежно сопровождает переход от мира к войне. Самолеты [187] противника будут принимать за свои, реальные взрывы – за учения. Разумеется, нужно делать максимум для того, чтобы подготовиться к войне. Но переход все равно будет болезненным, и без снятых ударников, закрытых коробок с боеприпасами не обойдется. Не нужно делать из этого повода для размышления о национальной ущербности и конспирологических теорий у нас есть такие приборы!» и «командиры предали!». [188]

Данный текст является ознакомительным фрагментом.