17. СНЕЖНЫЙ ВАВИЛОН

17. СНЕЖНЫЙ ВАВИЛОН

… В ГРАНИТ ОДЕЛАСЯ НЕВА;

МОСТЫ ПОВИСЛИ НАД ВОДАМИ;

ТЕМНО-ЗЕЛЕНЫМИ САДАМИ

ЕЕ ПОКРЫЛИСЬ ОСТРОВА,

И ПЕРЕД МЛАДШЕЮ СТОЛИЦЕЙ

ПОМЕРКЛА СТАРАЯ МОСКВА,

КАК ПЕРЕД НОВОЮ ЦАРИЦЕЙ

ПОРФИРОНОСНАЯ ВДОВА…

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ПЕТРА ТВОРЕНЬЕ,

ЛЮБЛЮ ТВОЙ СТРОГИЙ, СТРОЙНЫЙ ВИД…

… ТВОИХ ЗАДУМЧИВЫХ НОЧЕЙ

ПРОЗРАЧНЫЙ СУМРАК, БЛЕСК БЕЗЛУННЫЙ…

АЛЕКСАНДР ПУШКИН. МЕДНЫЙ ВСАДНИК

БОЖЕ МОЙ! СТУК, ГРОМ, БЛЕСК; ПО ОБЕИМ СТОРОНАМ ГРОМОЗДЯТСЯ ЧЕТЫРЕХЭТАЖНЫЕ СТЕНЫ; СТУК КОПЫТ КОНЯ, ЗВУК КОЛЕСА ОТЗЫВАЛИСЬ ГРОМОМ И ОТДАВАЛИСЬ С ЧЕТЫРЕХ СТОРОН; ДОМА РОСЛИ И БУДТО ПОДЫМАЛИСЬ ИЗ ЗЕМЛИ НА КАЖДОМ ШАГУ; МОСТЫ ДРОЖАЛИ; КАРЕТЫ ЛЕТАЛИ; ИЗВОЗЧИКИ, ФОРЕЙТОРЫ КРИЧАЛИ; СНЕГ СВИСТЕЛ ПОД ТЫСЯЧЬЮ ЛЕТЯЩИХ СО ВСЕХ СТОРОН САНЕЙ; ПЕШЕХОДЫ ЖАЛИСЬ И ТЕСНИЛИСЬ ПОД ДОМАМИ, УНИЗАННЫМИ ПЛОШКАМИ, И ОГРОМНЫЕ ТЕНИ ИХ МЕЛЬКАЛИ ПО СТЕНАМ, ДОСЯГАЯ ГОЛОВОЮ ТРУБ И КРЫШ.

НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ. НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Пушкин и Гоголь были первыми, увековечившими образ Санкт-Петербурга в своих произведениях, и они оказались во главе целой плеяды творцов, которых вдохновляла и покоряла особая аура столицы, возведенной Петром Великим на северных болотах.

Санкт-Петербург совсем юн — он моложе Нью-Йорка, современник Нового Орлеана. Это волшебный город, порождающий мифы, мечты и искусство, как немногие города мира. В девятнадцатом веке он был одной из самых космополитических и блестящих столиц Европы, и его называли «Снежным Вавилоном», «Северной Венецией», «Северной Пальмирой». Когда французский поэт Теофиль Готье впервые увидел с палубы парохода, приближавшегося к Петербургу, протяженную небесную линию города, разрываемую золотыми шпилями и куполами, он воскликнул: «Нет ничего прекраснее этого города в золоте на фоне серебристого горизонта, где небо хранит бледность зари».

Величественные здания города, поражавшие глаз своей благородной палитрой, желтые, бирюзовые, зеленые, оранжевые и красные, широкие проспекты и просторные площади, как бы созданные для парадов и смотров; быстрая река, каналы в туманной дымке, шелестящие листвой зеленые острова и парки, — все придавало российской столице неповторимую загадочность и очарование. Но как любой великий город, Санкт-Петербург — это не просто собрание замечательных зданий и памятников, он прежде всего — состояние души. Облик города, чудом возникшего на северных широтах, порожден слиянием художественных вкусов Востока и Запада; он вызывает у европейцев особое романтическое настроение. Петербург родился в результате столкновения двух культур, и напряжение, порожденное их противоборством, стало источником, даровавшим жизнь поколениям творцов. В этом городе, парящем между водой и небом, мерцающем в переливчатом свете летних белых ночей или погруженном в хмурую зимнюю тьму, человеческие отношения приобретают странную глубину и напряженность. Это был город властителей, искателей приключений, государственных мужей и придворной знати. Это был также город мечтателей, поэтов и художников.

Пушкин, Гоголь, Достоевский и Толстой — все они считали, что их читателям хорошо знакома бурлящая, шумная жизнь Санкт-Петербурга. Герои их произведений бродили по улицам этого города, смешивались с рыночной толпой, прогуливались по паркам, переживали сердечные муки в бальных залах и великосветских салонах. Во дворах-колодцах и закоулках Петербурга разыгрывались настоящие драмы. Достоевский называл Санкт-Петербург «самым умышленным и отвлеченным городом в мире», а поэт Александр Блок считал его отправным пунктом в вечность.

Подобно Венеции, Санкт-Петербург — это город водной стихии, и его жизнь неразрывно связана с рекой. Петр Великий хотел создать центр российской столицы на Городском острове, но из-за частых наводнений было принято решение перенести его на материковую часть. В течение восемнадцатого-девятнадцатого веков Санкт-Петербург быстро рос[42]. Он осваивал многочисленные острова невской дельты, каждый из которых обладал собственным характером и жил своей жизнью.

Большая Нева — река, достигающая 1300 метров в ширину, — на протяжении пяти километров проходила по городу и отделяла материковую часть от двух самых больших островов — Васильевского и Городского. Рукава Невы вьются между другими многочисленными островами и островками дельты. В устье река имеет шесть выходов к морю. Как и Нил, Нева была источником жизни для селившихся на ее берегах людей. Всю необходимую жителям города воду они брали в реке, так как в этих заболоченных местах не существовало поблизости других чистых источников. В середине девятнадцатого века вода в Неве, на всем ее протяжении от истока до устья, считалась самой чистой по сравнению с другими реками. Люди, возвратившись домой из поездок, всегда радовались, что они опять могут пить такую воду. Императору Александру I присылали во время его путешествий бутылки с невской водой. На этой воде замечательно заваривались чай и кофе, а пиво, приготовленное на ней, рассылали по всей Империи.[43] Привычная повседневная городская картина не мыслилась без лошадей, запряженных в повозки, на которых помещали огромные бочки с водой. Зимой во льду делали большие проруби, чтобы добывать драгоценную чистую воду. Женщины круглый год стирали белье в реке и каналах, и для этой цели строились специальные мостки.

С середины ноября на шесть месяцев жизненно важная артерия города покрывалась льдом, превращаясь в сверкающий ледяной путь. Лучшие дорожки по льду через Неву отмечались рядами небольших елок. Деревянные спуски, украшенные вырубленными изо льда колоннами и балюстрадами, устраивали с берегов реки, чтобы сани могли легко переехать на другую сторону. На Неве было целое производство, связанное с добычей льда. Русские использовали огромное количество льда в домашнем хозяйстве. Они любили охлаждать льдом напитки, пить замороженные соки, которые продавали в течение всего лета на улицах городов. Жители России пили охлажденные льдом воду, вино, пиво и даже, к удивлению иностранцев, чай со льдом. Так как лето в этих краях очень короткое, но жаркое, все, даже крестьяне, имели собственные погреба, и русские не могли себе представить, как можно содержать хозяйство без ледника. В Санкт-Петербурге были тысячи таких погребов, и каждую зиму с Невы вывозили до пятисот тысяч саней со льдом. Можно было видеть, как выезжали на берег длинные вереницы саней, нагруженных льдом, и тысячи человек занимались его рубкой во многих местах на всех рукавах Невы. Они вырубали и поднимали огромные, сверкавшие на солнце блоки, которые использовались для того, чтобы обложить стены погребов. Лед в погребах не таял даже летом.

Обычно не ранее апреля, а в редких случаях — в конце марта, вода в реке прогревалась настолько, чтобы взломать лед. Этого события все нетерпеливо ждали. Многие держали пари и ставили огромные суммы, пытаясь угадать точный день вскрытия реки, происходившего обычно между 6 и 14 апреля. Это зрелище доставляло огромную радость всем жителям города. Как, только лед вскрывался, с Петропавловской крепости палили пушки, возвещая о счастливом дне. Комендант крепости, надев ордена и знаки отличия, в сопровождении офицеров входил на борт великолепно убранного катера и переплывал на другой берег реки, к Зимнему дворцу, чтобы доставить Императору чистую невскую воду в красивом хрустальном кубке. Комендант подносил кубок Императору в знак наступившей весны, извещая его о том, что власть зимы закончилась, и река опять освободилась. Император выпивал воду за процветание столицы и возвращал коменданту кубок, наполненный золотыми монетами. Привлеченные громом пушек жители стекались к берегам реки, чтобы полюбоваться тем, как комендант в отделанном позолотой катере переплывает Неву. После того, как катер успешно достигал пристани у Петропавловской крепости, на Неве появлялось множество весельных судов.

В середине девятнадцатого века через петербургские реки и каналы было перекинуто более шестидесяти мостов, но из-за ледостава и ледохода было сложно строить постоянные мосты через Неву. Реку и ее рукава перекрывали только шесть деревянных понтонных мостов, состоявших из отдельных секций, размещенных на барках, или плашкоутах. Не составляло большого труда в течение нескольких часов разобрать такой мост или установить его снова. Летом понтонные мосты удерживались с помощью спущенных якорей и швартовки к опорам. Когда Нева замерзала, мосты разбирали на части, а затем некоторые из них снова устанавливали поверх льда. После того, как выстрелы пушек с Петропавловской крепости извещали о том, что лед тронулся, мосты убирали, и на короткое время единственным способом сообщения между двумя берегами реки и островами оставались лодки. Чтобы перебраться через реку, некоторые отчаянные смельчаки прыгали с льдины на льдину. Как только вода очищалась ото льда, на Неве вновь, как по мановению волшебной палочки, появлялись понтонные мосты. Иногда во время ледохода мосты собирали и разбирали по несколько раз на дню.[44]

Суда, прибывавшие из разных стран, ждали того момента, когда лед тронется и они смогут войти в город. В такой день суда под парусами с высокими мачтами и пароходы из Америки и Швеции, из Голландии и Англии и из других стран торжественно проходили вверх по Неве, в то время как россияне проплывали в обратном направлении на плотах и баржах. Леса мачт вновь вырастали вдоль набережных, на которых толпились шкиперы и матросы буквально изо всех стран мира. Суда ежечасно привозили что-то новое и удивительное — небольших попугайчиков и крупных ара, апельсины, устрицы и разные модные новинки.

Весной и летом реки и каналы были заполнены лодками, большими и маленькими, парусными и весельными. В 1842 году торговцы для доставки своих товаров наняли более тысячи лодок. Отделанные позолотой прогулочные суда состоятельных горожан были обиты бархатом и покрыты шелковыми балдахинами. Лодочники облачались в ливреи; те, что служили у богача князя Юсупова, носили великолепно расшитые камзолы вишневого цвета и шляпы с перьями. В распоряжении министров, Адмиралтейства и различных канцелярий имелись свои специальные лодки, и лодочники на них носили особую форму. Для рядовых жителей по всему городу были устроены причалы; в конце девятнадцатого века переправа на другой берег Невы стоила четыре копейки, а через канал — копейку. Коль писал: «Большинство этих лодок открытые, в каждой по два гребца, а крупные суда — крытые, с шестью, десятью или двенадцатью гребцами, весьма искусными в своей профессии. Обычно они развлекают пассажиров пением или музыкой за дополнительную плату».

Зимой и летом в Неве ловилось огромное количество рыбы. Кроме того, рыбу завозили из других регионов, в том числе стерлядь с Волги. Русские славились умением ловить, заготавливать и продавать рыбу. Вдоль рек и каналов Санкт-Петербурга, особенно на Мойке, на плотах, бросивших якорь неподалеку от берега, располагались маленькие ярко окрашенные домики. К плотам с берега вели небольшие мостки. Здесь торговали рыбой, и эти сооружения назывались садками. Внутри домика, по обе стороны основного помещения располагались две комнаты — одна для приказчиков и рабочих, а вторая — для посетителей, которые приходили, чтобы посидеть за столиками и поесть икры. Центральная комната была заполнена копченой и соленой рыбой, подвешенной, как писал Коль, «подобно окорокам и колбасам в Вестфалии». В углу перед большими иконами горели лампадки, и это выглядело, по словам Коля, так «будто вы находились в храме некой речной богини, а подвешенная рыба казалась подношением ей». Кроме копчения и соления, русские использовали еще один способ заготовки рыбы, который был совершенно не известен в Европе — замораживание. Большие ящики, похожие на лари для хранения муки, были заполнены мороженой рыбой — палтусом, сельдью из Архангельска и с Ладожского озера. За домиками в огромных чанах, спущенных в воду, держали живую рыбу. Русские были большими ценителями рыбных блюд и предпочитали готовить их из свежей рыбы, поэтому в садках продавали, например, живых осетров с Волги.

Город поражал своими размерами и необъятностью открытого пространства. Он был наполнен свежим воздухом, светом и радовал новизной. Улицы Петербурга были широкими, места, отведенные для торговли и отдыха горожан, хорошо спланированными, дворы просторными, а дома — вместительными. Коль писал: «В Лондоне, в Париже и в некоторых городах Германии существуют кварталы, которые кажутся настоящим пристанищем нищеты и голода… где дома выглядят такими же убогими и жалкими, как и их обитатели. Такого вы не встретите в Петербурге. Распространенное у нас представление о том, что в русских городах великолепные дворцы и убогие хижины соседствуют друг с другом, основано на ложном свидетельстве или недоразумении. Ни в одном русском городе, где бы он ни находился, не существует такого разительного контраста между нищетой и роскошью, который можно наблюдать в каждом городе Западной Европы».

Даже в середине девятнадцатого века многие русские, включая зажиточных горожан, все еще предпочитали строить дома из дерева. Наряду с этим русские использовали кирпич и штукатурку, а мрамор и гранит — только в случае, если их принуждали к этому, так как влага просачивалась сквозь гранитные блоки и в жестокие, холодные зимы стены промерзали и трескались.

Из-за непродолжительности северного лета и нетерпеливости русских дома возводились с поразительной скоростью, почти так же быстро, как театральные декорации. Россияне очень любили менять убранство зданий; считалось, что для какого-нибудь праздника ничего не стоит заменить двери, окна или даже полностью разобрать одну из стен. Несмотря на холодный климат, окна в домах делали широкими; русские любили большие стеклянные плоскости, которые придавали их домам, по словам Коля, «вид хрустальных дворцов».

Некоторые здания Санкт-Петербурга были огромными, и в них могли жить несколько тысяч обитателей — Зимний дворец вмещал шесть тысяч человек, Военный госпиталь — четыре тысячи; Кадетский корпус был рассчитан на несколько тысяч воспитанников. Довольно рано петербуржцы стали отдавать предпочтение большим квартирам перед частными домами. Еще в начале девятнадцатого века при отделке таких колоссальных апартаментов реализовывалось множество современных идей — свободная планировка, центральная система отопления, бездымные камины, примыкающие друг к другу гостиная и спальня, просторные прихожие и висячие декоративные растения. Плата за квартиру включала суммы за воду, за освещение внутренних помещений и дворов, а также за расход дров для печей и плиты в кухне. Воду доставляли в больших бочках, и во дворах всегда строили бани с парилками, которые отапливались дровами. Русские считали совершенно неприемлемым плескаться в грязной воде в ванне, как это делали европейцы.

Длинные низкие строения иногда растягивались на несколько кварталов; обычно к ним примыкали дворовые флигели. Дома соединялись между собой, образуя знаменитые, описанные в произведениях Достоевского внутренние петербургские дворы — иные настолько просторные, что в них мог провести учения кавалерийский полк. В таких огромных жилых комплексах обитали самые разные люди. Коль так рассказывает об одном из домов: «По одну сторону на первом этаже располагались прилавки базара, по другую — ряд немецких, французских и английских лавок. На втором этаже проживали два сенатора и семьи нескольких состоятельных частных лиц. На третьем находилась школа с пансионом для учеников и квартирами преподавателей, а со стороны двора, кроме многих безымянных и неприметных людей, обитало несколько майоров и полковников, вышедших в отставку генералов, армянский и немецкий священники.»

В каждом из этих домов имелся своего рода ангел-хранитель, «сторожевой пес» и смотритель в одном лице, называвшийся дворником; зачастую им был отставной солдат. Он следил за чистотой двора, наблюдал за тем, чтобы на крыше не скапливался снег, привозил с реки воду и являлся по звонку любого жителя днем и ночью. Другой колоритной фигурой был будочник, то есть обыкновенный полицейский, сидевший в небольшой будке на углу; при необходимости его всегда можно было позвать.

В связи с тем, что постройки в городах были в основном деревянными, огонь представлял большую опасность для населения. Готье горько жаловался, что ему никак не удавалось выкурить любимую сигару, так как курение на улицах Петербурга было запрещено. Однажды ему пришлось спрятать зажженную сигару под рукав, и она сразу погасла. Пожилые дозорные постоянно прохаживались по круглым площадкам каланчей, возведенных во всех частях города. Они всегда были готовы вывесить красные флаги, когда наступала опасность наводнения, а для оповещения о пожаре черные шары — днем или зажженные красные фонари — ночью.

Санкт-Петербург был оживленным интернациональным городом. Гул многоязычного говора оживлял улицы столицы. Вдоль широких проспектов прогуливались люди изо всех уголков Европы и Азии: черные, желтые, белые лица, представители всех рас в самых разнообразных костюмах многих народов Земли. Здесь были английские и американские шкиперы, светловолосые норвежцы, разодетые в шелка бухарцы и персы, индийцы, китайцы с длинными черными косичками, белозубые арабы и коренастые немцы.

В российской столице иностранцев встречали с русским гостеприимством, и в течение всего девятнадцатого века они прибывали сюда широким потоком в поисках счастья или просто желая увидеть этот город. Приезжали люди из всех слоев общества — солдаты и посланники, учителя и гувернантки, писатели и художники, торговцы и ремесленники. Многие из них оставили подробные и живые описания своего пребывания в Петербурге, рассказывая о своих впечатлениях, вплоть до мельчайших деталей быта.

Те иностранцы, которые принимали решение обосноваться в Санкт-Петербурге и работать здесь, получали целый ряд привилегий. В городе существовали поселения англичан, французов, шведов и немцев, занимавших самые разные посты, начиная от министра и кончая пекарем. В столице эти иностранцы создавали свои театры, клубы и газеты. В открытом и дружелюбном русском обществе границы между классами не соблюдались так строго, как во Франции или в Англии. Здесь вовсе не считалось зазорным заниматься торговлей, и многие элегантные портные или купцы в бальных залах свободно смешивались в толпе со своими заказчиками из высшего света. Немало иностранных торговцев сколотили в Петербурге капитал и выдали своих дочерей замуж за аристократов.

Большую часть городского населения Петербурга составляли приезжие, поскольку сюда устремлялись жители всех уголков Российской империи. Различные мундиры казаков и гренадер, кирасир и улан соседствовали с красными и синими сарафанами и цветастыми платками крестьянских девушек, с синими кафтанами извозчиков и купцов. Кормилицы одевались в особые костюмы, которые по традиции продолжали носить до самой революции: ярко синий сарафан, если нянька кормила мальчика, и красный, если ее подопечной была девочка. Одежда кормилицы расшивалась золотыми нитями, а на ее голове красовался кокошник из красного или синего бархата в виде диадемы. Они заплетали волосы в две длинные косы, которые спускались по спине, а на шее часто носили большие янтарные бусы, так как русские полагали, что янтарь предохраняет от болезней.

Невский проспект был оживленным центром городской жизни. Эта широкая улица, длиною почти в пять километров, пролегала от бело-желтого здания Адмиралтейства, увенчанного золоченым шпилем, до Александро-Невской лавры. Она пересекала город и тянулась от жилищ богачей до кварталов бедняков. Каждый иностранец, приехав в Петербург, первым делом отправлялся на прогулку по Невскому проспекту. Окрестности монастыря напоминали сельскую местность своими деревянными домиками в старинном русском стиле, раскрашенными в красный и желтый цвета, со складами и кузницами и Зимним рынком, где продавались сани и крестьянские возки. От Аничкова дворца до Адмиралтейства простирался самый респектабельный и нарядный участок проспекта, где особенно любили прогуливаться горожане. Они предпочитали северную, или «солнечную» сторону, и поэтому арендная плата лавочников на «солнечной» стороне проспекта была более высокой.

Гости города обычно приходили в восторг от обилия и оригинальности вывесок магазинов, особого вида народного искусства. На вывесках кириллицей затейливо выводились названия, золотистым цветом на небесно-голубом или черном фоне, а рядом, для удобства иностранцев, помещали перевод на французский или немецкий. На тот случай, если кто-то не мог понять названия ни на одном из этих трех языков, товар, предлагаемый в магазине, представлялся на вывеске в виде либо яркой картинки, либо искусно вырезанного изображения. Банки с икрой, окорок, колбасы, говяжьи языки — у мясной лавки; на вывеске магазинчика по продаже ламп изображались образцы этого товара. Все цирюльники помещали над входом в свое заведение одинаковые картинки: дама, потерявшая сознание, откинулась на спинку стула; перед ней стоит цирюльник, который делает ей кровопускание, а рядом — мальчик с тазом в руках; в это же самое время бреют сидящего неподалеку мужчину. Вокруг этой сценки изображен инструмент для сверления зубов и медицинские склянки. На рекламах кофеен была показана группа людей, потягивавших кофе и куривших сигары. Ювелиры помещали на вывесках целый ряд министров, грудь и пальцы которых украшали бриллианты и золотые кресты. На мясных лавках были изображения быков, коров и овец; булочник демонстрировал все сорта хлеба; кружевницы выставляли напоказ чепчики и пышные наряды. Русские очень гордились своими вывесками, и улицы, благодаря этой причудливой рекламе, выполненной с богатым воображением, выглядели весьма забавно.

Вывески, украшенные огромными гроздьями белого и черного винограда, объявляли о двух с половиной сотнях винных погребков, располагавшихся вдоль Невского проспекта и в разных других районах города, где продавались французские, английские, голландские и рейнские вина. Русские были столь тонкими ценителями виноградных вин, что до революции половина производимого во Франции вина расходилась в России. По всей стране в ту пору между поставщиками и владельцами винных погребов было принято соглашение: бутылки аккуратно обертывались в бумагу и поставлялись с несколькими ярлыками, на которых писали названия вина и фирмы, место изготовления, а также адрес поставщика, доставившего партию товара. Во многих винных погребах имелось специальное помещение для дегустации. Некоторые из погребков были весьма элегантны, и там посетители могли насладиться шампанским, в то время как в других, предназначенных для обычной публики, подавали пиво, водку и вино. Стены таких заведений были увешаны популярными в народе лубками, раскрашенными в яркие цвета, с изображениями Бога, рая, ада и сотворения мира. По-видимому, они должны были служить деликатным напоминанием о нормах поведения и быстротечности жизни.

Под вывесками находились прекрасно оформленные витрины магазинов, в которых, по русскому обычаю, выставлялись самые разнообразные предметы, начиная от сушеных фруктов и грибов до золота и серебра. В витринах аптек обычно помещали огромные шаровидные сосуды, наполненные ярко-синей, красной или желтой жидкостью. Когда позади них устанавливали источник света, эти сосуды напоминали китайские фонарики, и их можно было видеть ночью с большого расстояния. В бакалейных магазинах с большим художественным вкусом расставляли хрустальные вазы, наполненные кофейными зернами, а вдоль стен — ящики из красного дерева с сахарными головами, накрытые стеклянными колпаками в форме колокола.

Вдоль Невского проспекта выстроились церкви самых разных конфессий. Сам Петр Великий выделил землю для их строительства. В 1858 году Теофиль Готье на Невском заметил голландскую, лютеранскую, католическую, армянскую и финскую церкви, а также православные храмы, как старообрядцев, так и приверженцев новой веры. Он писал: «Нет ни одного вероисповедания, которое не имело бы своего храма на этой широкой улице, все отправляют свои богослужения в полной свободе». Терпимость русских к любой религии и милосердие как главная добродетель верующих были характерны для всех слоев общества, и это обстоятельство с удивлением отмечали в своих воспоминаниях многие иностранцы, посетившие Россию в середине девятнадцатого века. Коль рассказывал: «В столице России вы найдете храмы самых разных религий, где прихожане, по примеру предков, беспрепятственно поклоняются своему Богу, и верующие не ощущают в Петербурге таких ограничений, как жители современного Рима или германоязычной Вены, они чувствуют себя даже свободнее, чем в любом центре католической, лютеранской, православной или мусульманской веры.» Различия в религии, по мнению Коля, определяли внешний вид публики даже в большей степени, чем превратности изменчивого климата. По пятницам — в мусульманский выходной, на улицах мелькали чалмы и черные бороды персов, бритые головы татар; в субботу — черные шелковые кафтаны евреев. В воскресенье улицы заполняли православные. (Колю было особенно приятно наблюдать за немецкими семьями, шедшими с молитвенниками подмышкой.) В католические праздники на прогулки выходили поляки, литовцы, французы и австрийцы. В другие дни тысячи колоколов православных церквей созывали верующих в храмы, и тогда город наполнялся гулом, повсюду пестрели ярко-красные, зеленые, желтые, фиолетовые и синие одежды жен и дочерей русских купцов. В дни тезоименитств или государственных праздников, писал, Коль, — «все костюмы, все цвета, все модные фасоны от Пекина до Парижа появлялись на улицах». Это, по его словам, выглядело так, будто Ноев ковчег сел на мель в Неве и на берег сошли все его обитатели.

Фешенебельные иностранные магазины располагались на Невском проспекте, в Адмиралтейской части. Английский магазин, открытый в самой оживленной и богатой части города, неподалеку от Зимнего дворца, был основан одним англичанином в конце восемнадцатого века, но к середине девятнадцатого столетия его владельцами стали русские. В этом огромном магазине, одном из самых больших в Европе, продавалось абсолютно все. Целые залы отводились для определенных товаров: в одном торговали ювелирными изделиями, в другом — одеждой из твида компании Харрис; здесь же можно было купить английское мыло, перчатки и чулки из Лондона; в другом отделении предлагались предметы туалета из Парижа и Вены. В магазине продавались изделия из бронзы и серебра, шелковые ткани и зонты, чернила, сургуч и даже черная краска для печей в бутылках с изящными красочными этикетками. На некотором расстоянии от Английского находился магазин Кабассю, который специализировался на продаже французских перчаток, галстуков и носовых платков. На противоположной стороне улицы располагался магазин Брокара, и каждый раз, когда открывалась входная дверь, из него исходил аромат великолепных французских духов и мыла, предлагавшихся там в большом ассортименте.

Неподалеку находились голландский магазинАи Petit Bazaar[45] и знаменитый магазин мебели Гамбса — оба на «солнечной» стороне проспекта. В мастерской Гамбса изготавливали все виды отличной мебели; ее украшала восхитительная резьба по дереву, которой особенно славились русские. В магазине-мастерской Гамбса работало пять-шесть десятков искусных столяров-краснодеревщиков, а также скульпторы, художники и резчики. Несколько торговых залов были заполнены товарами для путешествий, — предметами одной из специализаций Гамбса («вещи, имевшие немаловажное значение в России», — отмечал Коль). Там продавали раскладные кровати, которые вместе с подушками можно было упаковать в ящик около метра длиной, шириной пятнадцать и высотой — десять сантиметров. Были здесь и походные палатки вместе с набором стульев, столов и других удобных в пути принадлежностей, которые помещались в один сундук Рядом с магазином Гамбса располагалась известная французская кондитерская Aux Gourmets[46], а неподалеку от Публичной библиотеки — знаменитая булочная Филиппова, где продавалось до пятидесяти разновидностей хлеба и пирожки двадцати различных сортов.

Семена, посеянные Петром Великим, дали плоды. Рабочие с гобеленовой фабрики, которых царь пригласил в свое время из Франции для работы в России, давно уже умерли. Но русские создали местное производство декоративных тканей и достигли в нем большого успеха. Фарфоровая мануфактура Императрицы Елизаветы славилась по всей Европе. В Петербурге изготавливались огромные зеркала превосходного качества и большие оконные стекла. Заимствованные в Европе отрасли производства достигали более высокой степени совершенства в России. Лучшим сургучом в Европе наряду с английским считался петербургский. В 1814 году Александр I пригласил в Россию специалистов по изготовлению бумаги из Англии. Они построили фабрику и завезли иностранное оборудование. Через двадцать лет русские научились производить лучшие сорта бумаги, в том числе тонированной для billet doux[47] и множество других разновидностей. Причем бумагу, изготовленную в России, продавали в Англии и даже в Америке. «Это странно», — замечал Коль, — «но нигде не обмениваются более изящными письмами, чем в России. Почтовая бумага здесь самого высокого качества, каллиграфия безукоризненна, а конверты всегда аккуратны и красивы. В самых захудалых русских канцелярских магазинах Вы найдете то, за чем Вам пришлось бы тщетно охотиться даже в крупных немецких городах. В продаже всегда имеются конверты как прекрасного качества, так и дешевые, из грубой бумаги.»

Коль, который неутомимо посещал разные фабрики, гостеприимно принимавшие иностранцев, как-то пошел посмотреть и на производство бумаги. Он увидел там восемьсот рабочих, бывших воспитанников санкт-петербургских приютов. На них была белая, как снег, одежда, напоминавшая форму поваров, и колпаки из бумаги, сделанные каждым самостоятельно с большой изобретательностью.

На Невском проспекте и в других фешенебельных частях города, также как и в Москве, располагались превосходные специализированные магазины по продаже чая. Золотыми буквами на витринах писали: «Здесь продаются все сорта китайского чая». С того времени, когда Царь Алексей в семнадцатом веке ввез в Россию чай из Китая, русские превратились в страстных любителей этого напитка. «Как только путешественник пересечет границу и окажется в России, он сразу почувствует аромат замечательного чая, которым его будут угощать на каждом шагу, — писал Коль. — Чай — один из могущественных кумиров России… ежедневный утренний и вечерний напиток, как непременное «Господи, помилуй» их утренних и вечерних молитв». Кто хотя бы раз попробовал настоящий чай, доставляемый китайскими караванами, какой пьют в России, тот никогда его не забудет; «ту бурду, которую мы называем чаем, русские едва ли сочли бы возможным пить».

Посещение одного из таких чайных магазинов было похоже на путешествие в Китай. Поскольку чай — жизненно важный напиток для россиян, люди, принадлежавшие к знати, обычно сами совершали покупку чая, так что магазины обставлялись столь же элегантно, как и гостиные. Мебель и все предметы убранства были китайской работы: китайские ковры покрывали полы, стены обивали вышитыми шелковыми панно. И всю эту экзотику освещали китайские фонарики, создавая иллюзию лунного света. Воздух был напоен восхитительным ароматом чая. Разнообразие сортов и названий достигало нескольких сотен, и поэтому ценники, высылаемые клиентам, походили на ботанические каталоги. Чай был расфасован по самым разнообразным коробочкам, которые стояли рядами, наподобие книг в библиотеке. В маленьких коробочках, называемых китайцами lansin, ценные сорта чая были завернуты в мягкую бумагу, а затем в свинцовую фольгу, чтобы не пропал аромат чая. Лансин укладывали в раскрашенные и лакированные шкатулки. Шкатулки с самыми дорогими сортами чая украшали барельефы с изображением сцен из китайских поединков в боевом искусстве и монгольских баталий.

Хотя чай в этих очаровательных магазинах служил основным предметом торговли, там продавались и другие товары — цветные картинки, трубки и чайные сервизы, мозаичные и резные деревянные изделия, китайская бумага, гладкая, как бархат, расшитые золотыми нитями, тонкие, как паутина, китайские шелка. Тут были механические куклы и игрушки изящнейшей работы. Владельцы магазинов разрешали покупателям заводить их. И тогда игрушечный джентльмен ехал на слоне, а другой перелетал через стол на драконе. Русские обожали эти забавные китайские игрушки.

В дополнение ко всем специализированным чайным магазинам по всему городу и по всей России были открыты чайные для простого люда. Они объявляли о себе яркими разноцветными вывесками, на которых на синем фоне изображался самовар в окружении белых чашек. В такие чайные обычно заглядывали извозчики, крестьяне и купцы. Они рассаживались группами за небольшими, расставленными рядами столами и оживленно беседовали, попивая из стаканов чай с сахаром вприкуску, по обыкновению простолюдинов.

Лучшие иностранные книжные магазины, в которых покупателям предлагались наряду с последними новинками и классические произведения их национальной литературы, также в большинстве своем располагались на Невском. Старая фирма Биреф и Гард продавала немецкие и французские книги. У Вольфа можно было купить книги, журналы и газеты на семи языках. Плюшар был лучшим издателем и продавцом литературы на французском. Смирдин держал престижный магазин русских книг, и в нем была широко представлена русская литература, а выпущенные им книги отличались особым изяществом. Смирдин издавал Пушкина и Гоголя, а также многих других авторов. В его магазине известные писатели и поэты часто встречались за завтраком и обсуждали вопросы литературы.

Любовь к чтению была так велика, что Коль писал в 1842 году: «Если что-либо и вызывает удивление иностранцев в Петербурге, так это прежде всего необычайная тяга к чтению в среде русской прислуги. Большинство прихожих в домах петербургской знати, где постоянно находятся ожидающие господ слуги, выглядят как читальные залы библиотеки; все собравшиеся там увлечены чтением книг. Самая обычная картина, которая предстает взору посетителя — это шесть- восемь человек, сидящие в разных углах, углубившись в чтение. И если это само по себе поражает иностранцев, предполагавших найти в этой стране лишь варварство, лень и невежество, то каково же будет их удивление, если они узнают, что именно читает прислуга. Это Мемуары Буриенна, История государства Российского Карамзина, Очерк универсальной истории Полевого, Басни Крылова, перевод Энеиды Вергилия — вот заголовки, которые предстанут взору интересующегося приезжего. Сегодня в России выпускается достаточно книг, чтобы ознакомить прилежного читателя со всеми стоящими новинками, а книжный рынок и библиотеки Петербурга мгновенно распространяют их.»

Общее количество имевшихся в продаже книг во многих магазинах Москвы и Санкт-Петербурга зачастую превышало 100 000 экземпляров. Книги популярных авторов стоили весьма дорого. Некоторые русские писатели за деньги, выручаемые от продажи своих сочинений, покупали поместья в несколько квадратных километров. Знаменитые литераторы получали от пяти до семи тысяч рублей за согласие публиковаться в популярных журналах и периодических изданиях, число подписчиков которых превышало двадцать тысяч.

Модным временем променада по знаменитому проспекту был промежуток между полуднем и двумя часами дня, когда дамы после завтрака выезжали в магазины. Мужчины выходили, чтобы повстречаться с ними и засвидетельствовать свое почтение. Затем, между двумя и тремя часами, после ежедневного военного смотра, когда биржа уже закрывалась и коммерческая деятельность замирала, светская публика прогуливалась вдоль Невы по Английской набережной и перед Адмиралтейством.

Некоторые экстравагантные чудаки взяли себе за правило показываться на этой набережной каждый день — один барон, столь толстый, что говорили, будто бы он не видел пальцев своих ног уже тридцать лет; молодой человек, который принял за правило всегда прогуливаться без шляпы, и еще один господин, одевавшийся в середине девятнадцатого века в стиле времен императора Павла: на голове его красовался пышный парик, а в руках была прогулочная трость с серебряным набалдашником. Александр I предпочитал совершать променады по Дворцовой набережной перед Зимнем дворцом. Во время своих ежедневных прогулок он иногда встречался с Джоном Квинси Адамсом, послом Америки, и вежливо расспрашивал его о жизни в Санкт-Петербурге. Николай I больше любил Английскую набережную, и там он свободно прохаживался с семьей среди своих подданных в сопровождении двух огромных лакеев, одетых в красные ливреи. Эти лакеи всегда были рядом с Императрицей, куда бы она ни отправлялась; они несли ее вещи, а также открывали перед ней двери.

* * *

Чтобы горожане, заполнявшие Невский проспект, могли вовремя попасть к месту своего назначения и выполнить различные поручения, в Петербурге существовала целая армия извозчиков и кучеров. Эти лица были поистине столь характерной и живописной частью российской жизни, что про них складывались песни и сказания, о них непременно рассказывали в своих воспоминаниях все путешественники. Пушкин писал:

…Автомедоны наши бойки,

Неутомимы наши тройки.

И те извозчики, что гнали своих лошадей по необъятным просторам страны из одного города в другой, и те, которые быстро везли пассажира от одного конца улицы до другого, принадлежали к особому племени. Эта профессия зачастую передавалась по наследству от отца к сыну. Все кучера, богатые или бедные, состоявшие на службе или занимавшиеся частным извозом, были одеты одинаково. В состоятельных домах, в которых слуги носили ливреи, кучер все же продолжал одеваться в соответствии с русской традицией, хотя в таком случае его шапка могла быть из красного бархата, а армяк — из высококачественной ткани. Вплоть до 1920-х годов извозчики не отказывались от своего характерного наряда, который Теофиль Готье в 1858 году описывал так:

«Низкая шапка с круглой тульей плотно сидит на голове извозчика, поля у шапки загнуты, подобно крыльям, спереди и сзади. На нем длинный синий или зеленый кафтан, который застегивается сбоку на пять серебряных пуговиц. Кафтан образует на бедрах мягкие складки и перетянут черкесским ремнем, украшенным медной бляхой; у него небольшой стоячий воротник, под которым повязан шейный платок. Извозчик с бородой, распущенной на груди, с вытянутыми вперед руками, держащими вожжи, выглядит великолепно, победоносно… Чем толще извозчик, тем больше ему платят. Если он нанимался на ямщицкую службу, будучи худым, то, поправляясь, непременно требует повышения платы. Так как извозчик правит двумя руками, то хлыстом он не пользуется. Лошади хорошо понимают команды, отданные голосом. Русский ямщик и хвалит своих лошадей, и бранит; иногда он называет их нежными уменьшительными именами, а иногда ругает так ужасно, что присущая нам скромность не позволяет перевести такие слова…» (Но надо заметить, что кучер из респектабельного дома считал вопросом чести никогда не повышать голос.)

А работы у извозчиков было хоть отбавляй, так как русские не любили ходить пешком, даже если предстояло пройти всего полквартала. «Русский без кареты, — писал Готье, — как араб без коня». На улицах, занесенных зимой снегом и превращавшихся в непролазную грязь весной, экипаж был не роскошью, а необходимостью. В любом городе по всей стране имелось огромное число извозчиков. В середине девятнадцатого века только в Петербурге их было около восьми тысяч. Один из путешественников насчитал двадцать пять извозчиков на протяжении одного километра.

Хотя немало иностранцев приезжали в Россию, чтобы скопить капитал, большинство извозчиков были русскими. Они стекались в большие города со всех окрестностей и, поступив в ученики к другим возницам, работали с ними до тех пор, пока не скопят достаточно денег для покупки собственной лошади и саней или пролетки. Профессия предоставляла извозчику полную свободу; если ему не нравился какой-то город или корм для лошадей был там слишком дорогим, он мог уехать в другую местность и попытать свое счастье заново. В провинциальных городках, где фураж был дешевым, извозчики обычно содержали двух лошадей, в Петербурге же — только одну.

Для удобства извозчиков на улицах Санкт-Петербурга и Москвы устанавливались небольшие деревянные кормушки, к которым можно было подъехать и покормить лошадей. Извозчики всегда имели при себе небольшой мешок, торбу, который они в перерывах между поездками прикрепляли к голове коня. Сено продавали пучками на одну-две лошади во множестве палаток, а воду всегда можно было зачерпнуть ведром на канале.

Улицы Петербурга были заполнены самыми разнообразными повозками, которые везли лошади всех известных пород, от обычных терпеливых и выносливых русских ломовиков до великолепных, резвых серых рысаков орловской породы. Русские так любили волнистые, длинные гривы и пышные хвосты лошадей, что когда природа терпела неудачу и обделяла животных, люди приукрашивали коней, используя искусственные накладки. (Один из путешественников утверждал, что в Петербурге 20–30 процентов длинных лошадиных грив и хвостов были искусственными.)

Готье удивлялся тому, что движение на улицах Петербурга было оживленнее, чем в самом Париже. Здесь встречались разнообразные повозки, от грубых крестьянских телег до элегантных, отличавшихся особым лоском экипажей богачей. Широко распространенным транспортным средством были дрожки — маленькая открытая коляска, похожая на фаэтон, созданная для особенно любимой русскими быстрой езды, ради которой они охотно жертвовали удобством.

Упряжь дрожек была настолько легкой, что она казалась просто полосками кожи; деревянная дуга, соединявшая оглобли, воспринималась как рама картины с изображением головы лошади. Дрожки были обычно черного цвета с росписью синими или зелеными красками, сиденья выполняли из кожи, пол застилали восточным ковром, а чтобы ездок не замерз, его укутывали меховой полстью. Существовала разновидность дрожек, которые называли «эгоистками», рассчитанных на одного либо на двух человек. Они были настолько тесными, что второй пассажир, чтобы поместиться на сиденье, вынужден был обнимать спутника. «Ничего нет более красивого и хрупкого, чем этот маленький экипаж, который кажется выполненным каретником королевы Мэб», — восклицал Готье. Сам Николай I, одетый в военную шинель, нередко ездил по городу в открытых дрожках или в маленьких санках, в которые запрягали одну лошадь.

Так как все извозчики одевались одинаково, то некоторые горожане прибегали к преднамеренному обману. В стремлении продвинуться по служебной лестнице те, кому хотелось сделать вид, что они имеют собственный выезд, могли нанять особых извозчиков, называвшихся «синими билетами». Такие «лимузины своего времени» были элегантными экипажами с запряженными в них вороными конями, лоснящимися, как атлас, в упряжи, украшенной драгоценными металлами; кучера этих экипажей были одеты щеголевато, и своим ездокам они предлагали медвежьи шкуры, чтобы те могли в них укутаться в пути.

Извозчиков на улицах было так много, что стоило лишь оглянуться пешеходу, которому нужен был экипаж, как к нему, по словам Коля, подъезжали сразу десяток колясок, и «если оказывалось, что прохожий не желает воспользоваться их помощью, извозчики принимались красноречиво убеждать его в неудобствах пешей прогулки; они говорили, что погода слишком жаркая и можно потерять сознание в духоте, и что лучше сесть в их чистые дрожки, чем идти, утопая в грязи».

В городе, в котором здания иногда занимали несколько кварталов и требовалось чуть ли не полчаса, чтобы дойти до другого конца дома, даже самый заядлый пешеход обычно вскоре сдавался и кричал извозчику: «Давай!» Торба с кормом мигом исчезала с лошадиной морды, и возница начинал торговаться с клиентом. Твердой таксы на перевозку не существовало; в выходные дни извозчики, как правило, не уступали ни копейки, но в будни они были настолько вежливы и благодушны, что из любезности могли перевезти пешехода с одной стороны грязной улицы на другую совершенно бесплатно.

«Если кто-то вовсе не говорит по-русски, — рассказывал Коль, — извозчик все равно поймет его. Он знает, как галантно вести себя абсолютно с каждым, начиная от нищих и кончая Императором, и понимает любые иностранные языки». Если случалось, что пассажиром оказывался итальянец, извозчики, желая быть крайне вежливыми, бранили свою лошадь на ломаном местном наречии — смеси итальянского и русского: «Экко, сеньор, какая каналья!» Они благодарили немца на его родном языке, а если приходилось везти мусульманина, то приподнимали шапку со словами: «Да благословит Вас Аллах!» Англичан они называли «айсэйки» за их привычку повторять в разговоре «I say[48]».

В Санкт-Петербурге считалось, что извозчик-немец был самым умным возницей, финн — самым бедным и невозмутимым, поляк — неугомонным, а русский, никогда не пользовавшийся кнутом и любивший вести беседу с лошадью в пути — самым красноречивым. «Давай», — обычно говорил он, — «Ну, что там стряслось? Ослепла ты что ли? Живо, живо, пошевеливайся, берегись, здесь камень. Ты что не видишь его? Вот так. Умница. Гоп, гоп! Держись правее. Ну, куда ты смотришь? Вперед, прямо. Асса! Ух!»

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

8. Вавилон

Из книги Империя - II [с иллюстрациями] автора Носовский Глеб Владимирович

8. Вавилон Вавилон Древний [69], с. 79. Сегодня считается, будто он находился в Месопотамии. Вавилон Новый – Каир, современный город в Египте [69], с. 79.Мельникова сообщает: «Дважды упомянут Вавилон: один раз в списке топонимов, связанных с Ближним Востоком и Месопотамией, второй


Когда исчезают следы, или где прячется российский снежный человек[21]

Из книги 100 великих загадок русской истории автора Непомнящий Николай Николаевич

Когда исчезают следы, или где прячется российский снежный человек[21] Где же он, наш герой, слывший у разных народов под множеством имен, как ныне действующих, так и архаичных – из области мифологии? Почему встречи с ним всегда случайны и неожиданны? И никогда не бывают


Снежный черт

Из книги Русь арийская [Наследие предков. Забытые боги славян] автора Белов Александр Иванович

Снежный черт Вепрь издавна почитался как проводник в страну мертвых. В точно таком же качестве выступает нередко фольклорный персонаж черт. Естественно, что он показывает дорогу в ад, а не в солнечный рай. Иного от черта ожидать не приходится.В поздних легендах и мифах


Йети: Снежный человек Гималаев

Из книги Запрещенная археология автора Кремо Мишель А

Йети: Снежный человек Гималаев В работах британских должностных лиц, находившихся в Гималайском регионе индийского субконтинента в 19-м веке содержатся единичные ссылки на наблюдения и следы снежных людей, называемых йети. О йети впервые упомянул В. Х. Ходгсон, который с


Вавилон

Из книги Удивительная археология автора Антонова Людмила

Вавилон Древний Вавилон находился на берегу реки Евфрат, на севере Месопотамии. Название города происходит от аккадского «Бабилу», что означает «Врата богов»; на древнешумерском это звучит как «Кадингирра». Город был основан шумерами приблизительно в XXII–XX веках до


Кто разрушил Вавилон?

Из книги Другая история Средневековья. От древности до Возрождения автора Калюжный Дмитрий Витальевич

Кто разрушил Вавилон? Через десять лет после 2-го Крестового похода, в 1159 году Месопотамию посетил испанский рабби Вениамин Тудельский (Тудела – ныне Наварра в Испании), составивший по итогам визита труд «Путеводитель». Цель его была проста: поиск новых путей и рынков для


Вавилон

Из книги Самые богатые люди Древнего мира автора Левицкий Геннадий Михайлович

Вавилон Верный пес Кира — Гарпаг — покорял и разорял приморские области Передней Азии, сам же Кир направился к одному из древнейших городов на земле — Вавилону.Город являлся крупнейшим хранилищем богатств, собранных нововавилонской династией царей. Геродот описывает


4. Вавилон

Из книги Каир. Биография города автора Олдридж Джеймс

4. Вавилон Еще несколько лет назад можно было сесть в трамвай в центре Каира и подъехать почти вплотную к той самой римской крепости, с которой началась история города. За исключением специалистов, мало кто в Каире имеет представление о старом форте, а многие образованные


Вавилон и его жители

Из книги Путешествие в древний Вавилон автора Кленгель-Брандт Эвелин

Вавилон и его жители В VI в. до н. э. многих паломников, купцов и путешественников притягивал к себе Вавилон, столица мира того времени, город, где властвовал энергичный царь Навуходоносор II, царь-строитель. Город с его высокими кирпичными стенами был виден на широкой и


Вавилон

Из книги По Берлину. В поисках следов исчезнувших цивилизаций автора Руссова Светлана Николаевна


1.2. Библейский Вавилон — это Белая Орда или Волжская Орда А после османского завоевания Вавилон — это, вероятно, Царь-Град

Из книги Книга 1. Библейская Русь. [Великая Империя XIV-XVII веков на страницах Библии. Русь-Орда и Османия-Атамания — два крыла единой Империи. Библейский пох автора Носовский Глеб Владимирович

1.2. Библейский Вавилон — это Белая Орда или Волжская Орда А после османского завоевания Вавилон — это, вероятно, Царь-Град Вавилон — одна из столиц Ассирии. Вавилонские цари часто являются в то же время и Ассирийскими царями. Как и наоборот. Например: «И привел Господь на


Вавилон

Из книги История Антисемитизма. Эпоха Веры. автора Поляков Лев

Вавилон Среди всех еврейских колоний времен античной диаспоры самой древней, самой стабильной и безусловно самой многочисленной была вавилонская. Как известно, на протяжении тысячелетия ей дважды выпало сыграть принципиально важную роль в еврейской истории.


Как на бесснежье снежный ком накатывают

Из книги Без скидок на обстоятельства. Политические воспоминания автора Фалин Валентин Михайлович

Как на бесснежье снежный ком накатывают Чтобы по возможности избежать длиннот и повторов, предлагаю хронологию подчинить проблемному подходу. События континентального и даже глобального масштаба могут перемежаться с явлениями камерного звучания. Это, пожалуй, и к


Вавилон

Из книги Очерки по истории религии и атеизма автора Аветисьян Арсен Аветисьянович


«СНЕЖНЫЙ ДОМ» НА УЛИЦЕ ПРОПАГАНДЫ

Из книги Лесной: исчезнувший мир. Очерки петербургского предместья автора Коллектив авторов

«СНЕЖНЫЙ ДОМ» НА УЛИЦЕ ПРОПАГАНДЫ …Если спросить у современных петербуржцев, где находилась улица Пропаганды, то абсолютное большинство, без сомнения, с удивлением пожмет плечами. Даже многие любители питерской старины, пожалуй, не смогут точно ответить на этот вопрос.