Преемник и политическая элита

Преемник и политическая элита

На вопрос о том, кто в России сильнее, первое лицо государства или политическая элита, ответить совсем не просто. На память приходит не так уж и много имен тех, кто в полной мере сумел переломить сопротивление своего окружения. До революции это сделали трое: Иван Грозный. Петр I и (отчасти) Александр II, буквально продавивший отмену крепостного права. После революции — Ленин (Брестский мир, нэп) и, конечно, Сталин. В остальных случаях либо первое лицо мирно сосуществовало с элитой, либо вступал в силу старый негласный закон "самодержавие (единовластие) в России ограничено удавкой".

Со временем, правда, прогресс поменял удавку на поводок, но суть осталась прежней. Поводок использовался как для отстранения от власти (Хрущев), так и для удержания первого лица в вертикальном положении — даже тогда, когда само это лицо уже явно склонялось к положению горизонтальному (Брежнев, Андропов, Черненко).

Цель при этом всегда оставалась неизменной — сохранение за элитой ее привилегий. Неизменным оставался и лозунг, предназначенный для низов, — забота о национальных интересах.

Впрочем, обо всем по порядку. Вернемся к удавке.

Павел взошел на престол Российской империи много позже, чем имел на то право. Да и занял его только потому, что Екатерина, оттеснившая сына от трона, умерла внезапно, не успев объявить официально, как того желала, своим преемником внука Александра. Правил Россией Павел также очень недолго — с ноября 1796 года по март 1801-го, когда был зверски убит заговорщиками. Во время похорон на изуродованное лицо государя пришлось надвинуть шляпу, чтобы скрыть следы преступления: господа дворяне, изрядно выпившие для храбрости, били императорскую особу табакеркой в висок, душили шарфом и били сапогами. А потому официальная дореволюционная история обычно посвящала этому событию всего одну строку: "В ночь с 11 на 12 марта 1801 года Павел скоропостижно скончался в выстроенном им Михайловском дворце".

Павел знал, кто его мать, но не мог быть твердо уверен в том, кто же его истинный отец. Версий в обществе по этому поводу было ровно столько, сколько поклонников имела на момент беременности Екатерина, а их, как известно, хватало. Сам Павел тем не менее, несмотря на все эти сплетни, всегда именовал отцом Петра III. Хотя даже о нем знал очень мало. Эта тема при екатерининском дворе являлась запретной, а потому сын не исключал мысли, что отец все-таки жив и находится в одной из российских тюрем или в монастыре. Как писал Пушкин, "по восшествии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу был: жив ли мой отец?". Замечу, что Павлу тогда шел уже пятый десяток. Даже один этот вопрос уже достаточно говорит об отношениях наследника с матерью и той изоляции, в которой держала своего сына Екатерина.

Русские историки, как правило, отказывали Павлу в большом уме. Вот типичный отзыв конца XIX века об этом императоре, кстати, ничуть не смутивший официальную цензуру:

Частью слабое здоровье и небогатые от природы способности Павла, частью неумение воспитателей не позволили великому князю извлечь большой пользы из дававшихся ему уроков: образование не выработало в нем привычки к упорному труду, не дало прочных знаний и не сообщило широких понятий.

Наконец, Павел в русской истории и литературе традиционно изображается не только самым уродливым из русских царей (из-за чрезмерно вздернутого маленького носа), но и злобным безумцем, помешанным на прусском воинском уставе, способным отправить на каторгу в Сибирь любого подданного за случайно расстегнутую на мундире пуговицу.

Иначе говоря, официальный исторический облик Павла I далек от традиционного парадного портрета, где оригинал стараются обычно хоть как-то приукрасить. Здесь все наоборот. Словно над холстом трудился не придворный живописец той эпохи, а какой-нибудь авангардист XX века, скорее всего кубист. На исковерканном до неопределенности историческом фоне беспощадно подчеркнуты курносый нос, безумный глаз, жесткий воротник прусского мундира и карикатурная поза маленького человечка, безнадежно старающегося выглядеть выше ростом. Личность с такой судьбой и таким посмертным имиджем вряд ли можно назвать удачливой.

Впрочем, как известно, очень многое в официальной истории (как русской, так и мировой) построено на мифах либо умолчании. Вопросы возникают сразу же, как только от общепринятой версии переходишь к архивным источникам. Один из воспитателей Павла — Порошин, чья высокая репутация не оспаривается никем, — отмечал в своем дневнике:

Если бы Его Величество человек был партикулярный и мог совсем предаться одному только математическому учению, то бы по остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем.

Даже если допустить, что воспитатель не вполне объективен, сравнивая возможности своего ученика с гением великого французского математика и физика, все равно очевидно, что хотя бы в этой области дела у молодого Павла шли не так уж и плохо.

Другой очевидец, гвардейский офицер Саблуков, в своих воспоминаниях свидетельствует:

Павел знал в совершенстве языки: славянский, русский, французский, немецкий, имел некоторые сведения в латинском, был хорошо знаком с историей и математикой; говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках.

Еще один повод для сомнений. Чтобы прилично выучить перечисленные выше языки, нужно быть либо способным, либо хотя бы трудолюбивым человеком, но уж точно не ленивым оболтусом, на что откровенно намекает, говоря о Павле, официальная история.

Понравился будущий император и за рубежом, где побывал под именем графа Северного. Понравился даже придирчивой прессе. Журнал "Mercure de France" писал:

Русский князь говорит мало, но всегда кстати, без притворства и смущения и не стремясь льстить кому бы то ни было.

Самое приятное впечатление Павел произвел также на французских литераторов и художников. Кстати, приездом великого князя в Париж удачно воспользовался Бомарше. Благодаря протекции Павла французский король согласился прослушать чтение пьесы "Женитьба Фигаро". Оба знатных слушателя остались довольны. Так что крестным отцом знаменитого Фигаро является Павел.

Даже если ко всем приведенным выше свидетельствам отнестись с необходимой придирчивостью и поделить все высказанные здесь комплименты пополам, то и в таком случае "этот" Павел даже отдаленно не напоминает того традиционного Павла, о котором обычно повествует русская история. Один из них образован, умен, весел, обладает тонким вкусом, любит Францию. Другой, из российского учебника истории, — недалек, мрачен, злобен, пруссак по натуре и вкусам.

Обе версии сходятся, пожалуй, лишь в одном: Павел действительно временами был крайне вспыльчив и в эти моменты плохо владел собой. Официальная история приводит немало примеров того, как взбешенный чем-либо император сурово наказывал за какую-нибудь ничтожную провинность тех, кто имел неосторожность попасть ему под горячую руку. Альтернативная история не остается в долгу и приводит ровно столько же примеров того, как Павел, искренне раскаиваясь и страдая из-за своей вспыльчивости, приходя в себя, тут же отменял несправедливые решения и щедро одаривал пострадавших. Андрей Разумовский, один из друзей Павла, вспоминал, что однажды тот в откровенном разговоре, признавая недостатки своего характера, сказал: "Моя цель — уравновешенное поведение. Повелевать собою — величайшая власть. Я буду счастлив, если достигну ее".

Припадки ярости — дело не такое уж редкое в кругу русских государей. Здесь император ничем не отличался от Ивана Грозного или Петра Великого. К тому же существует версия, что раздражительность Павла вовсе не была "подарком" природы, а явилась следствием неудачного отравления. Историк Шильдер утверждает:

Когда Павел был еще великим князем, он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам доктор, который состоял при нем (лейб-медик Фрейган. — Я. Р.), угадал, что великому князю дали какого-то яда, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы. Больной выздоровел, но никогда не оправился совершенно; с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были не что иное, как болезненные припадки…

Князь Павел Лопухин свидетельствует:

Когда он приходил в себя и вспоминал, что говорил и делал в эти минуты, или когда из его приближенных какое-нибудь благонамеренное лицо напоминало ему об этом, то не было примера, чтобы он не отменял своего приказания и не старался всячески загладить последствия своего гнева.

Если версия об отравлении верна, то императору следует посочувствовать. Как, впрочем, и его окружению. Нетрудно догадаться, что Павел после припадка вспоминал далеко не все, что натворил, да и "благонамеренное лицо" не всегда осмеливалось напомнить монарху о допущенных ошибках. Так что придворным жилось с подобным императором, конечно, нелегко.

Низов эта проблема не коснулась. Если считать анекдоты, ходившие в народе, своеобразным барометром, оценивающим деятельность и характер правителя, то окажется, что о Павле намного меньше злых и желчных историй, чем о большинстве его коронованных коллег. Скорее наоборот: народ не без удовольствия потешался над тем, как достается сильным мира сего от императора, поскольку это как бы уравнивало всех русских подданных перед государем. Есть, например, история о том, как Павел, увидев, что слуга тащит вслед за изнеженным щеголем-офицером его шубу и шпагу, приказал поменяться им местами: слугу сделал офицером и дворянином, а бывшего хозяина приставил к нему в качестве денщика. У русского аристократа подобный анекдот вызывал, естественно, изжогу, а вот простолюдину нравился и казался вполне забавным. Характерно в этом плане замечание русского писателя Фонвизина:

…бесправное большинство народа на всем пространстве империи оставалось равнодушным к тому, что происходило в Петербурге, — до него не касались жестокие меры, угрожавшие дворянству. Простой народ даже любил Павла.

Павел, будучи антиподом Екатерины и получив в свои руки власть, постарался поставить сначала Петербург, а затем и всю (дворянскую) страну с ног на голову. В этом необычном и, конечно же, неудобном положении русские дворяне пробыли четыре с половиной года, а потому и не простили монарху испытанного унижения. Отсюда непривычный для дореволюционной России "кубизм" в официальном парадном портрете государя императора.

Если Павел и был безумцем, то его поведение сродни безумству Дон Кихота из Ла-Манчи. Легко представить себе, что стало бы с Испанией, если бы на несколько лет этот рыцарь получил абсолютную власть над страной. Сколько благородных поступков было бы совершено на Пиренейском полуострове! И одновременно сколько ветряных мельниц уничтожено. Это и есть история царствования Павла в России.

К тому же напомню, что Павел — рыцарь, неоднократно лишенный наследства. Сначала после смерти Петра III Екатерина лишила сына власти под предлогом его малолетства. Затем не отдала трон законному преемнику в год его совершеннолетия; великий князь не дождался от матери даже объяснений. И наконец, все шло к тому, что его лишат наследства уже окончательно.

В 1794 году, опираясь в своих доводах на исторический прецедент (конфликт Петра Великого и царевича Алексея), Екатерина официально поставила перед Императорским советом вопрос о том, чтобы ее наследником стал не сын, а внук. Она писала:

Признаться должно, что несчастлив тот родитель, который себя видит принужденным для спасения общего дела отрешить своего отродня… Премудрый государь Петр I, несомненно, величайшие имел причины отрешить своего неблагодарного, непослушного и неспособного сына. Сей наполнен был против него ненавистью, злобою, ехидною завистью; изыскивал в отцовских делах и поступках в корзине добра пылинки худого, слушал ласкателей, отдалял от ушей своих истину" и ничем на него не можно было так угодить, как понося и говоря худо о преславном его родителе. Он же сам был лентяй, малодушен, двояк, нетверд, суров, робок, пьян, горяч, упрям, ханжа, невежда, весьма посредственного ума и слабого здоровья.

Все эти доводы Императорский совет убедить, однако, не смогли. Далеко не все дотошно перечисленные Екатериной недостатки царевича Алексея совпадали с характеристиками Павла. Великого князя в отличие от царевича Алексея предателем отечества назвать было невозможно. Если Алексей всячески отлынивал от государевых дел и службы, Павел рвался то на фронт в действующую армию, то в Государственный совет. Павел жаловался не на свое неумение, как в свое время царевич, а, наоборот, на то, что мать не дает ему шанса применить силы и знания на практике, целенаправленно отстраняет его от государственных дел. Павел не бегал, как Алексей, за границу, не просил у иностранцев помощи, чтобы сесть на престол.

Не получив поддержки в Совете, Екатерина отложила на время решение деликатной проблемы — она умела выжидать. К тому же и внук, на которого она возлагала надежды, пока еще колебался и не давал окончательного ответа на радикальное предложение своей решительной бабки. Александр почти так же критически, как и Павел, смотрел на последние годы правления Екатерины, однако пока не был готов принять на свои плечи столь огромный груз, как Российская империя, да еще потеснив при этом отца.

Долгоиграющее единовластие к концу правления монарха свой КПД, как правило, сводило уже практически к нулю, чего не избежала и вполне успешная во времена своей юности и зрелости Екатерина. В мае 1796 года Александр пишет одному из друзей:

В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения.

Было бы странно, если бы в подобной обстановке в голове и душе будущего государя постепенно не сформировались взгляды, диаметрально противоположные материнским.

Деспотизм и благородство в Павле, когда он уже сам стал императором, сочетались удивительно легко. Деспотизм был предопределен самой российской средой обитания и тем голодом по власти, что накопился у великого князя за десятилетия вынужденного "домашнего ареста". Благородство же было плодом воспитания и целенаправленной работы над собой. Как-то во время одного из докладов на распоряжение императора: "Хочу, чтобы было так!" — ему вежливо возразили, что, мол, сделать это нельзя. "Как нельзя? — возмутился Павел. — Мне нельзя?" "Перемените закон, а потом делайте как угодно", — пояснил разъяренному самодержцу докладчик. "Ты прав, братец", — сразу же успокоившись, признал император.

Эта история очень характерна именно для Павла. Петр Великий довольно долго вообще царствовал без законов. Екатерина II, наоборот, любила писать уложения, но при необходимости легко их обходила. Павел метался между страстным желанием сделать все по-своему и законом, к которому относился с почтением: рыцарь не мог не уважать правил игры.

Как у Петра I в юности было село Преображенское, так и у Павла I (только уже в зрелые годы) появилась собственная "земля обетованная" недалеко от Петербурга — Гатчина. Бывшее имение своего любовника Григория Орлова Екатерина подарила сыну в 1783 году, разрешив Павлу на этом небольшом кусочке русской земли отводить душу, всласть экспериментировать над подданными, создавая в миниатюре тот мир и то общество, что он хотел бы в идеале выстроить в масштабах всей империи. В отличие от петровских потех, гатчинские маневры Павла обычно описывались историками с нескрываемой издевкой, подчеркивался главным образом прусский казарменный дух, царивший там. Это правда. Но не вся. Можно посмотреть на гатчинские опыты и несколько иначе. Некоторые российские исследователи это уже пытаются делать.

Вот красноречивая цитата из труда историка Василия Сергеева:

Павел стал заботливым хозяином местечка, принялся обустраивать его, возводить новые строения для селян. Прежде всего царевич построил больницу на сто коек, при которой находились аптека с полным набором необходимых лекарств и даже лаборатория. Затем появилась школа, где могли бесплатно учиться все дети округи, немного спустя — суконная фабрика, обеспечивающая работой многих людей, и, наконец, часовня для католиков и протестантов, воплощающая экуменизм, давно ставший убеждением Павла.

Не менее интересна цитата из работы другого современного историка, Сергея Цветкова:

У гатчинцев была одна несомненная заслуга перед русской армией, а именно — в организации артиллерийского дела. В конце XVIII столетия ведущими русскими полководцами было официально признано, что артиллерия не может играть решающей роли в победе. Это было тем более опасно, что в далекой Франции при осаде Тулона уже блестяще заявил о себе один молодой артиллерийский поручик по фамилии Буонапарте. Именно в Гатчине была опробована та система организации артиллерийского дела — создание самостоятельных артиллерийских подразделений и новых орудий, повышение подвижности полевых орудий, широкое применение стрельбы картечью, превосходное обучение артиллерийских команд, — без которой русская артиллерия не смогла бы совершить свои славные подвиги в 1812 году.

Павловскую реформу русских вооруженных сил однозначно оценить невозможно. Армию покинули опытные офицеры, но она избавилась и от многочисленной накипи, гвардейских щеголей и бездельников. Канцлер Безбородко свидетельствует:

Накануне вступления Павла на престол из 400 тысяч солдат и рекрут 50 тысяч было растащено из полков для домашних услуг и фактически обращены в крепостных. В последние годы царствования Екатерины офицеры ходили в дорогих шубах с муфтами в руках, в сопровождении егерей или "гусар", в расшитых золотом и серебром фантастических мундирах.

Речь идет, само собой, о гвардии, а не о простом русском офицере.

Изменил Павел и жизнь рядового. Отчасти к худшему, навязав солдату неудобную прусскую форму, столь возмущавшую практичного Суворова своими бессмысленными напудренными косичками. Но во многом и к лучшему. Антон Керсновский в "Истории русской армии" констатирует:

Императором Павлом I было обращено серьезное внимание на улучшение быта солдат. Постройка казарм стала избавлять войска от вредного влияния постоя. Увеличены оклады, жалования, упорядочены пенсионы; вольные работы, широко до тех пор практиковавшиеся, были строго запрещены, дабы не отвлекать войска от прямого назначения.

Итак, войну против Наполеона вела уже не екатерининская армия, а новая армия Павла I и Александра I. Последний, сам пройдя гатчинскую школу, в основном разделял позиции отца в вопросах военного строительства. Если бы французам в 1812 году противостояли русские офицеры с муфтами в руках, но без современной артиллерии, то мировая история сложилась бы иначе.

Редко вспоминают и о том, что именно Павел попытался первым из русских монархов напрямую говорить с народом. В первый же день правления у стен своего дворца новый государь приказал поставить большой почтовый ящик, куда его подданные могли бы бросать письма с жалобами на любое бесправие или факт коррупции в стране. Единственный ключ от ящика хранился у императора. По словам самого Павла, он пошел на это, "желая открыть все пути и способы, чтобы глас слабого, угнетенного был услышан".

Жест был благородный, но, как оказалось, бесполезный. Поначалу, правда, императорская инициатива напугала многих закоренелых российских грешников. Но очень быстро страх прошел. Низы о существовании подобной возможности напрямую общаться с государем не ведали, а недовольные Павлом дворяне вскоре засылали ящик анонимными памфлетами на самого императора. Уникальная в русской истории попытка первого в стране лица наладить прямой, без посредников, контакт с народом завершилась полным провалом. В этой наивной и грустной истории, как в капле воды, отражена судьба многих павловских начинаний.

Уже в день коронации Павла появилось несколько важных указов, главный из которых касался порядка престолонаследия и взаимоотношений членов императорской семьи. Павел исправил ошибку Петра I в этом вопросе — ошибку, которая привела Россию к многочисленным дворцовым переворотам, а значит, и нестабильности. Следующим шагом Павла стало наступление на дворянские привилегии. Затем столь же решительно император вторгся и в ту область, к которой старались не приближаться его предшественники, то есть в крепостную деревню. Указ 1797 года зафиксировал норму крестьянского труда в пользу помещика — не более трех дней в неделю. Он же попытался остановить процесс обезземеливания крестьян. В некоторых российских губерниях государь просто запретил продавать крепостных без земли.

Отклики на этот важный указ со стороны иностранных наблюдателей и русских помещиков оказались, по понятным причинам, разными. Первые указ горячо приветствовали: по их мнению, император двигался в правильном направлении. Прусский дипломат Вегенер, анализируя ситуацию, подчеркивал:

Закон… не существовавший доселе в России, позволяет рассматривать этот демарш императора как попытку подготовить низший класс нации к состоянию менее рабскому.

Вторые же возмутились, сочтя решение монарха прямым ударом по своим привилегиям. Впрочем, отечественные верхи возмущало практически все, что бы ни делал Павел. Унаследовав пустую казну с огромным внутренним и внешним долгом, император предпринял немало усилий, чтобы найти новые источники доходов и остановить инфляцию. В идеале Павел поставил перед собой задачу "перевесть всякого рода бумажную монету и совсем ее не иметь". На радость сплетникам государь приказал демонстративно сжечь на площади перед Зимним дворцом свыше пяти миллионов рублей в бумажных ассигнациях, а взамен переплавить в серебряную монету дворцовые сервизы. Реакция оказалась предсказуемой: император ненормален — кто же жжет деньги?

Василий Ключевский пишет:

Император Павел I был первый царь, в некоторых актах которого как будто проглянуло новое направление, новые идеи… Это царствование органически связано как протест — с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников — с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями — его главной задачей.

Между тем равенство и борьба с привилегиями — это как раз то, чего больше всего боится политическая элита. А если такая борьба становится реальной, за это вполне можно получить и табакеркой в висок.