БЛАГОРОДСТВО И ПРЕДАТЕЛЬСТВО
БЛАГОРОДСТВО И ПРЕДАТЕЛЬСТВО
По свидетельству Аркадия Владимировича Тыркова (1859–1924), участника покушения, сосланного в Сибирь: «В самый день 1 марта Петровская назначила мне свидание в маленькой кофейной на Владимирской улице, близ Невского… Свидание было назначено в начале четвертого часа… К назначенному часу я шел на свидание издалека, от Таврического сада… На Итальянской, недалеко от Литейной, я встретил офицера, мчавшегося чуть не стоя на извозчике. Он громко и возбужденно кричал, обращаясь к проходившей публике. Я, конечно, понял, в чем дело.
Придя в кофейную, я прошел в маленькую заднюю комнату, в которой и раньше встречался с Перовской. Комната эта бывала обыкновенно пуста. Я застал в ней студента С., члена наблюдательного отряда. Он тоже ждал Перовскую. Вскоре дверь отворилась, и она вошла своими тихими, неслышными шагами. По ее лицу нельзя было заметить волнения, хотя она пришла прямо с места катастрофы, как всегда, она была серьезно-сосредоточенна, с оттенком грусти. Мы сели за один столик, и хотя были одни в этой полутемной комнате, но соблюдали осторожность.
Первыми ее словами было: „Кажется, удачно; если не убит, то тяжело ранен“. На мой вопрос: „Как, кто это сделал?“ — она ответила: „Бросили бомбы сперва Николай, потом Котик (Гриневицкий). Николай арестован; Котик, кажется, убит“.
Разговор шел короткими фразами, постоянно обрываясь. Минута была очень тяжелая. В такие моменты испытываешь только зародыши чувств и глушишь их в самом зачатке. Меня душили подступавшие к горлу слезы…
Перовская передала мне потом маленькую подробность о Гриневицком. Прежде чем отправиться на канал, она, Рысаков и Гриневицкий сидели в кондитерской Андреева, помещавшейся на Невском против Гостиного двора, в подвальном этаже, и ждали момента, когда пора будет выходить. Один только Гриневицкий мог спокойно съесть поданную ему порцию. Из кондитерской они пошли врозь и опять встретились уже на канале. Там, проходя мимо Перовской, уже по направлению к роковому месту, он тихонько улыбнулся ей чуть заметной улыбкой. Он не проявил ни тени страха или волнения и шел на смерть с совершенно спокойной душой.
По словам Емельянова, Тимофей Михайлов должен был бросить первую бомбу, но он будто бы почувствовал себя не в силах это сделать, и у него хватило характера вернуться домой, не дойдя до места. Вследствие этого номера метальщиков перепутались, и около кареты царя первым оказался Рысаков».
О том, как действовали революционеры после покушения, рассказала Анна Павловна Корба (1849–1939) или Прибылова-Корба, арестованная в июне 1882 года и осужденная на 20 лет каторги:
«1 марта часа в четыре пополудни, Исполнительный комитет собрался на конспиративной квартире у Вознесенского моста… Предстояло тотчас опубликовать извещение о факте 1 марта. Тихомиров, который исполнял, так сказать, роль статс-секретаря Комитета, удалился в соседнюю комнату, где им была написана прокламация».
Интересные метаморфозы произошли с Львом Тихомировым, одним из наиболее активных идеологов терроризма, позже ставшим монархистом. А 1 марта 1881 года он писал в прокламации: «Отныне вся Россия может убедиться, что настойчивое и упорное ведение борьбы способно сломить даже вековой деспотизм Романовых… Всем известно, что тиран не обратил внимания на все предостережения, продолжая прежнюю политику. Он не мог воздержаться даже от казней, даже таких возмутительно несправедливых, как казнь Квятковского». (27-летний Александр Квятковсий был казнен в ноябре 1880 года только лишь за участие в подготовке покушения на царя.)
«Напоминаем Александру III, — продолжал Тихомиров, — что всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого возмездия достойна такая роль… Только широкая энергичная самодеятельность народа, только активная борьба всех честных граждан против деспотизма может вывести Россию на путь свободного и самостоятельного развития».
Все это были лишь громкие слова и пустые угрозы. В тот же день выяснилось, что смерть императора не вызвала в столице никакого брожения, если не считать, что кое-где принимались бить студентов как опасных злодеев.
Прокламацию Исполнительного комитета, написанную Тихомировым, отпечатали в тайной типографии, и эти листки в немалом количестве были расклеены и разбросаны по городу. Однако у горожан эти призывы не вызвали вспышку энтузиазма, а власти лишь активизировали поиски оставшихся на свободе революционеров-террористов и их типографии.
Члена Исполнительного комитета и работника подпольной типографии Григория Исаева арестовали 1 апреля на улице. Чтобы узнать, где он живет, для его опознания вызывали дворников со всего города. Заодно призвали всех добровольцев. Это шествие любопытствующих поглазеть на государственного преступника надоело Исаеву; его поставили на стул и держали так несколько часов. И когда к нему приблизился почтенный купец, Исаев горячо приветствовал его, как старого знакомого:
— А, здравствуйте, здравствуйте! Как поживаете? Купец остолбенел, а злоумышленник продолжал:
— Не помните ли, как я книги-то запрещенные приносил к вам прятать, забыли?!
Исаев не выдал квартиры, где он жил и где оставались еще кое-какие партийные документы. Но и без того в ближайшие недели охранка арестовала многих из тех, кто прямо или косвенно был причастен к покушению на царя. Наиболее подробные показания дал Рысаков. Он готов был погубить десятки своих бывших товарищей, лишь бы продлить свою жизнь.
…В день убийства императора Андрей Желябов находился в Доме предварительного заключения. Узнав об этом событии, а также об аресте Николая Рысакова, он 2 марта написал на имя прокурора Петербургской судебной палаты заявление:
«Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения. Прошу дать ход моему заявлению.
Андрей Желябов. 2 марта 1881 г.
P. S. Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого исхода всеми силами души моей и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две.
Андрей Желябов».
На то время у полиции не было улик о причастности его к покушению на царя. 3 марта Перовская и Тырков на Невском купили газету с новым правительственным сообщением. В нем говорилось, что ранее арестованный Желябов признал себя организатором убийства царя.
Узнав о его заявлении, Перовская (они любили друг друга) была ошеломлена. Тырков в недоумении спросил ее:
— Зачем он это сделал?
— Верно, так нужно было, — тихо ответила она.
Судя по всему, Желябов брал всю вину на себя в надежде, что тем самым, возможно, избавит от смерти Рысакова и направит полицию на ложный след. (Он не знал, что виселиц будет не две, а больше. Не догадывался и о том, что тот, кого он назвал «юным героем», таковым вовсе не являлся, став предателем.) Ему все равно грозило суровое наказание, и в таком случае, не лучше ли посмертная слава тираноборца, чем заурядного террориста? Но главное — он написал правду.
Товарищи уговаривали Перовскую покинуть Петербург хотя бы на время. Но она решила во что бы то ни стало освободить Желябова, надеясь организовать нападение на конвой или взорвать бомбу в здании Окружного суда во время заседания… Ее несбыточные нелепые проекты показывали, насколько потрясли ее признания возлюбленного.
В Петербурге начались массовые обыски и аресты. Порой в Дом предварительного заключения отвозили даже тех из революционеров, на которых в полиции не могло быть никаких компрометирующих материалов. В частности, полицейские ворвались в квартиру члена Исполнительного комитета Николая Саблина, хранившего взрывчатку. Он попытался отстреливаться и застрелился. По-видимому, опасался, что на допросах может, не выдержав давления и мучений, выдать кого-нибудь из товарищей.
Жившая вместе с ним Геся Гельфман была арестована.
Теперь народовольцам стало ясно, что обыски и аресты проводились но вполне определенным сведениям, которые получила полиция. От кого? Это оставалось неясно. Позже выяснилось, что предал их всех Рысаков.
Он был самым молодым из участников покушения и не имел опыта революционной работы. Он стал цареубийцей сознательно, хотя среди прочих террористов был человеком случайным. По-видимому, его увлекала романтика тайной организации и азарт охоты за «царской добычей».
Осенью 1880 года Исполнительному комитету сообщили, что студент Горного института Рысаков готов принять участие в террористических актах. Узнав, что ему всего 19 лет, члены комитета ответили отказом. Но рекомендовавшие его народовольцы ручались за него и предложили провести проверку. Ему дважды поручали получить отправленные по подложным накладным из провинции части типографского оборудования. Он четко выполнил эти задания. Затем участвовал в «наблюдательном отряде», следившем за перемещениями Александра II по Петербургу.
Когда Тимофей Михайлов неожиданно отказался бросать бомбу, пришлось срочно искать ему замену. Вызвался Рысаков. Раздумывать было некогда. Он стал третьим «метальщиком».
Попал в руки опытных следователей, которые посетовали на его молодость, обращались с ним деликатно, а в беседах припугнули неизбежной скорой казнью через повешение. Только теперь Рысаков осознал опасность скорой своей смерти и пришел в ужас.
Ему пообещали отмену смертной казни за полные сведения обо всех злоумышленниках и явочных квартирах, которые ему известны. Рысаков был совершенно подавлен происходящим. Осознав безнадежность своего положения, он стал давать подробные показания. А память у него была слишком хорошая…
30 марта 1881 года он написал прошение о помиловании:
«Ваше Императорское Величество, всемилостивейший Государь! Вполне сознавая весь ужас злодеяния, совершенного мною под давлением чужой злой воли, я решаюсь всеподданнейше просить Ваше Величество даровать мне жизнь единственно для того, чтобы я имел возможность тягчайшими муками, хотя в некоторой степени искупить великий грех мой. Высшее судилище, на приговор которого я не дерзаю подать кассационную жалобу, может удостоверить, что, по убеждению самой обвинительной власти, я не был закоренелым извергом, но случайно вовлечен в преступление, находясь под влиянием других лиц, исключавшим всякую возможность сопротивления с моей стороны, как несовершеннолетнего юноши, не знавшего ни людей, ни жизни.
Умоляя о пощаде, ссылаюсь на Бога, в которого я всегда веровал и ныне верую, что я вовсе не помышляю о мимолетном страдании, сопряженном со смертной казнью, с мыслью о котором я свыкся почти в течение месяца моего заключения, но боюсь лишь немедленно предстать на страшный суд божий, не очистив моей души долгим покаянием. Поэтому и прошу не о даровании мне жизни, но об отсрочке моей смерти.
С чувством глубочайшего благоговения имею счастье именоваться до последних минут моей жизни Вашего Императорского Величества верноподданным. Николай Рысаков».
Аркадий Тырков, арестованный в ночь с 13 на 14 марта по оговору Рысакова, признавался, что ни разу не испытал к нему враждебного чувства: «Это был еще совсем юный, добродушный и жизнерадостный провинциал. Вчера — еще просто мальчик в самом разгаре, если так можно выразиться, своей непосредственности, сегодня — цареубийца… сам бросивший первую бомбу. Он видел кровь посторонних людей, пострадавших от его снаряда… Он видел толпу, сбегавшуюся к месту катастрофы, у которой в глазах был ужас пред совершившимся и негодование к нему, Рысакову… На суде, мне помнится, он говорил, что он совсем не террорист, а мирный деятель. Этим заявлением, наивным с первого взгляда, он не отрицал, конечно, факт метания бомбы, а отгонял от себя и от других мысль, что он может вообще убивать людей. Таким образом, не один только животный инстинкт самосохранения, а более сложный комплекс чувств душил его с такой силой, что лишил всякого самообладания и бросил целиком во власть чужой воли.
Рысаков был, как говорили, способный юноша, хорошо знал математику. Память у него была очень точная и, вероятно, развитое воображение. В нем ходила какая-то скрытая, не развернувшаяся еще силушка (к его приземистой, широкоплечей фигуре с большой головой это слово вполне применимо), но вся беда в том, что ему слишком рано дали такую ответственную роль…
Таких людей клеймят ужасным словом предатель, и этим исчерпываются все счеты с ним. Мне хотелось показать, что… он заслуживает только жалость, а не презрение».
Отдавая должное добрым чувствам благородного Тыркова по отношению к тому, кто выдал его, учтем свидетельство более убедительное — самого Рысакова. В прошении о помиловании он покривил душой. Написал, будто был вовлечен в преступление под воздействием чужой злой воли, сослался на свою веру в Бога и стремление покаяться. Однако он сам вызвался стать террористом. Где же его искренность в данном письме? Чувствуется голос духовно сломленной личности. Называет себя имеющим счастье считаться верноподданным императора, тогда как всего лишь месяц назад бросил бомбу под карету предыдущего царя…
2 апреля, накануне казни, Рысаков пишет еще одно, последнее показание, в отчаянной надежде убедить власти сохранить ему жизнь. Выдав уже всех, кого мог, он предлагает себя в агенты для выслеживания революционеров. Вот фрагменты его записки:
«Террор должен кончиться во что бы то ни стало. Общество и народ должны отдохнуть, осмотреться и вступить на мирный путь широкого развития гражданской жизни.
К этим мыслям меня привела тюрьма и агитационная практика.
Из нас, шести преступников, только я согласен словом и делом бороться против террора. Начало я уже положил, нужно продолжить и довести до конца, что я также отчасти, а пожалуй и всецело, могу сделать. <…> До сегодняшнего дня я выдавал товарищей, имея в виду истинное благо родины, а сегодня я товар, а вы купцы. Но клянусь вам Богом, что и сегодня мне честь дороже жизни, но клянусь и в том, что призрак террора меня пугает, и я даже согласен покрыть свое имя несмываемым позором, чтобы сделать все, что могу, против террора.
В С.-Петербурге, в числе нелегальных лиц, живет некто Григорий Исаев (карточка его известна, но он изменился), адреса его не знаю. Этот человек познакомил меня с Желябовым, раскрывшим предо мной широко дверь к преступлению. <…> По предложению Григория в субботу, в день бала у медиков-студентов, я вывез с вокзала Николаевской железной дороги [два ящика] с зеркалами, каждый по 4 пуда, в которых находился, как мне он объяснил, типографский станок. Точно нумер ломового извозчика не помню, но разыскать его могу вскоре. Довез станок по Садовой до Никольского рынка, где сдал Григорию. Если бы я воспроизвел некоторые сцены пред извозчиком, то он непременно бы вспомнил, куда свез два ящика с зеркалами.
Где живет Григорий, не знаю, но узнать, конечно, могу, особенно, если знаю, что ежедневно он проходит по Невскому с правой, от Адмиралтейства, стороны. Если за ним последить, не торопясь его арестовать, можно сделать весьма хорошие открытия: 1) найти типографию, 2) динамитную мастерскую, 3) несколько „ветеранов революции“. <…> Я предлагаю так: дать мне год или полтора свободы для того, чтобы действовать не оговором, а выдачей из рук в руки террористов. Мой же оговор настолько незначителен, знания мои неясны, что ими я не заслужу помилования. Для вас же полезнее не содержать меня в тюрьме, а дать некий срок свободы, чтобы я мог приложить к практике мои конспиративные способности, только в ином направлении, чем прежде. Поверьте, что я по опыту знаю негодность ваших агентов. Ведь Тележную-то улицу я назвал прокурору Добржинскому. По истечении этого срока умоляю о поселении на каторге, или на Сахалине, или в Сибири. Убежать я от вас не могу — настоящее мое имя получило всесветную печальную известность. Одним словом, в случае неустойки с моей стороны, не больше как чрез неделю я снова в ваших руках. Намечу вам свой план:
1) По Невскому я встречу чрез 3–4 дня Григория и прослежу за ним все, что возможно, записав сведения и представив по начальству.
2) Коновкин, после моего ареста перешедший на нелегальное положение, даст мне новую нить. Я его узнаю вскоре на Васильевском острове, куда он часто ходит.
3) Кондитерская Кочкурова, Андреева, Исаева и т. п. столкнет меня с Верой Филипповой, урожденной Фигнер, и по ней я могу наткнуться на многие конспиративные квартиры. <…>
6) Постоянные прогулки и обеды в столовой на Казанской площади и у Тупицына, вечернее чаепитие в известных мне трактирах, а также слежение за квартирами общих знакомых наведут меня на столкновение с лицами, известными мне только по наружности, каких я имею около 10 человек. Одним словом, возможно, лично мне в течение месяца-полутора открыть в С.-Петербурге большую часть заговора, в том числе наверное типографию и, пожалуй, две-три квартиры. Вы представьте себе то, что ведь я имею массу рабочих, с которыми совещается революционная интеллигенция. При этом я обязуюсь каждый день являться в ж[андармское] управление, но не в секретное, и заранее уславливаюсь, что содержание лучше получать каждый день. <…>
Пусть правительство предоставит мне возможность сделать все, что я смогу, для совершенного уничтожения террора, и я честно исполню его желание, не осмеливаясь даже и думать о каких-либо условиях, кроме тех, которые бы способствовали в агентстве. Себя вполне предоставляю в распоряжение верховной власти и каждому ее решению с благоговением покорюсь.
Николай Рысаков».
Григорий Исаев к этому времени был уже арестован. Жандармы использовали последнее показание Рысакова для его изобличения. Их не заинтересовали предложения предателя. Утром 3 апреля 1881 года его привезли на Семеновский плац вместе с А. И. Желябовым, С. Л. Перовской, Н. И. Кибальчичем и Т. М. Михайловым. И во время заключения, и приговоренные к смертной казни, и в последние свои мгновения все они, кроме Рысакова, вели себя мужественно. Кибальчич перед смертью составил схему реактивного летательного аппарата (она была обнаружена в жандармском архиве летом 1917 года). Этот молодой революционер, занимавшийся изготовлением взрывчатки, был талантливым изобретателем и незаурядным мыслителем.
Испытывать к Рысакову жалость, конечно, можно. Но и презрения он вполне достоин. Пытаясь продлить свою жизнь, он отправил на смерть несколько человек честных, мужественных и благородных, в отличие от него самого.
Наверняка с презрением относились к нему и следователи, и прокуроры, и судьи, не говоря уже о царе.
Его последнее письмо показывает, насколько жалок он был в последние недели жизни. А ведь писал, будто ему «честь дороже жизни». И тут же, словно находясь в забытьи, признался, что готов «покрыть свое имя несмываемым позором» (понимал, подлец!), продолжая и впредь оставаться предателем, — лишь бы ему сохранили жизнь.
Александр III без колебаний и сомнений отказал в помиловании такому человеку. Предателей не уважают даже те, с кем они сотрудничают.
Николай Рысаков, судя по всему, принадлежал к числу людей, имеющих завышенное самомнение, большое честолюбие и склонность к авантюрам при недостатке воли, а также, увы, совести. Он согласился стать цареубийцей не по идейным соображениям, а предал, обрекая на смерть, своих товарищей ради продления собственной жизни.
Психология предательства не так проста, как представляется на первый взгляд. Есть предатели от страха смерти (Рысаков, а в Великую Отечественную — генерал А. Власов). Другие не выдерживают пыток. Из третьих следователи ловко «выуживают» нужные им сведения. Так, Григорий Гольденберг, убийца генерал-губернатора Д. Н. Кропоткина, рассказал о некоторых своих товарищах, едва не сорвав покушение на Александра II.
В Петропавловской крепости с этим террористом встретился Лорис-Меликов и, между прочим, сообщил ему, что некоторые из выданных им товарищей будут наверняка казнены. Вряд ли это было сказано случайно. Осознав свой иудин грех, Гольденберг повесился в своей камере.
Но таких, раскаявшихся, увы, бывает слишком мало. Гаже всех те, кто стали предателями из выгоды. Отказавшийся по таким соображениям от присяги, данной царю, народу, партии, тайной организации, всегда найдет этому оправдание, прежде всего для самого себя, чтобы сохранить высокое самомнение. Вот и Рысаков утверждал, что выдавал товарищей ради блага родины (хотя лишь месяц назад ради того же участвовал в цареубийстве). Иуда Искариот тоже, конечно же, оправдывал свое предательство «высокими» религиозными и государственными соображениями. Так бывало всегда, так происходит и в наши дни — и не с единицами, а с тысячами, если не миллионами.
У Рысакова, в отличие от предателей из корысти и властолюбия, было одно смягчающее обстоятельство. Перед лицом смертельной опасности человек переходит, как говорят психологи, в измененное состояние сознания. Одни, сравнительно немногие, способны сохранять при этом здравый смысл, противодействовать волнению, панике, парализующему страху. Другие буквально перерождаются. Сильный, веселый, решительный парень вдруг садится на камни, отказываясь идти дальше по достаточно широкой тропинке по краю крутого склона, а робкая девушка, превозмогая себя, проходит опасный участок.
С Рысаковым произошло подобное перерождение. Его деморализовал ужас близкой смерти (к более или менее отдаленному сроку «высшей меры» все мы присуждены природой). Он перестал владеть собой. И все-таки приходится помнить: он стал предателем в самом позорном смысле этого клейма, надеясь продлить собственную жизнь и отправив на смерть нескольких своих товарищей.
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/357541_28_i_004.png)
Данный текст является ознакомительным фрагментом.