4.7. Московская Русь

4.7. Московская Русь

Возвышение Москвы началось в начале XIV века борьбой московских князей за великокняжеский престол. После ухода баскаков за сбор и доставку ордынского «выхода» отвечал великий князь владимирский; это придавало титулу великого князя новое значение. В 1304 году тверской князь Михаил и московский князь Юрий устроили торг в Орде, обещая платить один больше другого, – и хан отдал Михаилу престол вместе с правом на сбор дани.[931] Но Юрий московский не захотел отступиться, он снова приехал в Орду, несколько лет жил в ставке хана Узбека и сумел склонить его на свою сторону. В 1317 году Юрий получил ярлык на великое княжение и в жены – сестру хана Кончака. Московские князья демонстрировали покорность ханам – в то время как Тверь пыталась сопротивляться; в 1327 году здесь вспыхнуло новое восстание. В итоге Тверь была разгромлена татарами, а Москва закрепила за собой Великое княжение Владимирское.[932] Право на сбор дани служило действенным оружием для подчинения других князей, и брат Юрия, Иван Калита, сумел объединить вокруг Москвы значительную часть северо-восточной Руси. Характерно татарское прозвище этого князя – Калита, то есть мешок с деньгами; надо думать, у Ивана Даниловича было достаточно денег, чтобы ладить с ордынскими вельможами. Иван Калита жил попеременно то в Москве, то в Орде, поддерживал хорошие отношения с Узбеком и исправно платил «выход».[933]

Можно приблизительно оценить долю великого князя и долю хана в общем объеме дани. После прекращения ордынских переписей княжеские даньщики продолжали учет населения[934] и составляли налоговые росписи; по-видимому, на основании этих данных летопись сообщает, что в 1360 году Великое княжение Владимирское насчитывало 15 «тем».[935] «Тьма» – это административная и фискальная единица, установленная в свое время монгольскими численниками и условно содержащая 10 тысяч дворов. Если считать в сохе один большесемейный двор и учесть, что с «сохи» брали по полтине, то доход московских князей от дани теоретически должен был составлять примерно 75 тысяч рублей.[936] Между тем, при Дмитрии Донском «выход» Великого княжества Владимирского составлял лишь 5 тысяч рублей.[937] Таким образом, в Орду шла лишь малая часть собираемой дани, львиная доля ее оставалась в Москве. Это несоответствие между данью и «выходом», конечно, не было секретом для ханов – и его можно объяснить с точки зрения порядков Орды. Дело в том, что в начале XIV века на Ближнем Востоке (и в Золотой Орде) получила распространения система икта, в соответствии с которой эмиры сами собирали налоги в своих владениях, передавая в казну лишь небольшую их часть.[938] Очевидно, ханы рассматривали улусы русских князей как икта, и этим объясняется как отзыв баскаков, так и незначительная величина «выхода».

При Иване Калите начинается процесс сложения нового русского государства – пока в составе Золотой Орды. Постоянные усобицы конца XIII – начала XIV века породили обстановку анархии и разбоя. Калита сумел навести порядок и «исправи Русськую землю от татеи и от разбойник».[939] Прежде огромное количество средств разворовывалось «сильными людьми» – теперь в сборе дани был наведен порядок.[940] Финансовые учреждения молодого Московского княжества еще только складывались, и статьи доходов были достаточно скромными. Одним из достижений Калиты была передача ему доходов от «тамги» – эти доходы раньше принадлежали татарам. Доходы князя теперь состояли из «тамги», «осмничего» (еще одна рыночная пошлина), «мыта» и медового оброка;[941] дань формально принадлежала татарам – хотя, как мы знаем, большая часть ее оставалась в казне князя.

Местная администрация формировалась на основе системы кормлений, известной еще в Киевской Руси; наместники и волостели получали в качестве платы за исполнение своих должностей часть пошлин.[942] Среди перемен, принесенных новой эпохой, было уничтожение должности тысяцкого; во времена Киевской Руси тысяцкие были выборными предводителями городского ополчения; наряду с вече эта должность была символом городского самоуправления – теперь она исчезла вслед за вече.[943] Подражая ханам, московские князья стремились стать самодержавными правителями – однако на этом пути стояло много препятствий. Одним из препятствий была старая традиция решать дела вместе с боярами, Дмитрий Донской завещал своим сыновьям бояр своих любить и без воли их ничего не делать.[944] Другим препятствием была традиция наследования, при которой каждому сыну выделялся свой удел – это приводило к дроблению княжества на уделы. Татары также не желали усиления московского князя; в 1340-х годах они наделили великокняжеским титулом князей Твери, Рязани и Нижнего Новгорода. Теперь на Руси было четыре великих князя, которые самостоятельно собирали дань и по отдельности вели дела с Ордой.[945]

Возвышение Москвы привлекло к ней бояр, предлагавших князьям свою службу. Древние боярские роды, потомки завоевателей-варягов, понесли большие потери во время борьбы с монголами; их вотчины были разгромлены, холопы частью разбежались и стали свободными людьми.[946] Теперь уцелевшие бояре стали стекаться под знамя московских князей. «Со всех сторон собирались знатные служилые люди из Мурома, из Нижнего, из Ростова, Смоленска, Чернигова, даже из Киева и из Волыни», – писал В. О. Ключевский.[947] Бояре переселялись с толпами дворовых холопов и слуг; киевский боярин Родион Нестерович прибыл в Москву с двором в 1700 человек.[948] В XIV веке вокруг московских князей формируется боярская элита; она еще немногочисленна: в этом столетии известно всего 19 московских боярских родов, из них единовременно при дворе находилось, как правило, не более 12 бояр. Это новая элита: свидетельством разрыва со старой дружинной традицией является исчезновение практики захоронений представителей знати в больших курганах. Родословные московских боярских родов также подтверждают свершившуюся перемену: они все начинаются в XIV веке, хотя известно, что некоторые роды были пришлыми и имели более древние корни.[949]

На верхних ступенях новой элиты стояли боярские роды, породнившиеся через брачные связи с княжеским родом. Ранги других родов не были жестко закреплены, что находило выражение в распространенных конфликтах из-за «мест» (русские переняли обычай местничества у татар). Тем не менее новая элита была достаточно сплоченной, и конфликты бояр с князьями были редкими исключениями.[950]

Появление новой элиты нашло свое отражение в появлении новой роскоши. Московская элита заимствовала роскошную восточную одежду – в первую очередь «кожухи» и «шубы» (персидское «джубба»), покрытые снаружи парчой, бархатом или атласом. Под 1376 годом Никоновская летопись говорит, что «русские воеводы начаша ходити и ездити в охабнех и сарафанех».[951] «Сарафа» по-персидски означает «почетная одежда», это была длинная одежда на меху, ничем не напоминающая современные сарафаны. Охабень – тоже длинная одежда на меху из парчи или из шелка с золотом. Любопытно, что эти меховые одежды носили и летом – обычай, который кажется теперь странным, но который находит объяснение, если мы вспомним, что жители Средней Азии носят теплую одежду и в самое жаркое время.[952]

Для современных исследователей символом восточной роскоши является так называемая шапка Мономаха – считается, что это произведение среднеазиатского искусства было подарено Ивану Калите ханом Узбеком. Украшения, нашитые на шапку, были выполнены в технике золотой скани, которая потом была перенята русскими мастерами – таким образом, постепенно возрождалась русская ювелирная школа.[953]

Возвращаясь к описанию имущественного положения новой элиты, необходимо отметить, что московские князья давали боярам в вотчины пустующие земли. По свидетельству археологов, большинство крупных поселений возникало на новых, неосвоенных прежде землях – это были боярские села, родовые гнезда, населенные младшими родичами, дружинниками, слугами и холопами.[954] Боярские вотчины занимали обширные территории, некоторые бояре имели свыше тысячи десятин земли и десятки сел.[955] Среди населения вотчин преобладали свободные крестьяне, но, как показывают отдельные примеры, около трети крестьян составляли рабы-холопы.[956] Со временем имения бояр дробились между наследниками, и к концу XIV – началу XV века относятся сведения об увеличении числа мелких вотчинников; эти вотчинники назывались «детьми боярскими», что само по себе указывает на их происхождение. Имение мелкого вотчинника часто составляло одну деревню; он вел хозяйство с помощью доставшихся в наследство холопов, а иногда и сам пахал землю. Служившие князю вотчинники получали пожалования и освобождение от налогов – но неслужилые должны были нести «тягло» вместе с крестьянами.[957]

С середины XIV века появляются свидетельства о выдаче жалованных грамот, сначала монастырям, а затем боярам и детям боярским. Жалованные грамоты предоставляли вотчинникам освобождение от налогов и (обычно частичный) судебный иммунитет. Взамен этих льгот дети боярские и бояре с их дружинами должны были нести военную службу – однако эта обязанность прямо не оговаривалась в грамотах. (В принципе военная повинность распространялась на все население и в случае необходимости в войско призывались не только дети боярские, но и крестьяне – с определенного числа «сох» выставлялся один воин, этих воинов называли «посошные люди» или «посоха»). Русское слово «пожалование» является переводом монгольского «союргал», а грамоты, дающие освобождение от налогов, на Руси называлась тарханными грамотами – монгольское слово «тархан» означает «свободный от податей».[958] Специалисты отмечают, что русские жалованные грамоты по форме восходят к татарским ярлыкам.[959] Тарханные грамоты были персидским установлением и пришли на Русь через посредство Золотой Орды; в Персии и в Орде владение, освобожденное от налогов такой грамотой, называлось «союргалом».[960]

Как отмечалось выше (в п. 1.9), «халдуновский» цикл в ксенократических государствах сопровождается процессами феодализации – постепенной приватизацией владений и должностей, которые их обладатели получили на условиях службы. Этот процесс получил значительное развитие в центральных областях Золотой Орды; аналогичные явления мы видим и на Руси.

В 1359 году феодализация и традиционалистская реакция в Золотой Орде привели к «великой замятне». Русские княжества на время оказались предоставленными сами себе, однако князья не торопились сбросить «ордынское иго»; после каждого переворота они приезжали в Орду и просили ярлыки у нового хана.[961] Вопрос о том платить или не платить дань, как видно, был несущественным; московское правительство использовало ослабление Орды для решения других задач – для подчинения князей-соперников. В прежние времена ханы «батогом божьим» наводили порядок среди князей, теперь же повторилась ситуация 1280-х годов: традиционалистская реакция в Орде открыла дорогу реакции на Руси. Снова начались жестокие внутренние войны с опустошением территории противника и взятием огромных полонов. В 1372 году тверской князь взял штурмом Торжок: «От поганых не бывало такого зла, – свидетельствует летописец, – убитых, погорелых, утопших наметали пять скудельниц…»[962] В 1373 году московские войска опустошили тверское княжество и «полона много множество разведоша».[963] Москва упорно добивалась признания зависимости от Твери; тверские князья обращались за помощью в Литву и к Мамаю – но Москва игнорировала волю Мамая и марионеточных ханов. В конце концов Дмитрий Донской подчинил Тверь – но Мамай решил покарать дерзкого «улусника». В 1380 году Мамай двинулся на Русь, однако Дмитрию Донскому удалось остановить нашествие на Куликовом поле. Через год Мамай был разгромлен Тохтамышем, который восстановил единство и могущество Орды. В 1382 году Тохтамыш возглавил новое нашествие на Русь; оно завершилось взятием Москвы и опустошением Московского княжества. Результатом этого поражения было возвращение к временам Узбека: Тверь восстановила свою независимость,[964] русские князья были вновь приведены к покорности, и на Руси на некоторое время установился мир.

После нашествия Тохтамыша Руси было отмерено еще четверть столетия мирной жизни, и раны, нанесенные нашествием, были залечены достаточно быстро. Летопись говорит, что в это время бог дал Руси «тишину» и «благоденство»;[965] особо говорится о хозяйственных достижениях князя Александра Тверского, который «люди отовсюду собираше, грады Тверские утверди».[966] В этот период отмечается значительный рост каменного строительства (см. рис. 4.2). Русь XIV века представлялась византийскому писателю Никифору Григоре богатой страной, а русские – «многолюднейшим народом».[967] Однако во второй половине столетия появляются некоторые симптомы, говорящие о том, что подъем замедлился – прежде всего, появляются упоминания о голоде. Голод пришел на Русь в 1364 и 1370 годах,[968] и это может служить свидетельством того, что начала сказываться нехватка земли. Другим свидетельством такого рода являются первые сообщения о переходе от подсеки к трехполью; «пашенные леса» были сведены, и крестьяне были вынуждены использовать старопахотные земли. Однако технология трехполья была еще не совершенна, удобрения не применялись, поэтому старопахотные земли давали урожаи во много раз меньшие, чем подсека.[969] Тем не менее мы не видим на Северо-Востоке Руси серьезных признаков аграрного кризиса – после 1370 года летописи не говорят о голоде, нет свидетельств о разорении крестьян, о ростовщической задолженности, массовой продаже земли или аренде.

Рис. 4.2. Динамика каменного строительства в Северо-Восточной Руси.

На графике отражено количество каменных церквей, построенных в Москве, Твери и Нижнем Новгороде по четвертям столетия.[970]

Какова была численность населения в те времена? Г В. Вернадский оценивает общее количество «тем» Северо-Восточной Руси в 27 и считает, что большесемейный двор насчитывал около 20 человек,[971] тогда получается, что численность населения Северо-Востока составляла примерно 5,4 миллиона – немногим меньше, чем в середине XVII века. Отвлекаясь от вопроса о степени достоверности этой оценки, можно отметить, что в Золотой Орде (помимо Руси) насчитывалось 70 «тем»,[972] а в Персии в 1270-х годах – 150 «тем».[973] Отсюда становится ясным, что роль гегемона в регионе играла Персия и именно она была образцом для ордынских ханов и русских князей.

Рост населения сказался не только на селе, но и в городах. После монгольского нашествия большинство городов лежало в развалинах, но с середины XIII века в некоторых городах отмечается постепенное восстановление хозяйственной жизни.[974] В XIV веке были восстановлены и достигли значительного развития Ростов, Владимир, Рязань, Суздаль, Нижний Новгород. Крупнейшим из городов Северо-Восточной Руси была Москва; ее население составляло 20–25 тысяч человек;[975] население Нижнего Новгорода могло насчитывать 9 – 18 тысяч жителей, Твери – 6 – 12 тысяч.[976] В целом города этого времени были меньше по размерам, чем города Киевской Руси; это явление можно объяснить изменением социальной роли городов: прежде они господствовали над деревней, и их жители не платили налоги, теперь они лишились былых привилегий, и у селян пропал стимул к переселению в город. Потеряв прежние привилегии, горожане, однако, были вынуждены выполнять прежние обязанности: в случае войны они в первую очередь призывались в ополчение, составляя отдельные «городовые полки».[977] Об относительной слабости городов говорит и неразвитость городских ремесел; многие ремесла так и не восстановились после нашествия. Каменное строительство возобновилось лишь к середине XIV века; в 1367 году в Москве были возведены каменные стены Кремля, однако каменных зданий в Москве строилось намного меньше, чем в Новгороде: в 1263–1462 годах в Новгороде было построено 176 каменных церквей, а в Москве – только 49.[978] На Северо-Востоке в отличие от Новгорода мы не встречаем упоминаний о многолюдных ремесленных кварталах; как показывают раскопки, горожане в значительной степени жили сельским хозяйством.[979] О торговле также сохранилось мало сведений – хотя известно, что золотоордынские ханы гарантировали безопасность торговых путей и поощряли торговлю. Для купцов открылась дорога через степь, и Гильом Рубрук сообщает о русских торговцах, привозивших меха в крымский порт Судак («Сурож» русских летописей). Эти купцы снаряжали караваны больших крытых телег, в которые запрягали волов.[980] Купцов, торговавших с Крымом, в Москве называли «сурожанами»; они были самыми богатыми московскими купцами – однако среди этих «сурожан» первое место занимали греки.[981] Помимо дороги через степь в Крым, большое значение имел волжский торговый путь; Нижний Новгород был оживленной гаванью, где приставали десятки судов, принадлежавших русским, армянским, а также мусульманским купцам.[982] Русские суда плавали по Волге в Булгар и Сарай, и некоторые нижегородские купцы имели значительные капиталы – в летописи упоминается купец Тарасий Петров, который выкупил у татар множество пленников и заселил ими шесть сел.[983]

До 1370-х годов торговля на Руси осуществлялась при помощи «меховых денег» и слитков серебра. Свидетельством расширения торговли и денежного обращения было начало чеканки монеты князем Дмитрием Донским. На одной стороне монет было написано имя великого князя, а на другой стороне, по-арабски, – название правления хана (в Орде, как в Китае, определенному периоду правления давалось свое название).[984] Новая московская монета называлась «деньга» – по-монгольски и по-персидски это означает «серебряная монета»; «деньга» Дмитрия Донского в 0,93 г серебра была равна ордынскому дирхему и составляла 1?40 китайского ляна. Почти одновременно с Москвой началась чеканка монеты в Рязани и Нижнем Новгороде, немного позже – в Твери, Пскове и Новгороде.[985]