Роль идей

Роль идей

Третья школа рассматривает расцвет национал-социализма и приход к власти Гитлера в контексте радикализации идей. Действительно, некоторые идеи, получившие развитие в XIX–XX веках, оказали на Гитлера и его мировоззрение решающее воздействие. Об обстановке, окружавшей Гитлера в Австрии, мы уже говорили. Теперь остановимся на том, что он нашел в Германии.

Интеллектуальная жизнь Европы около 1900 года

Австро-Венгерская империя была не единственным государством, переживавшим внутренние кризисы. И хотя национальные конфликты достигли здесь особенной остроты, в других странах также наблюдался подъем национализма, антисемитизма, антиклерикализма на фоне растущего отвержения либерализма. Не всегда эта волна протеста, волнений и недовольства вызывалась одними и теми же причинами, а сами эти явления не всегда протекали одновременно. Однако экономические и социальные потрясения, вызванные промышленной революцией или модернизацией, давали о себе знать повсеместно.

Именно на этом фундаменте строятся теории, объявляющие фашизм явлением общего характера. Однако ни марксистское (фашизм – агент капитализма, а национал-социализм – его наиболее радикальная форма), ни либеральное (фашизм – диктатура модернизации) толкования так и не дают действительно удовлетворительного ответа на поставленный вопрос. Либо к тому моменту, когда проявился феномен фашизма, эволюция капитализма и модернизации в затронутых ими странах пребывала на разных стадиях, либо фашизм вообще не получил развития в других капиталистических странах, находившихся в том же положении. Но в любом случае социально-экономические изменения происходили отнюдь не в одном и том же ритме. Они были ускорены, заторможены или усугублены революциями, войнами и политической культурой, своей у каждой из стран. То же самое относится и к формам выражения социального протеста – иногда приобретающего вид терроризма и покушений, иногда находящего более организованные и легальные пути. Однако повсюду возникали новые стержневые идеи, отмеченные печатью иррациональных ценностей, культом инстинкта и эмоций. Речь шла о ревизии рационализма, научного духа и индивидуализма. Ценности, унаследованные от века Просвещения и революции 1789 года, постепенно вытеснялись системами, основанными на новых социальных науках – дарвиновской биологии, психосоциологии, бергсоновской и ницшеанской философии, политической социологии и обновленной историографии (Тэн, Ренан, Зибель или Трайтшке).

Мы не можем здесь подробно останавливаться на расцвете этих новых идеологий, зачастую довольно туманных, но имевших аналогии в других европейских странах. Сравнительных исследований, посвященных этой теме, пока не существует или они находятся в зачаточной стадии.

К примеру, во Франции во второй половине XIX века делалось несколько попыток опровержения марксизма, рассматривавшегося как типично немецкая идеология, пропагандируемая могущественной Социал-демократической партией. Это не помешало распространению большого числа идей, основанных на историческом материализме, в частности тех, что содержали призыв к восстанию против буржуазного мира с его посредственностью и конформизмом, но главным образом с его практикой парламентской демократии, и его либерализмом, как политическим, так и экономическим. На французских социалистов гораздо большее, нежели Маркс, влияние оказали другие мыслители, например Бланки и Прудон. В бурлении умов, охватившем тогда Европу, Франция занимала первое место. Сочинения Гобино («Опыт о неравенстве человеческих рас»), антрополога Ваше де Лапужа («Социальный отбор»), Эдуарда Дрюмона («Еврейская Франция. Очерк современной истории»), Гюстава Лебона («Психология народов и масс»), а также статьи Барреса произвели глубокое впечатление на националистов, антисемитов и синдикалистов всей Европы. «Париж, вне всяких сомнений, стал духовной столицей европейских правых». В Италии идеи Лебона, Барреса, Морраса и Дрюмона разделяли писатель Энрико Коррадини (будущий министр в правительстве Муссолини), поэты Джозуэ Кардуччи, Габриеле д’Аннунцио, Джованни Папини и Арденго Соффичи, социологи Парето и Микельс. В Германии особое внимание привлекли к себе Гобино и Ваше де Лапуж. Именно во Франции впервые произошло слияние национализма с социальным радикализмом – в рамках такого массового движения, как буланжизм. Лебон, отлично сознававший размах нового явления, разработал первые «рецепты» манипулирования толпой. Гитлер немало почерпнул из них. Однако эти идеи, заслужившие со стороны многих современников название «французской идеологии», не добились у себя на родине такого успеха, какой ждал их в Италии и Германии. «Дело Дрейфуса», расколовшее интеллигенцию пополам, вместе с тем сыграло роль катализатора и заставило мобилизоваться защитников прежних ценностей, унаследованных от Великой революции, – республиканских и либеральных. Несмотря на относительный успех «националистического социализма» – лозунг, брошенный Барресом 12 мая 1898 года; несмотря на существование структурированного массового движения – Лиги патриотов Деруледа, превращенной в настоящую боевую организацию; несмотря на появление «Аксьон франсез», которую немецкий историк наградил эпитетом «профашистская»; несмотря на Антисемитскую лигу Франции; несмотря на расцвет «желтых синдикатов»; несмотря на нападки на демократию, исходившие не только со стороны новых правых, но и со стороны некоторых левых сил, – несмотря на все это якобинская традиция и парламентская система сумели собраться и выстоять. «Аксьон франсез» стала единственным возникшим на волне «дела Дрейфуса» и кризисов конца века движением, порвавшим с режимом и его идейными основами. Если в конце концов индивидуализм, гуманизм и демократия победили, то только потому, что Франция была одной из стран, где эти ценности уже зародились и она уже прошла политическую учебу, испробовав на себе некоторые формы цезаризма в годы Второй империи. В то же время модернизация шла здесь гораздо более постепенно, чем в Германии, следовательно, социальные конфликты проявлялись с меньшей остротой. К тому же во Франции имелись правые либералы, которые не собирались так легко сдаваться перед силами и идеями, приведшими Италию и Германию к фашизму и национал-социализму. Особенно важную роль сыграла Партия радикалов, способствовавшая интеграции мелкой буржуазии и среднего класса в политическую систему.

Некоторые из этих соображений могут быть применимы к Великобритании, также не избежавшей влияния расистских, антисемитских, националистских и империалистских идей. Однако здесь индустриализация началась раньше, и движения социального протеста просто не успели достигнуть опасного размаха: элиты вовремя пошли на уступки в области политической и экономической системы. Некоторые историки отмечают корреляцию между внутренней и внешней политикой Великобритании, которая социальной конфронтации и войне предпочла поиск компромиссов и путь реформ. Знаменитое умиротворение (appeasement) может служить лучшей иллюстрацией победившего по ту сторону Ла-Манша прагматизма, нацеленного в первую очередь на защиту «британских интересов».

Германская идеология

Условия возникновения и стиль властного режима, пренебрегающего политическим либерализмом, по мнению Фрица Штерна, привели Германию к агрессивному поведению во внешней политике. И Бисмарк, и Вильгельм II сочли бы абсолютно немыслимым, если бы у них в стране появилось хоть что-то напоминающее «законную оппозицию». Однако вся их силовая и героическая риторика была, возможно, лишь способом маскировки собственной слабости, ибо элиты постоянно подвергались (или верили, что подвергаются) всевозможному давлению: юнкеры опасались буржуазии, буржуазия – рабочих, и те и другие вместе – внешней угрозы.

Что касается расцвета «германской идеологии», то он одновременно предшествовал и развивался параллельно с националистическими идеологиями, зародившимися в других странах. Наиболее раннее проявление национализма лежит в области культуры. Германия добилась национального единства только в 1871 году, причем движущей силой национального чувства служил язык – не будем забывать, что аристократия и образованный слой предпочитали говорить по-французски, следовательно, именно это «культурное порабощение» и требовало слома.

Прежде чем стать государством-нацией, Германия должна была осознать свое культурное единство, то есть стать нацией одной культуры. Эту миссию взяли на себя поэты, пробуждавшие национальное сознание, рассеянное по множеству мелких центров. На этот «разрыв» сетовал Гёльдерлин; Шиллер задавался вопросом, а где же она, его Германия: «Я не могу найти эту страну. Там, где начинается интеллектуальная Германия, кончается Германия политическая». Гёте писал, что нет такого города и такой страны, про которую можно было бы сказать: вот Германия. Понадобился шок наполеоновских завоеваний, чтобы национализм приобрел политические черты. Впрочем, с самого начала имела место некоторая двойственность: если восторженные поклонники Наполеона мечтали внедрить идеи 1789 года, то другие видели в нем захватчика и носителя чуждой и враждебной идеологии. Такие мыслители, как Ян, Арндт и Фихте, вкладывали в понятие «народ» более героическое содержание. Поверхностному рационализму французов следовало противопоставить глубину немецкой души и немецкого духа (Geist). Первые проявления идеологии volkisch (национализма расистского толка, хотя принятый перевод не вполне передает смысловую наполненность понятия) датируются началом XIX века, и именно она стала ядром нацистской доктрины. В силу отсутствия политиков и публицистов, в также достаточно мощных организаций, эта идеология пребывала в латентном состоянии до конца века. Между тем революции 1848 года и первая волна индустриализации способствовали скорее распространению либеральных идей. Но вскоре стремление к созданию государства-нации выступило на первый план. История его формирования, начиная с частичной экономической интеграции (образование таможенного союза – Zollverein) и ряда войн, хорошо известна. Однако, как только Второй рейх стал реальностью (1871), многие и многие немцы испытали глубокое разочарование. Во-первых, это государство оставило за своими границами слишком большое число немцев, в частности в Австро-Венгерской империи. Во-вторых, оно больше напоминало конфедерацию, чем федеративное государство, оставляя за землями право решения многих вопросов (хотя Пруссия получила определенные преимущества). Дробление и структурный дисбаланс усугубляло неравномерное экономическое развитие регионов. Начавшийся в 1873 году спад усилил эти диспропорции и послужил укреплению лагеря консерваторов и ослаблению либералов, во всяком случае на уровне рейха (на региональном и локальном уровнях это проявлялось в меньшей степени). С другой стороны, кризис благоприятствовал росту двух партий, которые Бисмарк считал «врагами рейха», повинными в пропаганде идей интернационализма – Социал-демократической и Центра (католической партии), – и против которых боролся, с первой – при помощи антисоциалистических законов, против второй – объявлением «культурной войны». Тем не менее Центр, представлявший католиков (треть населения), сумел в течение довольно долгого времени играть важную политическую роль, обеспечивая рейхстагу неустойчивое равновесие между различными течениями. Однако в период с 1874 по 1912 год он потерял часть голосов рабочих, отвернувшихся от него, в том числе вследствие его альянса с консерваторами в 1879 году. Начиная с 1912 года крупнейшей партией Германии стали социал-демократы. Ни разу не войдя в правительство, они образовали своего рода государство в государстве, со своей особой культурой и маргинальной общественной жизнью, хотя к правящему режиму относились терпимо. Именно из их рядов вышли реформисты.

Причины появления второго дыхания немецкой идеологии и возникновения расистских и империалистских идей следует искать в географическом, политическом и социальном развале рейха. Служа выражением агрессивного национализма, они в то же время выступали инструментом определенных групп давления, преследующих вполне конкретные цели – объединить «отсталую» (Плесснер) и разобщенную нацию.

В своем немецком варианте образца XIX века национализм отличается главным образом тем, что акцентирует (не без пафоса) понятие Volk – «народ», развивающийся в естественной среде и служащий выражением составляющих его живых сил. Благодаря своей принадлежности к народу, отдельный индивидуум оказывается связан одновременно с природой и с «высшей реальностью». Внутри подобного пантеистического понимания природы, унаследованного от романтизма, народ выступает как историческое единство, уходящее корнями в далекое прошлое. Пропагандисты идеи Volk говорили о качествах, «внутренне присущих» германцам, и противопоставляли средневековое общество промышленной и городской цивилизации. Мифическое Средневековье, с его жесткой иерархией и сельским укладом жизни, символизировало единство народа с землей.

Огромное количество мифов, связанных с историей Священной империи, оставили свои следы в коллективном воображении, укрепляя осознание идеи национального единства. В своей книге «Германский дух» Ганс Кон напоминает о судьбе последнего из Гогенштауфенов, императора Конрадина, обезглавленного в Неаполе в 1268 году. Тогда началось «великое междуцарствие», «ужасный период», на протяжении которого рейх, лишенный императорской власти, раскололся под действием центробежных сил, тогда как соседние государства, за исключением Италии, переживали пору консолидации и формирования современных политических целостностей. Катастрофа разразилась внезапно, сто лет спустя после того, как дед Конрадина Фридрих Барбаросса довел немецкий престиж до апогея. Память о нем околдовывала немцев еще много веков. Родилась легенда (на самом деле ее героем был его внук, Фридрих II Гогенштауфен), согласно которой он спит внутри горы Унтерберг, близ Зальцбурга (по другой версии, Киффхаузер в Тюрингии). Император, хоть и спящий, остается хранителем своего народа и придет ему на помощь в случае опасности. Миф об имперской миссии глубоко укоренился в коллективной памяти. Часто он связывался с понятием Wahlkaiser – народного императора, выходца из народа и народного избранника. Помнили они и Теодориха Великого, короля остготов, верный помощник которого Тотила погиб в битве 552 года. Книгой Феликса Дана «Битва за Рим» (1867) зачитывались поколения немцев. В некоторых частных архивах, сохранивших документы, относящиеся к последним дням Третьего рейха, есть и такие, в которых упоминается об этом последнем сражении готов. (Некоторые верные приспешники фюрера пытались отсидеться в туннелях соляных копей, чтобы сражаться до последнего дыхания, а сам Гитлер выражал желание быть похороненным на Унтерберге. Кружащие вокруг могилы вороны служили бы напоминанием того, что заколдованный герой ждет пробуждения к новой славе.) Кон отмечает также, что перенос политического центра Германии из Швабии (юго-восток) в Пруссию породил и другие мифы, в том числе миф о спартанском образе жизни, чувстве долга и железной воле Фридриха Великого. Это он превратил маленькую бедную страну в могучее военное государство – но к этой теме мы еще вернемся. Тот факт, что он одновременно был сторонником Просвещения, что при его дворе жил Вольтер и что многие беженцы-гугеноты обрели под его крылом новую родину, ни в малейшей степени не запечатлелся в селективной памяти фюрера; его восхищение вызывала культурная аура короля-солдата.

Антисемитизм в догитлеровское время

Германская идеология, зародившаяся в начале XIX века, была прежде всего выражением глубочайшего стремления немцев обрести свои корни, свою идентичность. Этот своего рода фундаментализм противостоял идеям и модам, явившимся извне. По существу это движение представляло собой самую настоящую «культурную революцию», направленную против западного мира, подчиненного иудео-христианским ценностям и породившего Просвещение, Французскую революцию и промышленную революцию. Отсюда восхищение перед сельским укладом и отвращение к евреям, олицетворявшим одновременно и ненасытную мощь финансового капитализма, и невозможность трудиться на собственной земле. С момента своего возникновения немецкий национализм испытывал фобию по отношению к евреям, которым, как считалось, покровительствовали французы. Гонения на евреев повторялись периодически: весной 1848 года, во время кризиса 1873 года… Прослеживается также известная корреляция между экономическими кризисами и всплесками антисемитизма. Это замечание справедливо также и для Франции, во всяком случае до «дела Дрейфуса», однако в этой стране либералы взяли на себя роль защитников евреев, а порой и вдохновителей еврейской эмансипации, тогда как в Германии ничего подобного почти не происходило – после экономического кризиса 1879 года даже левые либералы сблизились с националистами и правыми.

В Германии, как, впрочем, и в Австрии, ненависть к евреям проявлялась в самых разных формах. Существовал старинный антисемитизм, религиозный антисемитизм, исключительный, вульгарный (он же бурный) антисемитизм. Первому были в основном подвержены крестьяне и лавочники, часто вынужденные обращаться к евреям за денежными займами. Второй требовал, чтобы евреи крестились (Гейне называл это «билетом к свободе»). На самом деле речь шла о полной культурной ассимиляции. Третий был распространен в так называемом приличном обществе, представители которого преграждали евреям путь к высшим государственным должностям, особенно – к высшим армейским чинам. В Пруссии, например, еврей не мог дослужиться даже до лейтенанта запаса – звание, служившее мелким буржуа первым шагом к восхождению по социальной лестнице. «Вульгарный» антисемитизм начал развиваться с середины 1870-х годов в среде мелкой буржуазии. Он привел к созданию антисемитских партий, которые в 1893 году добились 16 мандатов в рейхстаге; впрочем, их успех оказался недолговечным – началось укрепление экономики, и в 1904 году они прекратили существование.

Можно ли назвать объективные причины, объясняющие появление всех этих разновидностей антисемитизма? В годы правления Вильгельма II евреи представляли собой приблизительно один процент населения империи; две трети из них проживали в Пруссии. В 1914 году 60 процентов евреев селились в крупных городах (25 процентов – в Берлине). И, хотя они составляли всего 5 процентов населения города, на их долю приходилась треть выплачиваемого подоходного налога. Из ста самых богатых жителей Пруссии тридцать были евреи. Около 1900 года 80 процентов берлинских евреев принадлежали к крупной или средней буржуазии; более 50 процентов были людьми свободных профессий. Богатство, высокое положение в таких областях, как культура, финансы и торговля, вполне могли вызвать зависть к евреям со стороны разных слоев буржуа. В среде рабочих евреев было мало, и здесь антисемитизм не получил сколько-нибудь заметного распространения. Некоторое число евреев входило в руководство социал-демократических партий, как и в Австрии.

В Германии антисемитизм пережил три крупнейших кризиса. В результате первого, разразившегося в 1878–1879 годах, завязался альянс между крупными собственниками и промышленниками, мечтавшими о возврате к протекционизму. Именно тогда историк Генрих фон Трайчке объявил евреев бедствием немецкого народа; в 1881 году социолог Ойген Дюринг опубликовал работу «Еврейский вопрос с точки зрения расы, обычаев и культуры». Вильгельм Марр основал Лигу антисемитов, а в 1878 году придворный проповедник Адольф Штекер создал Социал-христианскую партию рабочих, которая впоследствии трансформировалась в буржуазную партию консервативного толка. Кризис 1890-х годов проявился более остро, так как социальные перемены в обществе давали о себе знать все более заметно, усложняя конфликт различных сил и интересов; в этот период возникли предпринимательские организации, рабочие профсоюзы, Аграрная лига и Лига работников торговли. Именно последние в основном использовали антисемитизм как средство борьбы против либерализма и интернационалистского социализма, пытаясь выдать и то и другое за исключительно еврейские движения. С национал-популистскими и антисемитскими идеями выступили три автора: Пауль де Лагард (настоящее имя – Антуан Бёттихер), Юлиус Лангбен (его самая известная книга «Рембрандт как воспитатель» вышла в 1890 году) и Артур Меллер ван дер Брук. Все трое позиционировали себя как хранителей легендарного прошлого, выступали с нападками на прогресс и модернизацию, особенно на либерализм; все трое, занятые поиском новой национальной религии, призванной объединить немцев и заключить союз с итальянским националистическим движением «Германия ирредента», провозглашали необходимость вождя (фюрера), способного персонифицировать и осуществить это объединение; все трое были ярыми антисемитами, рассматривавшими «еврея» как «бациллу», разрушительную для народа (Volk). Среди адептов новой культуры германского духа антисемитизм сделался чем-то вроде кода или пароля. Впрочем, в сочинениях трех вышеупомянутых авторов можно найти немало общего с творчеством Морраса, Барреса, д’Аннунцио или Коррадини. Все они суть составные элементы «идеологии озлобленности», из которой вышло то, что впоследствии назвали «консервативной революцией». Идеология германизма, по выражению Фрица Штерна, не просто стала идейной основой национал-социализма, она была взята на вооружение именно в качестве духовного наследия; нацистское государство даже свое имя позаимствовало из названия книги Меллера ван дер Брука – «Третий рейх» (Das Dritte Reich), – написанной в 1922 году. И пользовалось им, пока Гитлер не попытался наложить на него запрет.

Свой вклад в формирование новой идеологии принесли мыслители, труды которых зачастую доходили до широкой публики в искаженном грубой популяризацией виде. Достаточно упомянуть Шопенгауэра и его «Мир как воля и представление», Ницше и его «Опыт переоценки всех ценностей» (1896) или «Воля к власти» (1896) и, конечно, Хьюстона Стюарта Чемберлена. Немалым успехом пользовались и другие авторы, разделявшие идею volkish, например Теодор Фрич, написавший «Катехизис антисемита» (позже публиковавшийся под названием «Учебник по еврейскому вопросу»), до 1936 года выдержавший 40 переизданий, или Виллибальд Хенчель, ученик Эрнста Геккеля и популяризатор дарвинизма в Германии: его «Варуна», напечатанная в 1907 году, по выходе наделала не меньше шума, чем впоследствии «Закат Европы» (1919) или «Пруссачество и социализм» (1920) Шпенглера. В числе прочего Хенчель предлагал основать арийское поселение Миттгарт (страна, где жили германские боги) и заняться там выведением новой чистой расы. Пользовавшиеся успехом некоторые произведения художественной литературы также способствовали пропаганде идей нового национализма, неотъемлемой частью которого был антисемитизм, в лучшем случае присутствовавший в латентной форме.

Широкое распространение этих идей в начале века стало возможным благодаря «патриотическому воспитанию», осуществлявшемуся в начальных и средних школах, а также подъему молодежных движений: Союза молодежи и Союза скаутов. Австрийские организации того же толка уже в 1911 году ввели в свой устав параграф, запрещающий прием в определенные группы лиц «неарийского происхождения». В Германии в них иногда все-таки допускали евреев, но вот студенческие ассоциации исповедовали ярый и несгибаемый антисемитизм.

Наконец, следует упомянуть деятельность пангерманистов, особенно когда лигу, носящую это имя, возглавил Герман Класс. Его книга «Если бы я был императором», опубликованная в 1912 году под псевдонимом, призывала к диктатуре, способной построить идеальное общество, служащее воплощением «вечного народа». Он также предлагал колонизировать восточные территории, в чем смыкался с движением аграриев; кроме того, он разделял империалистскую идеологию, которой предстояло сыграть важную роль в кристаллизации экспансионистских идей.

Третий кризис разразился в годы Первой мировой войны. В 1916 году военный министр провел перепись евреев и пришел к выводу, что те из них, что находились на фронте, были все трусы, а те, кто оставался в тылу, – наживались на войне. Это был первый случай, когда государственная администрация открыто проявила антисемитизм. После 1917 года, когда ход войны повернулся не в пользу Германии, эта тенденция усилилась, и появилась Партия отечества, которую многие считали профашистской. Антисемитизм в это время приобрел оголтелые формы, намного превосходящие все, что наблюдалось раньше. Как было метко замечено, чем успешнее немцы становились немцами, тем быстрее евреи превращались в иностранцев.

Две формы немецкого империализма

Мировоззрение Гитлера, сформировавшееся в Австрии под сильным влиянием идей volkish, антисемитизма и антимарксизма, испытало сильнейшее воздействие империалистских идей, распространившихся в Германии конца XIX – начала ХХ века.

Фриц Фишер и его последователи строили свое учение на основе, заложенной империалистской идеей объединения. Ганс-Ульрих Вехлер и его бильфельдская школа, занимавшаяся изучением социал-империализма, утверждают, что империализм эпохи Бисмарка и Вильгельма II являл собой политический ответ старых элит на угрозу индустриализации и классовой борьбы. Представители более традиционной историографии (Герхард Вайнберг, Клаус Гильдебранд и Норман Рич) рассматривают существование преемственности, основываясь прежде всего на анализе альтернатив во внешней политике от Бисмарка до Гитлера и отталкиваясь от относительной независимости дипломатии, что приводит к преуменьшению роли внутренней политики и собственно немецких социальных аспектов империализма, не говоря уже о том, что сама природа империализма остается лишенной четких дефиниций.

Трудную задачу установления идеологических корней нацистского империализма взял на себя английский историк Вудрафф Д. Смит, помещая их в социологический контекст немецкой политической сферы и анализируя место, отводимое в ней идеологии. Его исследование интересно в первую очередь тем, что он проводит четкое различие между двумя видами империалистической идеологии. Первая подчеркивала необходимость заморских колоний, заселение которых призвано решить проблему эмиграции; вторая делала ставку на территориальную экспансию, иногда в косвенной форме, полагая, что это окажет поддержку немецкой индустриализации. Обе эти идеологии пользовались успехом, и обе начиная с 1880-х годов были взяты на вооружение – иногда по отдельности, иногда обе сразу – различными политическими организациями.

Экономический империализм в основном стал делом коммерческих или правительственных кругов, благосклонно относящихся к модернизации и переменам, но враждебных к любой политической революции. Их лозунгом стала «мировая политика». Во втором варианте, для обозначения которого Смит использует выражение «жизненное пространство» (нем. Lebensraum, хотя сам термин появился позже), империализм обращается к самым разным группам и кругам, объединяемым общим чувством недовольства модернизацией и считающим себя ее жертвами. В отличие от консерваторов-экстремистов, идеологи Lebensraum не отвергали модернизацию и индустриализацию как таковую, но скорее стремились сохранить все то, что казалось им плодотворным в немецкой доиндустриальной культуре. Они полагали, что для достижения этой цели следует обратиться к созданию колоний – как заморских, так и в Европе. Истоки этой теории следует искать в либерализме, каким он был до 1848 года; она предоставляла возможность примирить Германию, вставшую на путь модернизации, с набором традиционных черт, как культурных, так и социальных. Наиболее привлекательной она выглядела в глазах крестьянства, но также и достаточно большого числа представителей мелкой буржуазии, опасавшейся за свое благополучие, то есть в глазах людей, для которых символом прежнего образа жизни служил крестьянский уклад. Таким образом, к концу века аграрный популизм стал одной из главных основ идеологии «радикального консерватизма».

В этот же период ключевым понятием концепции «мировой политики» становится экономический империализм. Многие аспекты этого явления – менее типично немецкого по сравнению с Lebensraum – были разработаны Фридрихом Листом, духовным отцом Таможенного союза. Лист полагал, что колонии необходимы для успешного завершения проекта, которым он дорожил превыше всего. Речь шла о создании в Центральной Европе экономического союза, стержневым элементом которого стала бы Германия. Периферия поставляла бы сырье, продукты питания и покупателей для готовой немецкой продукции. Эта полуавтаркическая система позволила бы взять под контроль британскую конкуренцию, а может, и вовсе ее преодолеть. Лист отводил колониям вспомогательную роль, а вопросы престижа, позже приобретшие столь огромное значение в рамках империалистической пропаганды, его вообще практически не занимали. Что касается проблемы эмиграции, то автор видел ее решение в устройстве крестьянских общин в Восточной Пруссии или на восточных пределах Австрийской империи.

Почему все эти идеологии сыграли в Германии столь значительную роль? Можно предположить, что это произошло из-за существенного расхождения между реальными переменами и тем, как их воспринимало население. Наиболее затронутые ими слои обращали свой взор к учениям, легитимизирующим их деятельность и социальную роль, одновременно отказываясь нести какую-либо ответственность за трудности, перекладывая ее на «козлов отпущения», в частности на промышленников и финансистов. В 1870—1890-е годы имело место слияние многих «идеологий озлобленности», давшее рождение главному кредо радикальных консерваторов. Их привлекательность базировалась на том, что они предлагали социальную модель, унаследованную из прошлого, а не отражающую реальность настоящего. В часто цитируемом сочинении Эрнста Блоха (1932) Германия предстает классическим примером «несовременной страны». Это означает, что значительное число социальных групп не смогли осмыслить эволюцию общества и сохранили приверженность давно минувшему прошлому, порой мифологизированному. Наряду с теми, кого модернизация глубоко задела, были и те, чьим интересам она отвечала, кто пытался противопоставить себя ностальгически настроенным слоям. Главным образом речь идет о представителях рабочего класса и деловых кругов, финансов и властных структур, надеявшихся извлечь выгоды из обновления. Распространение империалистских идей осуществлялось через сеть публицистов и журналистов, многие из которых не могли обеспечить себе положение, достойное их университетских дипломов. Находились и государственные чиновники, стремящиеся к наиболее широкому консенсусу в рамках общества все более усложняющейся структуры. Им также требовалась финансовая поддержка. Ее могли предоставить национальные ассоциации, получившие таким образом средство оказывать давление на представителей политической сферы.

Носители империалистских убеждений обращали свои взоры на Великобританию, в те времена первую мировую державу. Для консерваторов она олицетворяла все творящиеся в современном мире безобразия: разрушение традиционного социального порядка, индустриализацию, материализм и т. д. От этой страны исходила угроза не только физическая, но и культурная. Но большинство сторонников «мировой политики» имели более сложную систему взглядов. Англичане были опасны, это бесспорно, но они олицетворяли все то, чем сами немцы мечтали стать. Они успешно модернизировали свое общество, разработали политическую систему, способную объединить различные общественные силы, дестабилизированные в результате индустриализации. Знаменитый социолог Макс Вебер, хотя и не он один, пришел к выводу, что все это стало возможным в том числе благодаря парламентской демократии. Но были и другие мнения. Так, Пауль Рорбах, автор книги «Немецкая мысль в мире» (1922), выразивший желание многих немцев силой занять место мировой державы, отнюдь не разделял этого убеждения.

Среди сторонников «мировой политики» имелись круги, заинтересованные в создании крупного экономического пространства в центре Европы. Они снова вспомнили о планах Листа и введенной им в обиход концепции Mitteleuropa, популяризации которой посвятил себя Нойман во время Первой мировой войны. Начиная с 1890 года понятие Mitteleuropa начало толковаться еще шире, включив в экономическое поле огромное колониальное пространство, которое следовало создать в центре Африки, – Mittelafrika. Подобные идеи притягивали тех, кого заботила модернизация Германии и кто мечтал о ее соперничестве с Великобританией сразу в двух ипостасях – как имперской державы и как развитого общества. Именно в свете этой перспективы следует понимать политику военно-морского перевооружения Германии (начавшегося с 1897 года), значение которого отнюдь не ограничивалось ролью инструмента национальной интеграции.

Теория Lebensraum («жизненного пространства») также представляла собой целый конгломерат идей. Сам термин был предложен великим географом Фридрихом Ратцелем, затем, в начале нового века, его популяризацией занялись краеведы при поддержке самого Ратцеля, в работах которого даже биология оказалась поставленной на службу империализму. Новые правые радикалы взяли на вооружение эту эклектичную идеологию, игравшую на старых струнах возврата к земле и отказа от индустриализации и предлагавшую решение наболевшего вопроса эмиграции (с 1880 по 1930 год не меньше шести миллионов немцев покинули страну и уехали в США). Эта форма империализма, заметно окрашенная эмоциями и ностальгической экзальтацией по поводу безвозвратно ушедшей культуры прошлого, смыкалась с идеями volkisch. Вместе с тем за ней стояли и вполне прагматичные соображения: ведь хороший крестьянин по определению является и хорошим солдатом. Кроме того, она содержала и скрытый призыв к протекционизму. Среди сторонников этой доктрины насчитывалось несколько антисемитов, хотя расизм еще не играл здесь главенствующей роли. Ее пропагандисты в Колониальной и Пангерманской лигах пока, на рубеже веков, опасались открыто высказывать антисемитские убеждения. Как мы уже упоминали, лишь в 1908 году, с приходом к руководству Пангерманской лиги ненависть к евреям вырвалась на свободу.

Как и идеология «мировой политики», доктрина «жизненного пространства» относилась к числу националистических, и обе ставили перед собой социал-империалистские цели. Однако «национальные интересы», защитницей которых объявляла себя первая, касались в основном промышленности, тогда как вторая замахивалась на «германизм» как таковой. Это были два различных подхода к созданию широкого национального консенсуса. На практике между их сторонниками наблюдались как взаимодействие, так и столкновения. Как бы то ни было, необходимо помнить, что спор, в который все больше и больше оказывались вовлечены ассоциации, политические партии и социальные слои, привел к интериоризации и легитимации обеих этих идеологий. В последние предвоенные годы значительная часть социал-демократов если и выступала против колониальной политики, то лишь с теоретических позиций, ограничиваясь требованием улучшения методов колонизации.

Как известно, западный империализм как таковой выдвигает в качестве самооправдания три аргумента: государственная необходимость, гуманитарный императив и наука (причем все три не носят взаимоисключающий характер). Немецкие сторонники империализма в обеих описанных выше вариациях в основном настаивали на двух первых аргументах, британские и французские – по большей части на втором, указывая на миссионерскую деятельность. Но для Второго рейха особую мощь обрел третий аргумент. Видные представители университетской науки – экономисты, политологи, социологи и антропологи – широко пользовались им для участия в политическом споре, и наглядным примером тому служит Ратцель. Другие немецкие ученые, такие как Макс Вебер, Фридрих Нойман или Пауль Рорбах, предпочитали выступить с предложением реформ, призванных обеспечить национальный консенсус, необходимый для претворения в жизнь империалистической политики. Так, в 1895 году, во вводной лекции на занятиях в Университете Фрибурга Макс Вебер говорил о том, что нация нуждается в националистической и империалистической политике.

Как и в случае с антисемитизмом, война воздействовала на различные империалистские идеи как мощный катализатор. Если Фриц Фишер вскрывает преемственность между сформировавшимися до 1914 года империалистскими идеями и заявленными военными целями, то другие исследователи обращают особое внимание на роль политических структур в Германии.

Расхождения между двумя формами довоенного империализма сохранились и во время боевых действий, проявившись в том числе в вопросе об аннексиях. Сторонники аннексий в основном принадлежали к лагерю поборников «мировой политики», в требования которых входило «исправление» существующих границ в пользу Германии. Ярким примером проявления этой тенденции стала знаменитая программа канцлера Бетмана-Гольвега, выражавшая интересы армии и крупных промышленников, принятая в сентябре 1914 года; призывы к заселению колоний в ней, правда, отсутствовали, зато торжественно провозглашалась необходимость создания таких образований, как Mitteleuropa и Mittelafrika. В то же время, в сентябре 1914 года, был опубликован меморандум Класса, поддерживавший позиции сторонников концепции «жизненного пространства». От правительственной программы его отличало требование значительных аннексий на востоке и западе с целью расселения немецких крестьян. Так, Россия должна была уменьшиться до своих размеров времен Петра I, прибалтийские страны предполагалось аннексировать, как и часть Польши; оставшаяся часть оставалась бы независимым государством, управляемым представителем династии Габсбургов под немецким контролем. Подавляющее большинство немцев переселилось бы во вновь образованное польское государство, а евреи – в еврейское государство, созданное либо на русских территориях, либо на земле Оттоманской империи. Mitteleuropa и Mittelafrika упоминались в туманной форме, зато на западе аннексии подлежали вся Бельгия и обширные территории на востоке и севере Франции.

Эта пангерманская программа знаменовала собой важный этап в развитии идеологии «жизненного пространства». Заметный акцент в ней делался на заселении колоний в Европе, остальное в основном служило привлечению внимания различных слоев общества, но и главных заявленных целей хватало, чтобы удовлетворить чаяниям крупных промышленников, крестьян и представителей среднего класса. Использование этих двух идеологий сыграло важную роль во внутренней политике, поскольку попытка Бетмана добиться национального консенсуса на основе так называемой диагональной политики лишь вызвала всеобщее недовольство, начиная от умеренных сторонников «мировой политики», национал-либералов, центристов, прогрессистов и большей части социал-демократов и заканчивая пангерманистами и радикальными консерваторами. Можно с точностью определить исторический момент, в который окончательно определилась победа идеологии «жизненного пространства». Это случилось между сентябрем 1916 года, когда к высшему руководству немецкой армией пришли Гинденбург и Людендорф, и 13 июля 1917 года, когда вышел в отставку Бетман-Гольвег. «Мирная резолюция» рейхстага от 19 июля 1917 года вызвала образование Vaterlandspartei, жестко вставшей на путь противодействия любым попыткам мирных переговоров. Программа этой партии Отечества, руководимой адмиралом Тирпицем и президентом Колониального общества графом Мекленбургом, в значительной степени отражала положения меморандума Класса: «жизненное пространство», Mitteleuropa, Mittelafrika, аннексия промышленных территорий на западе. И, хотя полного слияния двух вариантов империализма в ней не произошло, к партии присоединилась существенная часть немецкого политического класса.

Мирные переговоры с большевиками относительно подписания Брест-Литовского договора, прошедшие в феврале – марте 1918 года, стали результатом сделки между сторонниками «мировой политики» (в частности, представителем министерства иностранных дел фон Кюльманом и представителем армии генералом Максом Хоффманом) и защитниками идеи «жизненного пространства». Первые надеялись прийти к соглашению с большевиками и украинцами. Поскольку Рада (новое украинское правительство) оказалась не в состоянии обеспечить страну сырьевыми ресурсами, de facto управление попало в руки немецкой армии, действовавшей через посредство немецких промышленников, – впрочем, с сомнительным успехом. Именно в это время Людендорф выступил с планами колонизации всей территории Украины вплоть до Закавказья. Хотя в результате перемирия 1918 года и революционных движений в Германии сложилась новая обстановка, это не оказало глубокого воздействия на структурные основы империалистической идеологии. Обе тенденции продолжали сосуществовать, хотя теория «жизненного пространства» подверглась – во всяком случае, на некоторое время – определенной дискредитации по причине ее связи со сторонниками тотальной победы. В годы Веймарской республики снова всплыли идеи «мировой политики», хотя и в видоизмененной форме.

Таким образом, рейх в годы правления Вильгельма представлял собой настоящую оранжерею для взращивания националистических, расистских и империалистических идей, обретавших все большую вирулентность. В их распространении принимали широкое участие политики, экономисты, представители университетов; они пользовались поддержкой национальных ассоциаций, стремившихся найти решение наиболее острых проблем, стоявших перед расколотым обществом.

Еще более значимую роль сыграло распространение этих идей посредством бесчисленных книг и брошюр, публиковавшихся в это время. Многие немцы, пропустив их через себя, сроднились с ними, – в результате идеи утратили способность шокировать и превратились в нечто банальное. Поэтому можно утверждать, что в основу злокачественной эволюции, по пути которой предстояло пойти Германии, легла не столько теория «особого пути», сколько особая политическая культура, пропитанная духом самобытности и желания стать в стороне от всего, что происходило с другими западноевропейскими народами. Около 1914 года всю Германию охватило влечение к достижению «профашистского консенсуса», хотя на том этапе оно носило в значительной степени вербальный характер.

Взлету этноцентризма немало способствовал и характер Вильгельма II, человека нерешительного и склонного к гигантомании, а также слабость правительств и неопытность политических деятелей. Атмосфера националистической истерии сделалась откровенно опасной, когда ее взяла на вооружение военщина, имевшая непосредственный доступ к трону. Влияние военных особенно заметно проявилось во время кризисов – июльского 1914-го и 1917 года, однако, что не менее важно, оно оказало воздействие на коллективное мышление народа: не только в смысле роста престижа военной профессии, но и в смысле отношения к войне, которую многие немцы стали считать «высшим критерием для оценки человеческого характера и жизненной силы нации». В конечном итоге, в результате совместного воздействия последствий Великой войны и революций, а также отдельных личностей, таких как Муссолини и Гитлер, весь этот сплав идеологий и политических сил преобразовался в нечто новое – фашизм и национал-социализм.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >