3. «Второе революционное крещение»

3. «Второе революционное крещение»

В предшествующих разделах мне уже приходилось говорить о свойственном Сталину своеобразном стиле выражения своих мыслей, когда он охотно и умело использовал лексику религиозных писаний. Надо сказать, что в силу полученного им образования он прекрасно знал Священное писание и многое почерпнул из него не только в чисто содержательном плане, но и в смысле заимствования понятий и выражений. Нет необходимости убеждать, что сокровищница всех основных европейских, да и не только европейских, языков во многом обогатилась именно благодаря словам и выражениям, почерпнутым из Ветхого и Нового завета. Многие из них стали крылатыми и как бы изначально народными. Поэтому неудивительно, что даже для определения основных вех своей революционной деятельности он прибегал к использованию религиозной лексики.

Известному французскому естествоиспытателю XVIII века Бюффону принадлежит выражение: стиль — это человек. В приложении к Сталину это емкое определение кажется особенно удачным и уместным. Стиль его речи, да и манера политического мышления в целом, весьма выразительно характеризуют его как личность. Использование религиозных понятий и терминов в политической полемике, в формулировании важных государственных задач и т. п., к которым Сталин часто прибегал, очевидно, по его мнению, должно было служить максимально точному выражению мыслей, делать такие мысли понятными широкому кругу людей. И только заведомо предубежденный человек способен усматривать в этом лишь склонность к догматизму и катехизисному мышлению. По моему, именно те, кто так считает, как раз и проявляют приверженность к схематической и догматизированной манере мышления.

В свете сказанного отнюдь неудивительно, что бакинский период своей подпольной работы он определил «как второе революционное крещение». Вот его, если можно так сказать, самооценка: «Я вспоминаю, далее, 1907–1909 годы, когда я по воле партии был переброшен на работу в Баку. Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня, как практического борца и одного из практических местных руководителей. В общении с такими передовыми рабочими Баку, как Вацек, Саратовец, Фиолетов и др., с одной стороны, и в буре глубочайших конфликтов между рабочими и нефтепромышленниками — с другой стороны, я впервые узнал, что значит руководить большими массами рабочих. Там, в Баку, я получил, таким образом, второе своё боевое революционное крещение. Там я стал подмастерьем от революции.»[358].

Как видим, сам Сталин бакинский период своей подпольной работы определяет как чрезвычайно важный в формировании его как революционного деятеля. Причем подчеркивает то, что он выступал в качестве практического работника. Иными словами, он не выказывал какие-то большие амбиции и не претендовал на роль деятеля общероссийского масштаба. Нет здесь и намека на какие-то заслуги в области теоретической разработки проблем революционной борьбы. В целом эта самооценка, на мой взгляд, отвечает фактам реальной действительности того периода. Безудержные восхваления бакинского этапа его деятельности, которые были характерны для советской историографии во времена пребывания его у власти, конечно, не могут считаться сколько-нибудь обоснованными. Они просто отражали дух того времени, и их не следует принимать всерьез.

Однако нет оснований и принижать значение работы Сталина в тот период, поскольку именно тогда он приобрел достаточно богатый и столь важный для него опыт широкой массовой работы. Именно к этому периоду относится его активное участие в профсоюзном движении, непосредственные контакты с массовыми рабочими организациями, овладение опытом повседневной стачечной борьбы по отстаиванию насущных требований бакинских рабочих. В этот же период он соприкоснулся и с такими аспектами рабочего движения, как ведение переговоров с предпринимателями, заключение с ними определенных соглашений на основе компромиссов и т. д. Словом, впервые в столь широком масштабе он столкнулся с каждодневной практикой классовой борьбы, причем в условиях общего спада революционного движения в стране. Правда, специфика Баку состояла в том, что будучи основным районом нефтедобычи в стране, да тогда и одним из крупнейших в мире вообще, этот город являл собой своеобразное исключение. В России рабочее движение шло на убыль, а в Баку оно развивалось довольно бурными темпами. Власти и сами предприниматели хорошо понимали значение нефти и проявляли, если так можно выразиться, определенную сдержанность в отношении методов противодействия выступлениям рабочих. Забастовки грозили срывом добычи и поставок горючего, нужда в котором постоянно росла. Так что приходилось поневоле считаться в той или иной мере с требованиями рабочих. К тому же, в отличие от Тифлиса и других городов Кавказа, в Баку позиции рабочего класса, не говоря уже о его численности, были особенно сильны. Бакинский пролетариат занимал передовые позиции во всем революционном рабочем движении страны. Соответственно, высокими здесь были и ставки в непрекращавшейся борьбе между большевиками и меньшевиками за влияние на рабочие массы, за лидерство в революционном движении.

В Баку, как и в целом на Кавказе, меньшевики обладали преимущественным влиянием, однако не в такой степени, как в других кавказских регионах, а тем более в Грузии. Шансы ослабить их влияние, укрепить позиции большевиков в промышленном районе Баку были гораздо более перспективными, чем где бы то ни было на Кавказе. В тот период это являлось главной стратегической целью большевиков в этом районе России. И Коба как раз и посвятил всю свою деятельность осуществлению данной цели. По своим политическим качествам, в силу своей непримиримости к меньшевикам, благодаря уже солидному опыту, накопленному во внутрипартийных баталиях, он вполне подходил к выполнению возложенной на него задачи. Вполне логично предположить, что переезд в Баку для продолжения партийной работы был не только и не столько его личным выбором, но и продиктован мотивами партийной стратегии. Некоторые исследователи ссылаются на то, что для Кобы дальнейшая работа в Грузии, и в Тифлисе в частности, стала уже невозможной, поскольку местные полицейские органы его слишком хорошо знали, что резко ограничивало возможности для его подпольной работы. Приводят также и такой аргумент: якобы экстремизм Кобы, его непримиримая враждебность к меньшевикам подорвали его репутацию не только в революционных кругах, но и среди рабочих масс, поэтому, мол, ему ничего не оставалось, как покинуть Грузию и перебраться туда, где его меньше знали.

Не исключено, что отмеченные выше моменты сыграли какую-то роль в том, что Коба переехал в Баку, чтобы начать новый этап своей революционной карьеры. Но, во-первых, сами эти негативные моменты отнюдь не являются бесспорными и нуждаются в подкреплении фактами. Факты же довольно скудны, если не сказать сомнительны. Кроме мимолетных и случайных свидетельств, исходящих из стана политических противников Кобы того периода, они ничем не подтверждаются, а потому не могут служить в качестве убедительного аргумента. Во-вторых, более обоснованной представляется версия, согласно которой переезд в Баку Кобы был продиктован соображениями партийного характера, интересами реализации главной стратегической цели большевиков в данном промышленном районе. Тому есть и прямое подтверждение: во втором томе сочинений Сталина в редакционном примечании к работе «Анархизм или социализм?» говорится, что «в середине 1907 года товарищ Сталин был переведен Центральным Комитетом в Баку на партийную работу…»[359].

Добавим к этому, что профессиональные революционеры-большевики, да и не только они, были не какими-то вольнонаемными служащими, свободно избиравшими место своей работы. Они подчинялись партийной дисциплине во всем, и, прежде всего в том, что касалось их практической деятельности в интересах партии. И когда мы выносим суждение о причинах, побудивших Кобу избрать Баку ареной своей дальнейшей деятельности, нужно обязательно учитывать это последнее обстоятельство. А Сталин, как известно, и как он неоднократно говорил сам, строго и неукоснительно соблюдал требования партийной дисциплины. По крайней мере, это верно по отношению к периоду его подпольной работы.

Новая обстановка, новые условия деятельности, новые, более масштабные задачи, несомненно, способствовали его политическому и интеллектуальному росту в бакинский период. И с учетом сказанного, думается, что его собственные слова о том, что здесь он стал подмастерьем от революции, кажутся даже некоторым преуменьшением. Этот период стал для него своего рода практическим экзаменом для перехода в разряд партийных деятелей общероссийского масштаба. Прошлые его появления на общепартийной российской арене носили во многом эпизодический, и даже случайный характер. Простое участие в работах одной конференции и двух съездов партии — это, конечно, не тот политический капитал, опираясь на который можно претендовать на участие в партийном руководстве. Хотя, конечно, можно только строить предположения и догадки по поводу того, имел ли сам Сталин в то время такого рода амбиции. Думается, что вся его натура и сформировавшийся в полной мере характер, а также само существо его политической философии — все это не только не исключало таких амбиций, а скорее предполагало их наличие. Но, опять-таки, это не вывод или оценка, а всего лишь предположение, имеющее под собой кое-какие основания.

Остановимся на некоторых наиболее существенных сторонах деятельности Сталина в бакинский период. Она концентрировалась главным образом на развертывании организаторской и пропагандистской работы среди рабочих бакинских нефтепромыслов. Как говорится, исходный материал для успешного проведения такой работы здесь был более чем благодатный. Рабочие подвергались самой жестокой эксплуатации. Условия их жизни были чуть ли не скотскими, о соблюдении даже самых элементарных прав не приходилось и говорить. Владельцы предприятий, воодушевленные общим спадом революционных выступлений в стране, начали переходить в наступление, лишая рабочих и их довольно аморфные профессиональные союзы остатков прежних прав, завоеванных в период подъема рабочего движения. Естественно, что непосредственной и важнейшей задачей стало отстаивание повседневных нужд рабочих-промысловиков. Учитывая пестрый национальный состав населения Баку, важное значение приобретала работа по их сплочению, разъяснение того, что общие интересы неизмеримо важнее, чем те или иные национальные различия и разногласия.

И Коба, вне всякого сомнения, оказался как нельзя хорошо подготовленным к выполнению такой работы. Именно здесь, в Баку, он вплотную окунулся в национальную проблематику, что сыграло впоследствии важную роль в его политической карьере. К тому же, за его плечами был и опыт работы среди представителей различных национальностей, приобретенный в Грузии ранее. Бакинский период способствовал обогащению его знаний по национальному вопросу, стал своеобразным практическим фундаментом для углубленного изучения этого вопроса и в теоретической плоскости. В этом смысле он оказался в весьма выгодном положении по сравнению с другими теоретиками национального вопроса. Видимо, Баку с точки зрения постижения сложных национальных проблем был одним из наиболее пригодных плацдармов.

Стоит отметить еще одну немаловажную деталь. Начиная с бакинского периода, Сталин выступает в печати со статьями и материалами только на русском языке, в отличие от прежних времен, когда подавляющую часть своих печатных работ он писал на грузинском языке. Знакомство с его статьями, написанными по-русски, позволяет без всяких натяжек сделать вывод: русским языком он овладел вполне прилично, для него, как пишущего человека, русский язык стал поистине родным[360]. Что касается содержания его статей, то они посвящены преимущественно вопросам защиты непосредственных интересов рабочих, обоснованию той простой мысли, что каких-либо уступок со стороны предпринимателей рабочие могут добиться лишь в результате борьбы, посредством объединения своих общих усилий. Без этого все разговоры об установлении так называемых «европейских» отношений между рабочими и хозяевами, которые еще недавно велись предпринимателями, — пустая болтовня. Обращает на себя внимание — еще один момент. Коба неизменно и постоянно в своих статьях проводит идею о том, что партия «должна сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путём добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе — это путь всенародной борьбы против царской власти.»[361]. Повторяясь, подчеркну, что в этом смысле Коба, подобно древнеримскому сенатору Катону, который любую свою речь заканчивал словами «Карфаген должен быть разрушен», неизменно повторял, что мирный путь для победы революции — исключен, что это — пустая иллюзия. Такой подход весьма характерен для него и позволяет вынести вполне определенные суждения о всей его политической философии. Заметим, кстати, что в дальнейшем эта идея проходит красной нитью через всю политическую деятельность Сталина. Она становится альфой и омегой его политической стратегии, что оказало немаловажное воздействие на весь его облик как государственного и политического деятеля. И, разумеется, на всю внутреннюю и внешнюю политику страны в период, когда ее основные параметры определял Сталин.

Для понимания сущности разногласий между большевиками и меньшевиками, точнее сказать, принципиальном водоразделе, разделявшем их, следует подчеркнуть, что они с диаметрально противоположных позиций подходили к вопросу о вооруженном восстании, о подготовке такого восстания. Если Ленин и, конечно, Сталин, неизменно выступали за подготовку такого восстания, рассматривая его в качестве не только законного, но и, при наличии соответствующих условий, наиболее целесообразного средства свержения самодержавия, то меньшевики под различными предлогами высказывались даже против обсуждения этого вопроса на съезде партии. Весьма красноречивым в этом отношении было выступление на пятом съезде Мартова: «Мы предлагаем совершенно устранить из порядка дня пункт «о подготовке восстания» предложенный товарищами большевиками. Мы находим, что принципиально недопустимо, чтобы партия классовой борьбы пролетариата на своем съезде обсуждала такой вопрос. Социал-демократическая партия может принимать участие в восстании, призывать массы к восстанию, определять свое отношение к восстанию, как форме революционной борьбы народных масс; но готовить восстание она не может, если остается на почве своей программы, если не становится партией заговора… Мы не можем на своем съезде обсуждать такой вопрос, как не можем обсуждать, скажем, вопроса: «подготовка цареубийства»»[362].

Едва ли есть необходимость специально подчеркивать, что подобная принципиальная позиция меньшевиков вызывала у большевиков, в том числе у Кобы, резко отрицательное отношение. В глазах Кобы нежелание меньшевиков даже ставить на обсуждение вопрос о подготовке к восстанию означало не просто политическую трусость, но фактически предательство дела революционной борьбы. Разумеется, имелись и многие другие вопросы, по которым взгляды обеих фракций партии кардинально расходились. Неудивительно поэтому, что в межпартийных баталиях, развертывавшихся в бакинской организации, Коба особенно резко, дерзко и непримиримо атаковал меньшевиков, обвиняя их в фактической капитуляции перед самодержавием.

Политические противники Сталина в своих позднейших воспоминаниях неизменно обращают внимание на грубое, даже вызывающее поведение Кобы во время межпартийных схваток. Так, Р. Арсенидзе, соприкасавшийся с Кобой в период подпольной работы, описывает такой эпизод: «Однажды председатель собрания назвал его (Кобы — Н.К.) поведение «неприличным», а Коба ответил ему, что он ведь публично не снимал свои штаны». В том же грубом тоне он говорил о Мартове и других лидерах меньшевиков, называя их «необрезанными жидами»[363].

Судить о достоверности таких свидетельств, конечно, трудно, однако, имея даже общее представление о характере Кобы и его прямолинейности, вполне можно допустить, что он поступал именно в таком духе. Впрочем, многие более поздние эпизоды его политической биографии также дают подтверждение этому своеобразному стилю поведения в политической борьбе. Хотя истины ради, надо отметить, что отношения в среде революционеров отнюдь не отличались особой деликатностью и изысканностью манер. Так что эти и аналогичные упреки в адрес Кобы, на мой взгляд, носят исключительно побочный, второстепенный характер, и акцент на них некоторые биографы делают, руководствуясь прежде всего тем, чтобы дискредитировать его, как говорится, «по всем азимутам»

В бакинский период в выступлениях Кобы начинает пробиваться и постепенно обретать все большее звучание подспудное недовольство деятельностью заграничных органов партии, осуществлявших общее партийное руководство. Видимо, дело не объяснялось только лишь тем фактом, что в ЦК господствовали меньшевики. В его выступлениях все чаще и настойчивее звучит мысль о том, что партийные лидеры, находящиеся в эмиграции, оторваны от российской действительности и уже в силу этого не способны надлежащим образом осуществлять руководство партийной работой на местах. «Да и странно было бы думать, — писал он, — что заграничные органы, стоящие вдали от русской действительности, смогут связать воедино работу партии, давно уже прошедшей стадию кружковщины.»[364]. В своей статье «Партийный кризис и наши задачи»[365] он высказывается еще более резко и категорично: «Задача руководства партийной работой и без того составляет обязанность Центрального Комитета. Но она плохо исполняется в настоящее время, результатом чего является почти полная разобщенность местных организаций.»[366]

Критические замечания в адрес ЦК, кроме всего прочего, говорят и о том, что Коба уже перестал рассматривать себя в качестве работника местного масштаба. Он уже выносит суждения об общепартийной работе, перешагивая таким образом кавказские рамки. В некотором смысле эти его замечания можно квалифицировать как некую заявку на гораздо более масштабную роль в общепартийной работе, роль, которая ему уже по плечу. Такое предположение, как мне представляется, не лишено оснований, а дальнейшее развитие его партийной карьеры в среде большевиков как раз и подтверждает данное предположение.

Другим интересным нюансом является подспудная, не высказываемая прямо, мысль о том, что партийные деятели, обосновавшиеся в эмиграции, в знании реальной российской действительности, а значит и в своей деятельности, идут далеко позади тех, кто работает в России, борется в подполье, неся на себе основную тяжесть партийной нагрузки. Сформировавшаяся в эти годы определенная неприязнь к так называемым эмигрантам со временем все больше укоренялась в его сознании. Правда, публично он никогда ее не выражал, и более того, как это видно из его беседы с Э. Людвигом, проводил принципиальное различие между разными типами эмигрантов. Но все-таки внутренняя неприязнь к тем, кто из-за границы пытался руководить российским революционным движением, у него, по всей вероятности, была. Думаю, что она и осталась на всю жизнь.

Я сознательно акцентирую внимание на этом моменте, поскольку он кажется мне довольно существенным для дальнейшей политической эволюции Сталина. В своем роде он послужил неким исходным, отправным пунктом в длительном и сложном процессе вызревания в нем убеждений государственника. Становление государственного мышления, государственного подхода у любой личности исторического масштаба — это не простой и прямолинейный путь. Приложимо это и к Сталину. Здесь же я пытаюсь оттенить некоторые глубинные, первоначальные истоки формирования такого политико-философского подхода. Собственная почва, реальная российская действительность должны служить базой для выработки политической стратегии — такова квинтэссенция зарождавшихся и утверждавшихся в его сознании взглядов и фундаментальных политических установок.

Одним из важных направлений деятельности Кобы в бакинский период была работа по организации выпуска печатных изданий, прежде всего газет. В официальных материалах, опубликованных при жизни Сталина, дана чрезмерно восторженная и явно преувеличенная оценка этой стороны его работы в Баку. Однако не вызывает никаких сомнений сам факт его активного участия в организации выпуска таких газет, как «Бакинский пролетарий,» «Гудок» и др. Вообще налаживанию партийной печати он уделял пристальное внимание, памятуя, очевидно, о словах Ленина, что газета является не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным организатором. Эта сторона его деятельности отражена в соответствующих материалах полиции, что позволяет сделать вполне объективные выводы о его вкладе в дело постановки партийной печати.

Так, в секретном донесении Тифлисскому губернскому жандармскому управлению начальник бакинской охранки ротмистр Мартынов доносил 19 октября 1909. г., что:

«…Коба» выехал в Тифлис для присутствования на конференции, на которой он явится уполномоченным от Бакинской организации. Предстоит решение вопроса о постановке в Баку общей с Тифлисской техники и издании общего органа под наименованием «Кавказский пролетарий». Ввиду того, что орган этот желают издавать на трёх языках (русском, армянском, татарском), требуется увеличение средств на технику, для соответственного её оборудования на больший размер газеты, пополнение шрифта армянским и татарским; недостаток средств в Бакинской организации… и другие, связанные с изданием газеты вопросы, составят предмет занятий конференции, после которой «Коба» должен вернуться в Баку и немедленно приступить к постановке техники. О выезде его из Тифлиса прошу телеграфировать, указав № поезда»[367].

Его активное участие в качестве автора на страницах этих газет также служит убедительным подтверждением того, что постановке партийной печати Коба уделял большое внимание. Таким образом, если утверждения официальной сталинской историографии, что он был и организатором, и редактором указанных изданий еще можно поставить под сомнение, то активное участие в этом было бесспорным.

Заслуживает внимания еще одно обстоятельство, связанное с бакинским периодом революционной деятельности Кобы. Некоторые биографы Сталина утверждают, что в Баку он не играл сколько-нибудь значительной роли. Так, Смит пишет, что он «был второстепенной фигурой среди видных членов социал-демократической организации Баку, включавших таких деятелей, как Шаумян, Джапаридзе и Енукидзе.»[368]. Действительно, в это время там вели партийную работу многие довольно видные большевики, в их числе Шаумян, Джапаридзе, Спандарьян, Орджоникидзе, Азизбеков, Ворошилов, Фиолетов и другие. Солидные силы были и на стороне меньшевиков, поскольку именно в Баку развертывалась важная фаза борьбы за влияние на рабочие массы.

Сейчас затруднительно высказать вполне взвешенную оценку реальной роли Кобы в руководстве бакинской организацией большевиков. Но что он входил в состав Бакинского комитета, был одним из видных, а не второстепенных его деятелей, это бесспорно. Следует заметить также, что взаимоотношения среди членов соответствующих партийных комитетов, как и вообще между подпольщиками-большевиками, в тот период не определялись какими-либо строго иерархическими критериями. Они исходили из того, что делают общее дело, и вопросы подчинения или главенства не имели определяющего, доминирующего значения. Понятия партийной иерархии, сложившиеся после утверждения большевиков у власти, ни в коем случае неправомерно переносить на времена подпольной деятельности. Тогда была совершенно иная обстановка, соответственно, господствовали и иные нормы взаимных отношений.

В свете этого мне представляются надуманными, явно сфабрикованными измышления по поводу того, что в среде большевиков, в особенности между Кобой и Шаумяном, шла ожесточенная борьба за лидерство, за влияние в организации. Б. Суварин, например, пишет, что «между обоими началась длительная борьба, достигшая такого размаха, что бакинские рабочие даже подозревали Джугашвили в том, что он доносил полиции на Шаумяна. Они хотели привлечь его к партийному суду. Его спасли арест и ссылка в Сибирь.»[369].

Останавливается на этом эпизоде подпольного периода деятельности Сталина упоминавшийся уже А.В. Островский. Критически проанализировав некоторые версии о мнимой причастности Сталина к сотрудничеству с царской полицией, появившиеся еще в 30-е годы, он категорически отметает их как явно провокационные и лишенные реальной документальной базы. По поводу эпизода, связанного с Шаумяном, он пишет следующее: «Первые попытки запустить в обращение версию о связях И.В. Сталина с царской охранкой не увенчались успехом. Она была встречена скептически даже его самыми непримиримыми политическими противниками.

Одним из немногих, кто готов был признать правдоподобность этой версии, являлся бывший лидер грузинских меньшевиков Ной Жордания. В 1936 г. на страницах издававшейся в эмиграции газеты «Брдзолис Кхма» («Эхо борьбы») он поделился воспоминаниями, в которых, не называя, правда, фамилии, привел следующее свидетельство одного из знакомых ему большевиков.

Когда из Тифлиса И.В. Сталин уехал в Баку, там у него возник конфликт с С.Г. Шаумяном. В разгаре борьбы между ними С.Г. Шаумяна арестовали. Через некоторое время знакомый Н.Н. Жордания встретил вышедшего из тюрьмы С.Г. Шаумяна и тот заявил: «Я уверен, что Сталин донес полиции, имею доказательства <…> У меня была конспиративная квартира, где я иногда ночевал. Адрес знал только Коба, больше никто. Когда меня арестовали, то прежде всего спросили о квартире <…> Кто же мог им сказать?»».

С тех пор это свидетельство получило самое широкое распространение в антисталинской литературе. Между тем его несерьезность очевидна с первого же взгляда, — заключает А.В. Островский. — Мало ли каким образом охранке удалось установить существование конспиративной квартиры С.Г. Шаумяна. Например, с помощью наружного наблюдения. Но дело не только в этом. Если бы С. Шаумян подозревал И.В. Сталина в связях с охранкой, это не могло бы не отразиться на их отношениях после освобождения С.Г. Шаумяна. Между тем, у нас нет никаких данных о том, что эти отношения имели напряженный характер. А все, что пишется на этот счет, имеет совершенно бездоказательный характер и восходит к приведенному выше свидетельству Н. Жордания.»[370]

Аргументы, приводимые в опровержение муссировавшейся грузинскими меньшевиками версии о тайных связях Кобы с полицией, на мой взгляд, выглядят вескими и убедительными. Однако опровержение одной фальшивки отнюдь не закрывает наглухо путь для других причем столь же сомнительных по своей доказательной базе.

В этом контексте представляют интерес свидетельства меньшевика Г. Уратадзе, неоднократно соприкасавшегося с Кобой по работе в революционном движении. Кстати, его книга была опубликована в 1968 году под эгидой Гуверовского института войны, революции и мира. Я не берусь давать какой-то общей оценки публикациям, вышедшим из недр этого института, что было бы в принципе неверно, поскольку он выпускал книги различного достоинства в плане объективности и достоверности. Но что можно сказать вполне определенно и без малейшей натяжки, так это то, что все или почти все публикации носили отчетливо выраженный антикоммунистический характер. Собственно, в этом и состояла главная задача данного учреждения. Г. Уратадзе пишет, что сразу же после раскола РСДРП на большевиков и меньшевиков в 1903 году Коба «сейчас же примкнул к большевикам. Но когда лидером большевиков стал Ст. Шаумян, началась склока между ними на почве первенства. Шаумян служил в Баку и жил почти легально. Там же, в Баку, работал нелегально и Сталин, тогда еще — Коба. Борьба между ними продолжалась долго. И дошло до того, что в 1909 году бакинская большевистская группа обвинила его открыто в «доносе» на Шаумяна и предала его партийному суду. Состоялся суд, но состав суда был арестован в тот же день, а Сталинаарестовали, когда он шел на суд. Находясь в тюрьме, члены суда решили закончить суд в тюрьме, но тюремные условия не очень способствовали этому. Дело затянулось. Потом Сталина сослали, и дело заглохло. Он опять бежал из ссылки, но на Кавказ не возвращался. Остался в России и оттуда наезжал временами в Грузию. Наезжал главным образом в те дни, когда на Кавказе происходила экспроприация. Он в этих экспроприациях не принимал личного участия, но экспроприированные деньги каждый раз аккуратно отвозил Ленину. Так что он был главным «финансистом» российского большевистского центра. Несмотря на это, этот центр в эти годы никогда не выдвигал его кандидатуры ни на какой высокий пост.»[371]

Приведенное «свидетельство» относится к разряду тех, которые нельзя принимать на веру. Вообще мемуарные свидетельства, исходящие от меньшевиков, практически без всякого исключения пронизаны плохо скрываемой ненавистью к Сталину, вне зависимости оттого, когда они писались. Даже одно это обстоятельство обязывает любого исследователя, обладающего хотя бы элементарным чувством объективности, подходить к ним с изрядной осторожностью и даже скептически. Слишком уж выпирают наружу явные политические мотивы, лежащие в основе их воспоминаний. Кстати, именно по этой причине некоторые западные авторы ставят под вопрос достоверность их сведений.

Вопрос о взаимоотношениях Сталина с полицией мы рассмотрим позднее в специальной главе. Здесь же хочется заметить следующее. Конечно, Коба как на ранних этапах своей революционной деятельности, так и позже, не считал себя середнячком, способным лишь исполнять поручения других. Не в его натуре это было. Однако нет никаких оснований полагать, что свои личные амбиции, стремление к лидерству он ставил во главу угла во всей своей революционной деятельности. Что именно соображения партийной карьеры являлись доминантой всего его поведения. Честолюбие, свойственное ему, несомненно, играло определенную роль в его поступках, во всей линии поведения. Но оно отступало на второй план, когда речь заходила об интересах общей борьбы, о партийных интересах. Заведомо же приписывать ему крайний карьеризм и интриганство как методы продвижения по партийной лестнице — значит сознательно рисовать заранее уже сфабрикованный образ. Опять-таки нельзя упускать из виду, что речь идет о подпольной работе, а это — совсем не та сфера, где делались политические карьеры. Так что упреки Кобы на этот счет выглядят малоубедительными, и пусть они остаются на совести тех, кто оперирует ими.

Более или менее объективные исследователи истории политической деятельности Сталина, такие, например, как А. Улам, считают версию, впервые выдвинутую меньшевиками, а потом усердно подхваченную некоторыми западными и российскими биографами Сталина, малоубедительной. Речь идет не больше, не меньше, как о том, будто С. Шаумян был арестован по доносу Кобы в полицию. А. Улам, в частности, приводит следующее утверждение Б. Суварина: «Это факт, что в партийных кругах арест Шаумяна объясняли анонимным доносом, и этот анонимный донос связывали со Сталиным.»[372]. По мнению А. Улама, даже такой тщательный в отношении отбора фактов автор, как Б. Суварин, неправомерно возводит такое утверждение до уровня «доказательства»[373].

После смерти Сталина сын С. Шаумяна, ссылаясь на некие «семейные разговоры», также усиленно доказывал, что Сталин был причастен к аресту его отца царской охранкой. Я полагаю, что подобного рода «семейные воспоминания» нельзя всерьез рассматривать в качестве достоверного аргумента, а тем более доказательства. Особенно учитывая обстановку того времени, когда всяческое поношение и разоблачение усопшего вождя стало чуть ли не нормой.

Работа Кобы в Баку в целом была достаточно успешной, насколько успешной она могла быть в условиях продолжавшегося спада революционного потока во всей стране. Если до его приезда туда позиции меньшевиков в организации были преобладающими, то к осени 1907 года соотношение сил изменилось в пользу большевиков. На прошедшей в октябре того же года общегородской конференции сторонники большевиков явно превалировали. Конференция избрала бакинский комитет, в состав которого вошел и Коба. Вскоре после конференции развертывается кампания по участию бакинских рабочих в совещании с нефтепромышленниками об условиях гарантии прав рабочих. Этот аспект деятельности Сталина в Баку нашел широкое отражение в его статьях и других материалах, помещенных в официальном издании собрания его сочинений. Поэтому я не буду на нем останавливаться детально.

Отмечу лишь один существенный момент. Именно в период пребывания в Баку Коба начал переоценивать свое отношение к легальной работе, к которой он прежде относился с некоторым скептицизмом. Подобная эволюция весьма симптоматична и позволяет сделать более широкий вывод об особенностях его политического мышления. Убедившись на собственном опыте в Баку, он понял, что в условиях спада революции легальная работа обретает несравненно больший вес и значение, чем прежде. Он не цепляется за прежние свои установки и проявляет гибкость, без наличия которой едва ли можно представить серьезного политика. Этот своеобразный поворот в политических воззрениях Кобы нашел отражение в его «Письмах с Кавказа», опубликованных не в местной, а в общепартийной печати и получивших таким образом общепартийную огласку. В них он писал: «Если наша организация сравнительно легко справилась с кризисом, если она не прерывала никогда своей деятельности и всегда так или иначе отзывалась на все вопросы дня, — то этим она во многом обязана окружающим её «легальным возможностям», до сих пор продолжающим своё существование.»[374].

«Письма с Кавказа» вполне однозначно характеризуют Кобу уже как деятеля общероссийского формата. Хотя, конечно, ознакомление с этой статьей не обнаруживает в ней каких-либо принципиально новых или самобытных политических новаций, а тем более теоретических положений. Эта статья носит достаточно актуальный для того периода борьбы характер и содержит мысли практического свойства. Она не претендует на теоретический анализ и обобщения, хотя некоторые элементы этого в ней содержатся. Я специально обращаю внимание на это, поскольку уже во время полного утверждения Сталина у власти в партии и стране имела место прямо-таки смехотворная кампания по раздуванию значимости этой его статьи (Об этом в одном из примечаний в предыдущей главе вскользь уже говорилось). Так, в связи с опубликованием ее в 1932 году в журнале «Большевик» ЦК компартии Грузии принял специальное постановление, один из пунктов которого буквально гласил: «Поручить институту марксизма-ленинизма в месячный срок пересмотреть все исторические работы под углом зрения статьи тов. Сталина «Письмо с Кавказа».

Секретарь ЦК КП (б) Грузии

Л. БЕРИЯ»[375].

Это один из наглядных примеров того, насколько «объективном», а правильнее сказать, конъюнктурном, было отношение к исследованию истории в так называемый период господства культа личности. Однако данный почти смехотворный позднейший факт нисколько не умаляет определенной ценности указанной статьи Сталина. Она сыграла свою позитивную роль и обратила внимание Ленина, которому, видимо, импонировали боевой настрой его кавказского единомышленника и трезвый практический анализ обстановки в этом важном районе России. Можно предполагать, что «Письма с Кавказа» стали одной из ступенек на пути продвижения Кобы в центральное руководство большевистской Партии.

Активная подпольная деятельность Кобы не могла не стать объектом пристального внимания со стороны полиции. С весны 1908 года полицейские репрессии в Баку приобрели больший размах, чем прежде. И Коба стал одним из тех, кто попал в руки полиции. Вот что гласят соответствующие документы царской охранки:

«1908 года Августа 4-то дня, в гор. Баку.

Я, начальник Бакинского Губернского Жандармского Управления, Генерал-Майор Козинцев, рассмотрев оконченную производством переписку по собранию сведений о выяснении степени политической благонадёжности, назвавшегося Кайосом Нижарадзе и в действительности оказавшегося Иосифом Виссарионовым Джугашвили, нашёл следующее: 25-го Марта сего года чинами Бакинской сыскной полиции был задержан неизвестный, назвавшийся жителем сел. Маглаки Кутаисской губернии и уезда Кайосом Нижарадзе, при обыске у которого найдена была переписка партийного содержания. Произведённой по сему делу перепиской в порядке охраны выяснено, что Нижарадзе крестьянин Дидилиловского сельского общества Иосиф Виссарионов Джугашвили, привлекавшийся в 1902 году при Кутаисском Губернском Жандармском Управлении по 251-й ст. и при Тифлисском по 1-й ч. 251 ст. Улож. о Наказ. Последнее дознание было разрешено административным порядком, и Джугашвили по Высочайшему повелению от 9-го июля 1903 года был выслан под гласный надзор полиции натри года в Восточную Сибирь, откуда скрылся и разыскивался циркуляром Департамента Полиции от 1-го Мая 1904 г. за № 5500. Иосиф Джугашвили с 25 Марта сего года содержится под стражей в Бакинской тюрьме; полагал бы Иосифа Виссарионова Джугашвили водворить под надзор полиции в Восточную же Сибирь сроком на три года.

Постановил: настоящую переписку препроводить на распоряжение Г. Бакинского Градоначальника.

Подлинное подписал: Генерал-Майор Козинцев. Верно:

Сборник материалов в связи с «Письмом с Кавказа» тов. Сталина. Баку. 1932. С. 30.

Правитель Канцелярии Бакинского Градоначальника (подпись). Сверял: Делопроизводитель (подпись)».[376]

Коба был заключен в Баиловскую тюрьму в Баку, где провел более восьми месяцев. Баиловская тюрьма имела репутацию одной из самых мрачных тюрем в стране. Но не в силу какого-то особого режима, господствовавшего в ней, а вследствие своей исключительной перенаселенности и скученности. «Посадочных мест» явно не хватало и камеры были переполнены заключенными. Обращает на себя внимание то, что, будучи в тюрьме, Коба продолжал публиковать статьи в бакинской партийной печати, что свидетельствовало или о весьма нестрогих условиях тюремного режима, или же об особых конспиративных способностях Кобы. А, возможно, и том и другом одновременно. О пребывании Кобы в Баиловской тюрьме сохранились довольно любопытные воспоминания, принадлежащие эсеру С. Верещаку, опубликованные в эмигрантской газете «Дни» в номерах от 22 и 24 мая 1928 г. под заголовком «Сталин в тюрьме». (Кстати, вскоре некоторые отрывки из них были перепечатаны в «Правде», что может служить дополнительным подтверждением их достоверности).

Приведем отдельные оценочные положения из этих воспоминаний, так как они дают возможность посмотреть на Кобу как бы со стороны, глазами его политического оппонента. С. Верещак писал: «Однажды в камере большевиков появился новичок… И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это — Коба»… Среди руководителей собраний и кружков выделялся как марксист и Коба. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой…»

По словам автора воспоминаний Коба «не обладал остроумием и излагал свои мысли довольно сухо. Всех, однако, удивляла подобная машине точность его памяти. Казалось, что он помнит весь «Капитал» Маркса»[377]. «Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу. На не просвещенных в политике молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался «лучшим знатоком марксизма»».

По свидетельству С. Верещака, Коба был одним из инициаторов стычек с тюремной администрацией: «Он всегда активно поддерживал зачинщиков… Это делало его и глазах тюремной публики хорошим товарищем. Когда… на первый день Пасхи, 1-я рота Сальянского полка пропускала через строй, избивая, весь политический корпус, Коба шел, не сгибая головы под ударами прикладов, с книжкой в руках»[378].

Рассказанный выше эпизод о стоическом поведении Кобы во время экзекуции в Баиловской тюрьме неизменно находится в поле внимания биографов Сталина. Некоторые из них ставят под сомнение саму возможность такого эпизода. Так, А. Улам утверждает, что подобного эпизода вообще не было, а если бы он имел место, то обязательно бы вызвал в России бурю возмущения[379].

Что можно сказать по этому поводу? Едва ли С. Верещак стал бы в столь благоприятном свете рисовать поведение Кобы в тюрьме: для этого у него не было абсолютно никаких резонов. Кстати сказать, в тех же воспоминаниях автор дает весьма нелестную характеристику Кобе, отмечая такие, якобы присущие ему черты, как отсутствие культуры, грубость, цинизм, недоверие не только к окружающим товарищам, но и к самому себе, что, мол, воспитывается условиями подпольной жизни. Отмечает он также и такие свойства, как отсутствие принципов и некоммуникабельность. Наряду с перечислением откровенно негативных свойств С. Верещак подчеркивает удивительное самообладание Кобы, его выдержку и спокойствие в любых ситуациях, его стальные нервы[380].

Что касается несостоявшейся бури возмущения по всей России, то «общественность империи» хранила гробовое молчание даже в связи с куда более жестокими акциями режима. Нельзя забывать, что это были времена разгула столыпинской реакции, когда смертные приговоры, да и расстрелы без суда, являлись не столь уж большой редкостью. Так что, видимо, эпизод, о котором поведал эсер, по всей вероятности, действительно имел место быть. Впрочем, это — всего лишь небольшой штрих к политическому портрету Сталина, присутствие или отсутствие которого не меняет его общего облика.

В ноябре 1908 года Кобу этапным порядком направляют в Вологодскую губернию под гласный надзор полиции сроком на два года, причем местом ссылки определен г. Сольвычегодск. В официальной биографии Сталина зафиксировано, что по пути к месту назначения он заболевает возвратным тифом и переводится из вятской пересыльной тюрьмы в вятскую губернскую земскую больницу. Наконец, в конце февраля 1909 года Коба прибывает в Сольвычегодск, но уже через четыре месяца бежит из ссылки, остановившись проездом на несколько дней в столице. Во второй половине июля Коба снова оказывается в Баку, находясь, естественно, на нелегальном положении. Там он продолжает свою работу, основные направления которой уже вкратце были описаны выше. В центре его внимания продолжают оставаться вопросы организации стачечной борьбы. В том же году Коба совершает несколько поездок в Тифлис, целью которых были подготовка и проведение тифлисской общегородской партийной конференции и издание большевистской газеты «Тифлисский пролетарий»

В этот период Коба не раз обращается и к ставшему весьма актуальным вопросу о необходимости созыва общепартийной конференции и особенно подчеркивает назревшую потребность перенесения практического центра руководства партийной работой из-за границы в Россию. Показателем того, что к его мнению прислушиваются в партийных верхах и уже признают в определенной мере его авторитет в качестве работника общероссийского формата стало назначение Кобы уполномоченным ЦК партии («агент ЦК»)[381].

Некоторые моменты, касающиеся дальнейшей партийной карьеры Сталина, проясняет один из старых большевиков М.И. Фрумкин (в 20-е годы в связи с внутрипартийными разногласиями он был подвергнут суровой критике лично Сталиным). После того, как в январе 1910 года в Париже на пленуме ЦК РСДРП было принято решение пополнить состав ЦК и создать его Русское бюро, встал вопрос о конкретных кандидатурах. В своих воспоминаниях М.И. Фрумкин писал: «Приблизительно в конце февраля 1910 г. приехал в Москву из-за границы с Пленума ЦК В.П. Ногин (Макар). Основная его задача была организовать часть ЦК, которая должна работать в России. В эту русскую часть по соглашению с меньшевиками должны были войти и три их представителя <…> Но эта тройка категорически отказалась вступать в грешную деловую связь с большевиками. Тогда на совещании пишущего эти строки с Ногиным было решено предложить ЦК утвердить следующий список пятерки — русской части ЦК: Ногин, Дубровинский-Иннокентий (приезд его из-за границы был решен), Р.В. Малиновский, К. Сталин и Владимир Петрович Милютин <…> Сталин был нам обоим известен как один из лучших и более активных бакинских работников. В.П. Ногин поехал в Баку договариваться с ним»[382].

Воспоминания Фрумкина были опубликованы в 1922 году, когда никаких признаков зарождающегося культа личности Сталина не существовало в природе. И автору едва ли могла прийти в голову мысль как-то «потрафить» Сталину. В этой связи довольно натянутыми выглядят аргументы Троцкого (об этом речь пойдет в следующей главе), который пытался поставить под сомнение факт привлечения Кобы к работе в качестве члена Русского бюро и агента ЦК. С точки зрения исторической достоверности представляется бесспорным тот факт, что в 1910 году Коба стал котироваться в большевистских верхах в качестве одного из ведущих партийных руководителей. Предпринятая в январе 1910 года попытка В.И. Ленина (по неизвестным пока причинам безуспешная) кооптировать Сталина в состав ЦК — убедительное тому подтверждение.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >