3. Горийское духовное училище

3. Горийское духовное училище

Как явствует из сохранившихся архивных документов, подтвержденных также и в биографической хронике, содержащейся в официальном издании сочинений Сталина, Иосиф Джугашвили был принят в Горийское духовное училище в сентябре 1888 года. В связи с тяжелым материальным положением его семьи ему определили ежемесячную стипендию в размере 3 рублей, а также разрешили его матери зарабатывать в месяц до 10 рублей, обслуживая учителей и школу[117]. Надо заметить, что в духовное училище принимали детей преимущественно из духовного сословия, а также из обеспеченных семей. Так что сам факт поступления в училище можно расценить как заметный успех матери Иосифа. Сам выбор духовного училища, вероятно, был обусловлен прежде всего глубокой религиозностью Екатерины Джугашвили, а также тем обстоятельством, что ей оказали определенное содействие в устройстве сына на учебу те люди, с которыми она соприкасалась как прачка и уборщица.

Поскольку училище было четырехклассным, а молодой Сталин закончил его лишь в 1894 году, возникает вопрос: почему для окончания четырехлетнего обучения ему потребовалось шесть лет, куда исчезли два года? Дело в том, что И. Джугашвили был принят вначале в подготовительный класс, что дает объяснение увеличению срока учебы в один год. Другой год, как справедливо считают биографы Сталина, был потерян в связи с семейными конфликтами, вызванными самим фактом учебы Иосифа.

По свидетельствам лиц, знавших семью Джугашвили, Сосо было 5 лет, когда его отец уехал в Тифлис и стал работать на обувной фабрике Адельханова. «Мать Кеке со своим маленьким сыном осталась в Гори. Между Виссарионом и Кеке возникли неприятности по вопросу о воспитании сына. Отец был того мнения, что сын должен унаследовать профессию своего отца, а мать придерживалась совершенно иного взгляда, — вспоминал С.П. Гогличидзе, один из тех, кто в годы правления Сталина поделился своими воспоминаниями о ранних годах жизни Сосо и его семьи, зафиксированными в материалах Тбилисского филиала Института Маркса, Энгельса, Ленина[118].

— Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я — сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, да и все равно будет он сапожником! — так часто говорил Виссарион своей жене.

Несмотря на то что Виссарион жил и работал в Тифлисе, а Кеке с сыном — в Гори, она постоянно беспокоилась:

— А ну, как приедет Виссарион, да увезет сына и окончательно оторвет его от учебы?»[119]

В конце концов так и случилось. Неистовому Бесо, отцу Сталина, не давала покоя мысль, что его сын ходит в училище, а не изучает ремесло. И вот в один прекрасный день в Гори приехал Виссарион и отвез его в Тифлис, где отдал на фабрику Адельханова. Маленький Сосо работал на фабрике: помогал рабочим, мотал нитки, прислуживал старшим. Через некоторое время мать в свою очередь поехала в Тифлис и увезла сына с фабрики. Некоторые из преподавателей знали о судьбе Сосо и советовали оставить его в Тифлисе. Служители экзарха Грузии предлагали ей то же самое, обещая, что Сосо будет зачислен в хор экзарха, но Кеке и слышать об этом не хотела. Она спешила увезти сына обратно в Гори…[120]

Сама мать Сталина незадолго до своей смерти в беседе с корреспондентом газеты следующим образом описала суть этого семейного конфликта: «Учился он прекрасно, но его отец, мой покойный муж Виссарион, задумал мальчика взять из школы, чтобы обучать своему сапожному ремеслу. Возражала я как могла, даже поссорилась с мужем, но не помогло: муж настоял на своем. Через некоторое время мне все же удалось его снова определить в школу»[121].

Указанные обстоятельства дают объяснение тому факту, почему Иосифу потребовалось шесть лет, чтобы закончить четырехклассное духовное училище. В период обучения в училище с молодым Сосо случилось одно несчастье, которое, впрочем, не повлияло на его судьбу трагическим образом, хотя, видимо, и оставило какой-то след в его жизни. По свидетельству упоминавшегося уже выше С.П. Гогличидзе, «как-то раз, 6-го января (в день церковного праздника «Крещения») на «иордань», возле моста через Куру, пришло множество народу. На главной улице были выстроены войска. После церемонии духовенство возвращалось по своим церквам, причем все улицы были переполнены народом. Столпился народ и в узкой улочке около Оконской церкви. Никто и не заметил, что сверху бешено мчится фаэтон с пассажиром…

Фаэтон врезался в толпу как раз в том месте, где стоял наш хор певчих. Сосо хотел было перебежать через улочку, но не успел: фаэтон налетел на него, ударил дышлом по щеке, сшиб с ног, но… по счастью, колеса переехали лишь по ногам мальчика.

Хор певчих мгновенно окружила толпа. Подняли потерявшего сознание ребенка (Сосо было тогда 10–11 лет) и доставили домой. При виде изувеченного сына мать не смогла сдержать горестного вопля..

Сосо открыл глаза и прошептал: «Не бойся, мама, я чувствую себя хорошо». Мать сразу успокоилась. Пришел доктор, промыл рану, остановил кровотечение, сделал перевязку и затем объявил:

— Внутренние органы не повреждены…

Сосо пролежал в постели две недели, а затем снова вернулся к занятиям»[122].

В детстве Сталин переболел также оспой, которая оставила свой след на всю последующую жизнь. Троцкий не преминул в связи с этим заметить, что это было «свидетельством подлинно плебейского происхождения и культурной отсталости среды»[123]. Вообще же бросается в глаза одно обстоятельство: некоторые авторы, которые пишут о Сталине, в том числе и в особенности о его детских и юношеских годах, с какой-то навязчивой настойчивостью акцентируют внимание, порой без всякой необходимости к этому, на тех или иных второстепенных моментах, которые могли бы представить его в негативном плане. Это относится и к следам оспы на его лице, и к дефектам руки, ставшим, очевидно, следствием происшествия, о котором шла речь выше. Думается, что подобный «стилистический почерк» отнюдь не добавляет ценности аргументации таких авторов, и даже наоборот, сеет семена сомнений в их объективности.

Учеба юного Сталина в Горийском духовном училище стала тем небольшим окошечком, через которое открывался в той или иной степени перед ним новый мир, мир познания себя и окружающих. Конечно, было бы сильным преувеличением полагать, что в этот шестилетний период произошло становление его личности и формирование характера. Однако именно тогда, видимо, в этот фундамент были заложены первые кирпичики, которые впоследствии уже во время учебы в Тифлисской православной духовной семинарии и определили его облик как человека и политика[124].

Подавляющее большинство имеющихся документальных данных однозначно свидетельствуют о том, что молодой Иосиф в период обучения в духовном училище неизменно проявлял большие способности к учебе и интерес к самому процессу приобретения знаний. С высоты сегодняшних критериев можно, конечно иронически относится к успехам юного грузинского парнишки, который должен был в процессе учебы овладеть также и русским языком, потому что до этого он его, несомненно, не знал, поскольку в его семье единственным языком общения был грузинский. Да и окружающая среда, по-видимому, в основном состояла не из русских.

Вначале юному Сосо приходилось нелегко, о чем свидетельствуют хранящиеся в музее в г. Гори табели его успеваемости: в первые годы преобладали тройки, есть там документы о пересдаче некоторых экзаменов[125]. Однако заложенные в нем природные способности, упорство и трудолюбие помогли ему в преодолении трудностей, он стал показывать примерные результаты в учебе и проявил себя как один из лучших учеников училища. На этот счет имеются многочисленные свидетельства. Даже если мы и сочтем такие позднейшие свидетельства не отвечающими всем критериям достоверности, поскольку они публиковались во время господства культа личности Сталина, тем не менее мы не можем отбросить их, ибо они подкрепляются документальными данными. Речь идет прежде всего об официальном свидетельстве об окончании духовного училища. Приведем его полностью:

«Воспитанник Горийского духовного училища Джугашвили Иосиф… поступил в сентябре 1889 года в первый класс училища и при отличном поведении (5) оказал успехи:

По Священной истории Ветхого Завета — (5)

По Священной истории Нового Завета — (5)

По Православному катехизису — (5)

Изъяснению богослужения с церковным уставом — (5)

русскому с церковнославянским — (5)

Языкам греческому — (4) очень хорошо

грузинскому — (5) отлично

Арифметике — (4) очень хорошо

Географии — (5)

Чистописанию — (5)

Церковному пению русскому — (5)

и грузинскому — (5)

По окончании полного курса учения в духовном училище в июне 1894 года причислен училищным правлением к первому разряду училищных воспитанников с преимуществами, присвоенными окончившим полный курс учения в духовном училище…»[126]

Приведем некоторые высказывания соучеников юного Сосо по Горийскому училищу, которые, на наш взгляд, дают определенное представление о формирующихся чертах характера и личности будущего советского лидера. Так, один из них М. Титвинидзе в 1936 году рассказывал:

«В нашем классе учились дети богатых и бедняков. Их отношение к нам постепенно обострялось еще и потому, что Сталин, считавшийся в классе первым учеником, был из нашей среды.

Сталин обладал исключительной памятью. Объяснения преподавателей он усваивал отлично и потом в точности их пересказывал.

Он никогда не отказывался от своих слов, будучи всегда уверен в их правильности. Прекрасно отвечал он, когда его вызывали к доске.

…Преподаватель Илуридзе упорно придирался к Иосифу и всегда на уроке старался «срезать» его, как вожака нашей группы. Он называл нас «детьми нищих и несчастных».

Однажды Илуридзе вызвал Иосифа и спросил:

— Сколько верст от Петербурга до Петергофа?

Сосо ответил правильно. Но преподаватель не согласился с ним. Сосо же настаивал на своем и не уступал.

Упорство его, нежелание отказаться от своих слов, страшно возмутили Илуридзе. Он стал угрожать и требовать извинений, но Иосиф обладал крепким, непримиримым характером и упорством. Он снова несколько раз повторил то же самое, заявляя, что он прав. К нему присоединились некоторые из учеников, и это еще более разозлило преподавателя. Он стал кричать и ругаться. Сталин стоял неподвижно, глаза его так и расширились от гнева…

Он так и не уступил».[127]

Нам, конечно, трудно судить, насколько глубоким и серьезным было воздействие на юного Джугашвили обстановки, которая царила в духовном училище, какое в целом влияние она оказала на его формирование как личности. Но, видимо, априори можно утверждать, что именно в такие годы, когда человек начинает открывать для себя большой мир, когда он начинает сталкиваться с проблемами, раскрывающими этот мир, он особенно восприимчив, именно в такие годы в его характере и в его мировосприятии закладываются основы человеческой личности. В дальнейшем они укрепляются, совершенствуются и проходят путь эволюционного развития, но, так сказать, исходные параметры остаются в качестве своеобразного остова, стержня человеческой личности. По этой причине представляется необходимым сделать на годах учебы в Горийском духовном училище особый акцент.

С точки зрения возможностей интеллектуального развития духовное училище едва ли давало какие-то значительные возможности. Судя по всему, оно было одним из типичных церковных учебных заведений низшего типа, обучение в котором осуществлялось в привычных рамках тогдашней системы. По отзывам учившихся в нем выпускников, преподавательский состав был достаточно квалифицированным. Так, по словам одного из них Гогличидзе, в нем «учительствовали многие известные преподаватели, литераторы и общественные деятели». В целом обстановка в училище была довольно демократичной. Педагоги являлись людьми, хорошо подготовленными к работе. Смотритель училища был кандидатом богословия, эту ученую степень имел не только он. Трое учителей окончили Киевскую духовную академию. У нее была репутация высококлассного учебного заведения. Преподавали в Горийском училище и студенты-академики[128].

Легко предположить, что среди новых проблем, с которыми не мог не столкнуться юный ученик духовного училища, были такие, как русский язык и его собственное положение среди учащихся. Русского языка он не знал и предстояло одновременно с его изучением проходить и другие предметы. Видимо, для этого и существовали подготовительные классы, с которых и начал Сосо. В период его учебы в Гори в 1890 году в Грузии были ужесточены меры по так называемой руссификации. Стало обязательным преподавание предметов на русском языке, который для многих учеников не только Горийского училища, но и вообще для грузинских школьников был фактически иностранным языком. Не удивительно, что в обстановке растущих социальных трений мероприятия по руссификации вызвали довольно широкое недовольство прежде всего в кругах патриотически настроенной интеллигенции. Не обошли эти настроения и учебные заведения, в том числе и Горийское духовное училище. В той или иной форме протесты находили свое выражение, и одним из участников таких протестов не мог не быть и юный Сосо. На этот счет имеются некоторые свидетельства, однако, на мой взгляд, было бы наивным преувеличивать как масштабы, так и характер подобного рода актов недовольства. В целом процесс адаптации к новым условиям, в том числе и изучение русского языка, не только для Сосо, но и для других, конечно, составлял необходимый элемент приобщения к знаниям.

Вторым новым моментом в его жизни, бесспорно, стало вольное или невольное осознание того, какое место он занимает в сословной иерархии тогдашнего общества. Речь, разумеется, идет не о том, что он начал серьезно сознавать свое неравное, по сравнению с другими, положение в училище, где он являлся своего рода белой вороной в виду своего низкого происхождения и беспросветной бедности родителей. Его одноклассники, как правило, были из состоятельных семей. В раннем детстве такого рода «открытия» воспринимаются особенно болезненно и переживаются глубоко. Мы не располагаем какими-либо свидетельствами на этот счет, но бесспорно одно — юный Сосо, конечно, испытывал на себе соответствующее отношение со стороны других, и это не могло не влиять на него. Иными словами, можно сказать, что это были первые ступени того процесса, который, выражаясь современным языком, можно определить как процесс своей классовой, общественной самоидентификации.

На это обстоятельство с полным на то основанием указал и Л. Троцкий в своей биографии Сталина: «Не менее грубо давала себя знать социальная градация и в школе, где дети священников, мелких дворян и чиновников не раз обнаруживали перед Иосифом, что он им не чета. Как видно из рассказа Гогохия, сын сапожника рано и остро почувствовал унизительность социального неравенства: «Он не любил ходить к людям, живущим зажиточно. Несмотря на то, что я бывал у него по нескольку раз в день, он подымался ко мне очень редко, потому что дядя мой жил, по тем временам богато» Таковы первые источники пока еще инстинктивного социального протеста, который в атмосфере политического брожения страны должен был позже превратить семинариста в революционера», — заключает Троцкий[129].

Если следовать заранее заданной схеме, то легко можно вывести дальнейшее вступление Сталина на революционный путь, то, что он стал профессиональным революционером именно из простого факта его низкого происхождения, из того, что он чуть ли не с пеленок осознал себя борцом против несправедливости и социального неравенства. Такой подход несостоятелен по своему существу, ибо он в сущности объясняет лишь вещи, лежащие на поверхности, страдает примитивизмом. Социальное происхождение не предопределяет пути и перепутья великих исторических личностей. Эта истина настолько банальна, что нет нужды ее как-то аргументировать, тем более что я уже ранее касался этого вопроса.

И в приложении к Сталину она так же справедлива, как и во многих других случаях. Хотя бесспорно, что его происхождение во многом повлияло на весь дальнейший ход его жизни. Горийский период его юности, видимо, во многом схож с жизнью таких же как и он грузинских ребят. Очевидно, основываясь на рассказах своего отца, С. Аллилуева пишет, что он «был обыкновенным деревенским мальчишкой, дрался, пакостил: однажды бросил кирпич сверху через дымоход в очаг, напугал и обжег людей. В школе больше всего любил арифметику, потом математику. Немного рисовал. Греческий помнил и в старости. Должно быть амбиция, стремление достигнуть чего-то, стать хоть в чем-нибудь выше других, досталась сыну от матери. Может быть, именно поэтому он и был в числе сильных учеников в церковной горийской школе. В Тифлисской семинарии он уже не был в числе лучших и бросил ее, не окончив. Церковное образование было единственным систематическим образованием, полученным моим отцом.

Я убеждена, что церковная школа, где он провел в общем более десяти лет имела огромное значение для характера отца на всю его жизнь, усилив и укрепив врожденные качества»[130].

Я привел данное высказывание дочери Сталина для того, чтобы подчеркнуть одну существенную мысль: какое влияние на формирование его характера и личности вообще оказали годы учебы в Горийском духовном училище. Вообще говоря, значение данного, сугубо начального этапа в жизни молодого Иосифа определить можно лишь умозрительно, по аналогии с тем, какое вообще воздействие на становление личности имеют начальные периоды его формирования как человека. Думается, что здесь не следует чрезмерно преувеличивать, равно как и недооценивать глубину и степень воздействия первых лет приобщения к знаниям. Эти годы несомненно накладывают свою печать на дальнейшую эволюцию личности любого человека. Но, разумеется, они не предопределяют направление и характер самого дальнейшего развития, так сказать, будущие контуры личности в целом. В этом контексте мне представляется, что по существу большинство биографов Сталина впадают в крайность, непомерно преувеличивая значение отдельных эпизодов его ранней юности, делая на их основе далеко идущие выводы о его характере и патологических наклонностях. Процесс формирования личности — непрерывный процесс, и даже в зрелые годы он продолжается, никогда в сущности не останавливаясь.

Однако скудность информации о юности Сталина, а главное — определенная изначальная заданность в его оценке — как бы предопределяют соответствующие подходы биографов, превращают их в заложников заранее сформулированных выводов. Я считаю такой стиль и метод неправильными, не позволяющими объективно изложить и интерпретировать даже те скупые факты, на которые в той или иной степени можно положиться как на достоверные.

Поэтому с учетом данной поправки необходимо подходить к оценке известных нам фактов из истории его юности. По общим отзывам его соучеников, он отличался большим старанием в учебе, проявлял живой интерес к чтению и с самым непосредственным сопереживанием воспринимал прочитанное. На это счет имеется немало свидетельств, в частности, широко комментируется его интерес к произведениям грузинской литературы. Он читает поэмы и рассказы И. Чавчавадзе, А. Церетели, Р. Эристави. Самое сильное впечатление на него произвел роман «Отцеубийца» А. Казбеги. Главный герой романа по имени Коба — смелый, сильный духом, немногословный борец с несправедливостью — стал впоследствии партийным псевдонимом Сталина. По словам упоминавшегося выше И. Иремашвили, «идеалом и предметом мечтаний Сосо являлся Коба… Коба стал для Сосо богом, смыслом его жизни. Он хотел бы стать вторым Кобой, борцом и героем, знаменитым, как этот последний. В нем Коба должен был воскреснуть. С этого момента Сосо начал именовать себя Кобой и настаивать на том, чтобы мы именовали его только так. Лицо Сосо сияло от гордости и радости, когда мы звали его Кобой»[131].

Главным и основным его занятием в свободное от уроков время было чтение книг. В училище имелась неплохая библиотека, но подбор книг вскоре перестал удовлетворять Сосо. Он жаловался товарищам, что не может найти хороших, интересных книг. Ученик старшего класса Ладо (Владимир) Кецховели рассказал ему о частной библиотеке Арсена Каланадзе.

Каландадзе имел в Гори типографию, книжный магазин и библиотеку, в доме у него собиралась местная интеллигенция. Пристрастившийся к чтению Сосо Джугашвили к концу своего пребывания в училище перечитал почти все книги, имевшиеся у Каланадзе[132].

По мере того как молодой Сосо овладевал русским языком, у него появлялся интерес и к русской литературе, к которой он постепенно приобщался. Как свидетельствуют источники, уже в эти годы Сосо познакомился с такими классиками русской литературы, как Пушкин, Лермонтов, Некрасов и др. «Мы восторженно любили Пушкина и Лермонтова, — вспоминал один из соклассников Сталина. — С особым удовольствием читали произведения, посвященные Кавказу: «Мцыри» Лермонтова, «Кавказский пленник», «Обвал», «Кавказ» Пушкина…»[133] Несомненно, что Сосо любил стихи. И сам начал их сочинять, когда еще учился в Горийском училище. По словам его однокашника Г. Елисабедашвили, он «писал экспромтом и товарищам часто отвечал стихами». Писали стихи и его приятели, они друг друга поощряли к своего рода соревнованию[134].

Зачитывался Сосо и приключенческими романами М. Рида, Ж. Верна и Ф. Купера, о чем сам рассказывал позднее советскому авиаконструктору А. Яковлеву. Впрочем, увлечение произведениями этих писателей было в то время повсеместным[135].

По свидетельствам его соучеников по училищу, Сосо научился отлично рисовать, хотя в те годы в училище рисованию не обучали. Принимал он активное участие и в общественных начинаниях молодежи — концертах, любительских спектаклях и т. п.[136]

Более подробно с начальным процессом формирования, так сказать, истоков эстетических вкусов и пристрастий молодого Сталина знакомит книга Е. Громова, из которой взяты некоторые из приведенных выше свидетельств. При всей своей заданности, она отличается среди книг, посвященных Сталину и его отношению к литературе и искусству, относительной объективностью и стремлением раскрыть действительную картину формирования художественных вкусов и пристрастий Сталина.

В целом, как бы подводя итог горийскому периоду в жизни Сталина, можно с достаточной уверенностью утверждать следующее. Именно тогда он сделал первые шаги на долгом и трудном пути познания жизни, впервые соприкоснулся с ее реальными проблемами, столкнулся с живыми фактами социального неравенства, на собственном опыте ощутил то, с чем сопряжено его положение на низших ступенях тогдашней иерархической лестницы. Думается, что впечатления и ощущения, которые он вынес из всего этого, в немалой степени повлияли на его мировосприятие, каким бы наивно-детским оно ни было в его годы. Это было, условно говоря, первое знакомство с реальностями классового мира, который впоследствии он вознамерился переделать.

Другим непосредственным результатом, очевидно, стало то, что он начал понимать и осознавать значение знаний в жизни человека, необходимость овладения этими знаниями, поскольку они расширяли жизненные горизонты, открывали новые перспективы. Именно в этот период он соприкоснулся с таким поистине бесценным духовным сокровищем, которое представляла из себя русская литература. Зародившаяся в его сознании любовь к русской литературе стала одним из важнейших источников его дальнейшего духовного развития. Кстати сказать, любовь к русской литературе он сохранил на всю жизнь.

В известном смысле горийский период в жизни молодого Иосифа стал той первой ступенькой, которая в дальнейшем привела его в лагерь бунтовщиков, а затем и сознательных ниспровергателей существовавшего общественного строя — в лагерь революционеров.

В этом контексте несомненный интерес представляет, как мне кажется, и вопрос об отношении юного Сталина к религии. Ведь по своему существу религиозная идеология в царской России, не говоря уже о церкви, были призваны не расшатывать устои государственной власти, а, наоборот, способствовать всемерному укреплению этой власти, прививать верующим чувство незыблемости сложившихся на протяжении веков порядков. Православие играло роль государственной идеологии и являлось одним из главных элементов, цементирующих целостность Российской империи.

Конечно, в сознании молодого бунтовщика, в которого со временем превратился Сосо, роль религии и церкви не могли восприниматься в такой обнаженной социальнонравственной ипостаси. Более того, к уяснению великой потенциальной роли религии в общественной жизни он пришел уже в период своей зрелости как государственного деятеля, облеченного колоссальной ответственностью. Именно этот аспект мировоззренческих представлений Сталина будет затронут в дальнейшем, когда мы будем касаться его государственной деятельности. Здесь же хотелось высказать некоторые соображения, касающиеся религиозности молодого Сталина в самом обыденном смысле. Проще говоря, речь идет о том, отразилось ли религиозное воспитание и образование на выборе его жизненного пути как революционера.

Прежде всего необходимо оттенить одну простую мысль: религия сама по себе никогда не была в силу своей природы враждебна идее революции как выражению практических шагов по ликвидации несправедливости в жизни. Более того, религиозная среда часто давала миру великих революционеров-бунтарей. Дала она немало и мыслителей, оказавших большое влияние на формирование всякого рода революционных воззрений. В этом смысле нельзя искусственно возводить какую-то глухую стену между бунтарским духом, идеями установления справедливого общественного строя и религиозными взглядами и воспитанием. Поэтому мне кажется, что в своей основе религиозное воспитание, которое молодой Сосо получал в духовном училище и в семинарии, не играло роль серьезного препятствия на пути становления его как революционной личности. В некотором смысле даже наоборот: идеи добра и справедливости, заложенные в основу многих христианских, да и иных религиозных вероучений, диктовали необходимость критической оценки а «скорее переоценки» реальностей, с которыми сталкивались верующие.

В период, когда Сталин был у власти, довольно настойчиво внедрялась точка зрения, согласно которой юный Сталин чуть ли не с первых лет обучения в Горийском духовном училище проявлял явно непочтительное отношение к религии и к вере в бога вообще. Приведем в качестве образчика воспоминание одного из сотоварищей Иосифа по училищу:

«Если память мне не изменяет, беседа, о которой я хочу рассказать, имела место, когда Иосифу и мне было по 13 лет.

Во время летних каникул, возвратившись в Гори из родного села Бершусти, я навестил Иосифа, и мы вышли гулять на улицу. Прошли мост через Куру, перешли за полотно железной дороги и расположились на зеленой лужайке.

Молодые, еще не искушенные в жизни, мы любили беседовать на отвлеченные темы. Я заговорил о боге. Иосиф слушал меня и после минутного молчания ответил:

— Знаешь, нас обманывают, бога не существует.

Эти слова удивили меня. Ни от кого еще не слышал таких слов.

— Сосо, что ты говоришь?!

— Я дам тебе прочесть книгу, из которой ты увидишь, что мир и вся жизнь устроены по-иному, и разговоры о боге — пустая болтовня, — сказал Иосиф.

— Какая это книга? — заинтересовался я.

— Дарвин. Обязательно прочти, — наставительно ответил Иосиф».[137]

Из подобного рода свидетельств можно заключить, что юный Сталин был чуть ли не убежденным атеистом. Однако такая картина кажется мне не соответствующей подлинной реальности. Из многих воспоминаний товарищей юного Сосо вырисовывается иная картина. Тот же самый Г. Глурджидзе, свидетельство которого приведено выше, в 1939 году говорил, что Сосо был «очень верующим», «всегда присутствовал на богослужениях» и был заводилой церковного хора, что «он не только сам соблюдал религиозные обряды, но и напоминал нам об их значении»[138].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >