I

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

I

Цель сэра Джона Лауренса. — Пиэтисты и политики. — Радость вице-короля. — Эдуард Кемпуэлл назначен капитаном. — Мрачное беспокойство. — В путь!

Вечером этого памятного дня сэр Джон Лауренс удалился в свою спальню с такою радостью и довольством, каких он давно не испытывал. Смерть Ватсона, который был всегда предан ему, правда, сильно омрачила его настроение, но событие это вознаграждалось другими настолько счастливыми обстоятельствами, что он забыл о нем. Эгоист, как все люди, пользующиеся властью, он видел только, что его вице-королевство, сильно пошатнувшееся вследствие его неспособности умиротворить Индию, снова должно было укрепиться: уничтожение общества «Духов Вод» почти уже осуществлено; близится и поимка Нана-Сагиба, которого Кишная обещал доставить через пять дней.

Лауренс был тем более доволен, что совсем не знал о присутствии Сердара в Индии и думал поэтому, что весь заговор — ни более, ни менее, как предлог, выдуманный Кишнаей и его приверженцами для привлечения Нана-Сагиба в Беджапуре. Он не боялся больше и за свою жизнь, потому что не было головы, которой повиновался кинжал правосудия.

— Бедный Ватсон! — говорил он себе. — Он поплатился жизнью из-за борьбы, которую я предпринял. Но это последняя жертва ужасной шайки, с которой до сего дня не в силах были бороться никакие власти, управлявшие Индией… Какая слава выпадает на мою долю! Ведь я успел там, где деспот Ауренг-Цеб и железные губернаторы, как Клайвс и Гастингс вынуждены были капитулировать из боязни, чтобы кинжал общества «Духов Вод» не коснулся их самих. Смерть Ватсона будет иметь важные последствия. Не случись этого, я, быть может, из опасения неудачной поимки Нана-Сагиба, не решился бы так скоро привести в исполнение свой декрет об уничтожении общества. А кто знает, не вздумал бы в этот промежуток времени фанатик браматма погубить и меня!.. Теперь этот бесноватый заперт со всей своей бандой в подземельи замка. Напрасно только Кишная велел заделать отверстие; посоветуйся он со мной, я не согласился бы на это… Впрочем, это, пожалуй, лучший способ навсегда отделаться от опасного общества! Они исчезнут бесшумно — и никто не узнает, куда они делись…

Этот властитель так же смешивал интересы государства с интересами своего мелочного и эгоистичного честолюбия, как и все его собратья. Двенадцать человек обречены были им на голодную смерть и могли дойти до того, что начали бы пожирать друг друга, — а сэр Джон умывал себе руки…

Управляя одной из самых обширных в мире стран, человек этот думал только о собственном интересе. Раз двадцать уже подвергал он вверенную ему страну самым ужасным бедствиям, не желая прекратить ни на минуту своей политики борьбы с предрассудками, верованиями, нравами восточного народа, которым в сущности легче было управлять, чем кем-либо в мире. Восемь веков подряд выносил этот народ иго монголов, которые грабили его, требуя лишь уважения к его религии, нравам, традициям, семейным устоям; ему было безразлично, кому он платит налог, — только бы он мог поклоняться своим богам и жить спокойно в деревне, обрабатывая рисовое поле своих предков.

Назначенный вице-королем, сэр Лауренс, уезжая, обещал обратить всю Индию в лоно англиканской Церкви. Несмотря на то, что по прошествии некоторого времени он убедился в невозможности всякой попытки в таком роде, он для поддержания престижа власти продолжал ту же политику, которая, вызвав восстание сипаев, едва не лишила Англию ее лучших колониальных владений; эта политика поддерживала Индию в состоянии постоянного заговора, который мог кончиться вторым восстанием, еще более грозным, чем первое.

Вице-король часто получал сведения о том, что все кругом в заговоре. Собственные слуги его были на стороне заговора и почти открыто изменяли ему; все секреты его, все решения его совета становились известными еще до того, как были опубликованы; Нана-Сагиб ускользал от всех его преследований благодаря упорному и единодушному молчанию индусского народа; даже большинство английских чиновников было на стороне индусов, ибо не желали пасть под ударами кинжала… Сэр Лауренс ничего не хотел понимать и не переставал вступать в сделку с людьми самого низкого происхождения; он составил из них особую туземную полицию, издавая самые нелепые декреты против религиозных обычаев, стараясь насильно ввести Библию вместо Вед.

Монголы после нескольких слабых попыток борьбы кончили тем, что примирились с браматмой, как это сделали во Франции с великим магистром массонов, — с тою только разницею, что последний сохранил меньше власти за собой, чем браматма. Но Франция — не Индия, где обычаи укореняются тем более, чем они древнее.

Даже сами английские губернаторы скоро пришли к тому убеждению, что тайная власть «Духов Вод», — власть, которая никогда не мешалась в гражданские и политические дела, преследовала только постыдное взяточничество и была, так сказать, властью моральной; она даже помогала администрации, обуздывая, сдерживая лихоимцев. Они окружали поэтому браматму самым высоким уважением, предоставляя ему в полное распоряжение его древнюю резиденцию Беджапура, который сделался оплотом древних традиций Индии.

Политика такого рода была хорошая политика и Англия почти сто лет мирно и спокойно владела Индией. Но в Великобритании существовала партий пиэтистов, или святых, как их иронически называли в Лондоне, — с убеждениями которых не мирились такие послабления; с самого начала проповедовала она обращение Индии и обвиняло правительство, что оно не исполняло своего назначения в мире. Так же хорошо организованная, как иезуиты, но более могущественная, эта партия настояла на том, употребила все силы свои, чтобы вице-королем Индии назначили одну из ее креатур, — человека низкого происхождения, который добился высокого положения в Индии благодаря необыкновенной ловкости, неутомимому терпению, а главное — своему присоединению к могущественной партии святых. Таков и был Джон Лауренс.

Превратившись в «сэра» Джона Лауренса, он предоставил Индию во власть миссионеров, которые буквально наводнили ее. А скоро можно было видеть, как частью по убеждению, а частью из желания возвыситься, все чиновники гражданской службы, офицеры армии и даже генералы ходили не иначе, как с библией в руках; всеми в стране, с одного конца ее и до другого, овладела мания обращения; все проповедовали и раздавали целые груды библий на перекрестках дорог, на площадях деревень и городов, во дворах казарм…

Прошло два года такой ревностной проповеди — и ни один индус не обратился, ибо обратиться значило отказаться от семьи, потерять социальное положение среди своих, другими словами опуститься до уровня парии.

Надо отдать справедливость обществу «Духов Вод»: первые предупреждения исходили от него; браматма, бывший тогда верховным вождем, отправлял к вице-королю посла за послом, умоляя его положить конец этой мании обращения, если он не хочет вызвать самых страшных бедствий. Ничто не помогало. Вот тогда-то восстали двести пятьдесят тысяч мусульман, служащих в армии. А так как туземные войска Индии состояли почти исключительно из людей этой религии, то правительство осталось только со своими европейскими солдатами, которых было всего семь-восемь тысяч человек. Все индусы браминской религии, то есть весь Декан, ждали первых результатов борьбы, чтобы присоединиться к восставшим. Но Гавелок задушил восстание, а сэр Джон Лауренс, чтобы терроризовать страну, буквально утопил Бенгалию в крови.

Тогда-то француз, известный под именем Сердара, присоединился к Нана-Сагибу, затем спас его после взятия Дели и скрыл его от англичан. Мы не вернемся больше к этим событиям; мы не можем открыть настоящие имена участников описываемых здесь событий, ибо некоторые из этих лиц еще живы и могут пострадать от мести англичан.

Француз этот, оставшийся верным Нане, живет еще до сих пор с принцем в маленьком уголке земного шара, неизвестном его врагам. Только после смерти их напишем мы историю последних дней жизни Нана-Сагиба и его верного защитника*.

></emphasis> * Эти строки написаны в 1889 г.; Л.Жаколио умер в 1894 году.

Первое восстание, вместо того, чтобы послужить уроком сэру Лауренсу, еще сильнее рассердило его, и он затеял борьбу с Деканом, который в восстании не участвовал. Все это должно было привести к тем же результатам, как и в Бенгалии. Не ограничиваясь разосланными им декретами, стеснявшими индусов в исполнении их религиозных обрядов, Лауренс сам явился к Беджапур,

— этот таинственный оплот всех древних традиций.

В этот вечер, несмотря на предупреждения, получаемые им со всех сторон, сэр Джон Лауренс был счастлив. Он верил в упрочение своего положения, и надеялся, что его могущественные покровители добьются продления его полномочий еще, по крайней мере, на целое пятилетие.

Некоторое время сидел он, предаваясь всевозможным размышлениям по поводу событий, которые только что разыгрались, а затем впал мало-помалу в то дремотное состояние, когда дух освобождается от власти материальной обстановки и улетает куда-то на волшебных крыльях воображения… В таком полусонном состоянии, находясь еще под впечатлением трагического конца своего друга, вице-король увидел вдруг словно призрак Ватсона, который протягивает к нему руки, желая прижать его к своей груди… Волнение лорда было так сильно, что он не мог удержать крика испуга и, откинувшись назад, конвульсивно замахал руками, как бы желая оттолкнуть от себя ужасное видение… Когда он, наконец, убедился, что это был лишь плод расстроенного воображения, то пришел в себя.

— Какое счастье, что это был сон! — сказал он со вздохом облегчения.

Вид громадных развалин, выглядывающих ночью из-за темной растительности, которая окружала дворец Омра, невольно возбуждал в нем какое-то жуткое чувство. Чтобы отделаться от него, он закрыл окно и позвал дежурного слугу.

Камердинер появился со своими помощниками, чтобы приготовить комнату и постель. В то же время вошел и Эдуард Кемпуэлл, за получением приказаний на ночь. Он был, по-видимому, чем-то удручен и делал неимоверные усилия, чтобы не выказать этого.

— Не удвоить ли часовых, ваша светлость? — спросил он, когда слуги вышли по знаку своего господина.

— Всякая предосторожность хороша, Эдуард, — отвечал, улыбаясь, сэр Джон, но не замечая тревожного состояния своего адъютанта. — Возьмите стул, Эдуард, я имею сообщить вам хорошую новость.

— Я к услугам вашей светлости, — отвечал молодой офицер, кланяясь.

— Оставим на минуту дела службы, Кемпуэлл. — сказал вице-король, — хотя то, что я хочу сообщить вам, косвенно относится к ней… Я уже выражал вам свое удовольствие по поводу аккуратного исполнения вами своих обязанностей и давно ищу случая вознаградить вас, не оскорбляя самолюбия ваших товарищей, которые старше вас чином.

— Назначив меня в штаб вашего превосходительства, вы исполнили все мои желания; в данную минуту я ничего большего не смею желать.

— Скромность — похвальное чувство, молодой друг, но будущее человека всегда почти зависит от первого шага, который дает ему возможность выдвинуться из ряда раньше других; такой шаг не пропадает даром… Я, например, приписываю свое назначение вице-королем Индии не тем заслугам, которые я оказал своей стране, когда занимал разные служебные посты, — а тому, что в начале своей карьеры мне посчастливилось оказать большую услугу губернатору Мадраса, — и спас его утопающего сына. За это я был назначен ассистентом в Каддулуре на десять лет ранее того, когда назначают обыкновенно на такой высокий пост… Ни один из моих конкурентов не мог потом догнать меня. Благоприятные обстоятельства подняли меня, и с того дня уже можно было предвидеть, что я буду управлять одним из четырех президентств Бомбея, Мадраса, Агры или Лагоры, — чего редко кто достигает из гражданских чиновников. Я хочу оказать вам ту же услугу, возвысив вас на много лет раньше обыкновенного до чина капитана. Вы будете продолжать ваши обязанности поручика, но по власти, данной мне королевой, я назначаю вас капитаном свиты в 4-м шотландском полку, где вы уже числитесь.

— Я — капитан? — пробормотал молодой человек, который не мог верить своим ушам. — Но ведь надо прослужить пять лет поручиком, а я служу всего год.

— Вы забываете, — прервал его сэр Джон Лауренс, — что этот параграф воинского устава отменяется в экстренных случаях… А ловкость, с которою вы арестовали вождей ужасного общества, столько веков заставлявшего мириться с ним все правительства, дает право на отличие. Вот и патент на чин.

— Ах, ваша светлость! — воскликнул молодой офицер, тронутый этим до слез. — Если представится когда-нибудь случай отдать свою жизнь за вас… — Он бросился к сэру Джону и покрыл его руки поцелуями.

— Я видел вашего отца в деле, Эдуард, и знаю, что вы принадлежите к семье, на которую можно рассчитывать.

Несмотря на свое счастье, Эдуард Кемпуэлл был видимо чем-то встревожен; но всякий, кто не знал причин этой тревоги, мог, как и вице-король, принять это за волнение по случаю повышения.

— На патенте не достает только, — сказал сэр Джон, — печати королевы; я сейчас приложу ее.

Когда он встал, чтобы взять из золотого ящика печать королевы, молодой человек сжал руки и пробормотал:

— Что делать, Боже мой! Что делать? Если я буду молчать, то совершу двойную измену против своей страны и своего благодетеля… А если скажу…

Вдруг он ударил себя по лбу:

— Да, — сказал он, — само Небо внушает мне эту мысль… Только мать моя может помешать непоправимому несчастью…

— Вот и сделано, — сказал вице-король, кладя печать обратно на место.

— Желаю, мой милый Эдуард, чтобы открывшаяся вакансия дала вам возможность скоро занять ваше место.

— Ваша светлость, — отвечал Эдуард, принявший решение, — если я бы не боялся злоупотребить вашей добротой…

— Вы имеете ко мне просьбу? Говорите, не бойтесь, мой милый капитан, я заранее согласен на нее.

— У нас теперь военное положение, и я не смею…

— Я читаю ваши мысли, — прервал его сэр Джон Лауренс, — вы желаете получить отпуск на неделю, чтобы лично передать новость полковнику и леди Кемпуэлл.

— Неделю! — воскликнул Эдуард, невольно вздрагивая. — О, нет! Это слишком много, достаточно половины.

— Ваша рука дрожит, Кемпуэлл, здоровы вы?

— Это ничего… избыток счастья… удивление… нервный приступ, которого я не могу преодолеть…

— Полно, успокойтесь, дитя мое, — ласково сказал ему вице-король. — Поезжайте в Бомбей к вашим милым родителям, я не назначаю вам срока вашего отпуска, вы возвратитесь, когда пожелаете. Мы теперь в периоде спокойствия, и я надеюсь, что мне долго не придется прибегать к вашей помощи, а когда вы вернетесь, срок вашего пребывания в Декане будет близиться к концу.

— Прошу вас, ваша светлость, не убаюкивайте себя видом обманчивого спокойствия… С таким фанатичным народом нельзя быть никогда уверенным в завтрашнем дне.

— Поезжайте, мой молодой друг, и без всяких задних мыслей пользуйтесь отпуском, который я разрешил вам, вы не знакомы с положением дел так хорошо, как я, — иначе перестали бы тревожиться. Можно сказать, что общество «Духов Вод» всегда было душой и головой всех заговоров, всех восстаний… Оно исчезло, — и теперь ни один индус не тронется с места. Сам Нана-Сагиб, предоставленный лишь собственным силам, утратит свое влияние на юге Индии, где ненавидят мусульман, а дней через пять он будет у меня в руках.

«Боже мой! Я не могу убедить его, — подумал молодой человек, — остается только одно средство: ехать в Бомбей.»

— Берегите себя, ваше превосходительство, — продолжал он громко. — Я дрожу при мысли, что драгоценные дни ваши зависят от кинжала какого-нибудь презренного факира.

— Благодаря вам, Эдуард, те, которые вооружали руку этих фанатиков, не в состоянии больше вредить нам…

— Вы в этом уверены, ваша светлость?

Странная улыбка пробежала по лицу вице-короля.

— Колодец Молчания, — отвечал он, — никогда не отдавал своих жертв… И потом, верьте мне, они не посмеют так высоко занести свой кинжал.

— Я во всяком случае прикажу удвоить часовых и поставить по одному у всех выходов, которые ведут в ваши апартаменты.

— Хорошо! Предосторожности никогда не излишни… Когда вы рассчитываете выехать?

— Дежурство мое кончается сегодня вечером, и я тотчас же двинусь в путь.

— Счастливый путь… Привет полковнику!