VII. Конд-остров Назначение и население острова. Смертность. Самоубийства. Истязания. Духоборы. Голодание

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

VII. Конд-остров

Назначение и население острова. Смертность. Самоубийства. Истязания. Духоборы. Голодание

Назначение и население острова. За зиму на всех командировках Северных лагерей набираются тысячи искалеченных: у одного отрублены пальцы, у другого вся кисть руки, а то и обе кисти, третий отрубил себе ступню, четвертый поражен цингой, пятый до того доработался, что от него остался буквально скелет, обтянутый кожей, у шестого лекпом отрезал обмороженные ноги, и он чудом остался жив. Весной, когда открывается навигация, все-таки заключенные-мужчины направляются на Конд-остров и на другие «инвалидные командировки», которых в СЛОНе двенадцать; на Конд-остров направляются совершенно потерявшие трудоспособность, а на другие те, от которых СЛОН еще надеется что-нибудь взять.

Конд-остров находится в Онежской губе Белого моря, в 30 километрах от деревни Унежма Архангельской губернии. В дореволюционное время на Конд-острове находился монашеский скит Соловецкого монастыря, а теперь там пункт 1-го отделения Северных лагерей особого назначения.

Работая в ИСО, я многое уже знал о Конд-острове: в делах видел цифры о массовой и чуть не поголовной смертности на нем. Бесчисленное количество раз слышалось чекистское выражение: «отправить на загиб, на Конд-остров»; знал, что на Конд-остров отправляют не только инвалидов, но и совершенно здоровых (насколько в СЛОНе люди могут быть здоровыми) – специально на скорый и бесшумный «загиб». Конд-остров представлялся мне могилой живых. Летом 1929 г. по служебной командировке мне пришлось почти пять месяцев (с июня по октябрь) прожить на Конд-острове и самому.

Смертность. Летом 1929 г., когда я жил на Конд-острове, там было 620 человек, а зимовало на нем с 1928 на 1929 г. – 4850 человек; 4230 человек за зиму погибло. Еще страшней была зима с 1926 на 1927 г., когда там был начальником чекист Рева: тогда на Конд-острове умерли почти все заключенные. Сам Рева с открытием навигации приехал с Конд-острова на остров Соловки и доложил в управлении СЛОНа, что «все шакалы подохли», в живых остались только он сам, 15 человек надзирателей и 3 красивые девушки, состоявшие в сожительстве с надзирателями.

Заключенные Конд-острова живут в трех местах: в пяти бараках при штабе пункта и на командировках «Абакумиха» и «Маковица»; на последней находится и непременное приложение при всех отделениях и пунктах СЛОНа – штрафной изолятор. Кроме того, имеется 40 – 50 заключенных с трудоспособностью 4-й категории: они живут при маленьком смолокуренном заводике, которым заведовал инженер Крыжановский Василий Васильевич (умер от тифа в зиму с 1929 на 1930 г.). Работают только эти 40 – 50 человек, все остальные сидят безвыходно в бараках, получают 300 граммов черного сырого хлеба, два раза в день воду, в которой варилось пшено, и ничего не делают. Последнее для СЛОНа как будто странно, но они действительно не работают: они стоят одной ногой уже в могиле.

Все полумертвые калеки живут на Конд-острове в таких же бараках, как и на лесных командировках; на «Абакумихе» и «Маковице» они еще хуже, потому что там не бараки, а землянки. В помещениях грязь, сырость, смрад, вши... 90% заключенных не имеют одежды, и на них надеты мешки с дырами для головы и рук. Обуви и головных уборов на них совершенно нет. По виду это не люди, а ходячие трупы: они до невероятности бледны и худы; неимоверно грязны, все в струпьях или в цинготных ранах. Кондовские чекисты-надзиратели называют их уже не «шакалами», а «индейцами»... За 5 месяцев моего пребывания на Конд-острове от 620 «индейцев» осталось в живых всего-навсего 47 человек; выжили по преимуществу те, кто работали на смолокуренном заводе: они имели 4-ю категорию трудоспособности, а главное, они получали по 500 граммов хлеба. Сплошным ужасом была, однако, и их жизнь.

Однажды я шел утром по берегу моря. Вдруг откуда ни возьмись подлетает ко мне 18-летний подросток Семенов. «Гражданин начальник, – каким-то диким, раздирающим душу голосом, весь облитый слезами и кровью, обратился он ко мне, а сам держал перед моими глазами дрожащую, всю окровавленную левую руку с только что отрубленной кистью. – Гражданин начальник!.. Ну, ей-богу, сто раз в день бьют десятники... Ну, ни за что, гражданин начальник, бьют... Сами подумайте, гражданин начальник, дают только пятьсот граммов хлеба... Ну, разве можно выкорчевать двадцать пять пней? А не выкорчуешь – бьют, становят на пеньки, заставляют кричать: «Я филон»... Наверное, сто тысяч раз уже я прокричал «я филон»... Гражданин начальник, что мне делать?..»

Я свел его в «лазарет» к доктору Дженгиру Агаеву. «Не знаю, что и делать, – сказал Агаев, – места в лазарете нет, лекарств и перевязочных материалов тоже нет, а они каждый Божий день идут с отрубленными пальцами»... Не прошло и недели, как Семенов умер от заражения крови. «Заключенного Семенова, умершего от смерти, полагать умершим и списать со списочного состава заключенных вверенного мне Управлением СЛОН пункта», – как сейчас помню текст приказа, подписанного начальником пункта Новиковым Александром Михайловичем.

Доктор Агаев тоже умер: от тифа, в зиму с 1929 на 1930 год. Отзывчивый и добрый Агаев был на Конд-острове единственным человеком, с которым я отводил душу. На Конд-остров его прислали на «загиб», так как он участвовал на Соловецком острове в голодовке «мусаватистов» (о них дальше). Вместе с ним было прислано еще 11 человек мусаватистов. Остались ли они живы в зиму с 1920 на 1930 г., – не знаю. Во всяком случае, они с Конд-острова уже никогда не возвратятся: ведь их ИСО послало туда специально на «загиб». Ждать этого ИСО долго не будет: голодный паек и ежегодно свирепствующий там тиф быстро и верно удовлетворят желания чекистов.

Характерное письмо было прислано доктору Агаеву летом 1929 г. «Дорогой папа, – писал ему маленький сын, – я в школу не хожу, потому что ты контрреволюционер. Папочка, напиши мне, пожалуйста, письмо, что я не твой сын. А на самом деле, папочка, я всегда люблю тебя и ты – мой папа. Только письмо это мне надо, чтобы меня приняли в школу»... Если бы я в это время не был на Конд-острове, то Агаев письма бы не получил: оно было бы отослано обратно в Ганджу, но только не любящему сыну, а в ОГПУ, которое бы внесло адресата в списки «социально опасных»...

Прихожу с этим письмом к доктору Агаеву и говорю: «Вам, дорогой Джангир, письмо от сына, но только вы его, – прибавляю шепотом, – прочтите и сейчас же порвите». Агаев вынул из вскрытого конверта письмо и начал читать. У него нервно задергались губы, брызнули слезы, задрожали руки и с громким истерическим плачем, закрыв лицо руками, он упал на свой грязный топчан. Я побежал в «аптеку», взял большую дозу валериановых капель и принес их Агаеву. «Успокойте доктора», – сказал я «мусаватисту» Ризе, а сам поскорее ушел... Вечная память тебе, дорогой Джангир.

Самоубийства. Помню другой случай из жизни работавших на Конд-острове. В августе 1929 г. командир 3-й роты Маслов Александр донес начальнику пункта: «Заключенный Сандул с работы по корчевке пней для смолокуренного завода в роту не возвратился». «Этот индеец, – сказал Новиков, – наверное, заблудился в лесу: он раньше всех окончил урок, и десятник дал ему пропуск в роту, но у Сандула куриная слепота, значит, он заблудился в лесу. Подождем с полчаса. Если не придет, будем искать». Сандул не являлся, и Новиков отдал распоряжение: выгнать всех «индейцев» и идти цепью по всему острову, пока Сандул не будет найден. Через десять минут все кондовские «индейцы» шли по лесу цепью, а еще через полчаса к дежурному по пункту надзирателю (Григорию Попкову) прибежал, запыхавшись, «индеец» Николай Янушевский и сообщил: «Сандула, гражданин дежурный, нашли. Он в лесу повесился на сосне».

Самоубийство на Конд-острове – явление обычное. За мое пятимесячное пребывание на Конд-острове там повесилось 105 человек. Но несчастному кондовцу-инвалиду и покончить жизнь самоубийством не так-то легко: он должен где-то найти веревку, выпроситься у дневального в уборную, а потом забежать в лес и там уже совершить свое последнее в жизни страшное дело. Жизнь на 300 граммах хлеба, в холодном и сумрачном бараке, спанье на сырых нарах в одном мешке, вместо всякой одежды, и твердое убеждение в том, что в перспективе неминуемая смерть, – вот что заставляет кондовских «индейцев» кончать жизнь самоубийством. Иногда они обрывают нить жизни коллективно.

«Лучше сразу умереть, чем ожидать смерти в долгих страданиях», – решили восемь человек кондовских заключенных, содержавшихся в штрафном изоляторе «Маковица» за кражу двух килограммов хлеба. И они решили умереть вместе. Убили топором «стукача»-дневального и утром, на виду у всех, в одном белье и без куска хлеба, начали убегать по льду замерзшей Онежской губы, делая вид, что они бегут на материк (до него 30 километров). Это не был побег, производилась лишь демонстрация побега. В расчете на то, что по ним будут стрелять и их убьют. Расчет оказался верным – начальник охраны острова за ними не погнался, а только скомандовал надзирателям: «По убегающим индейцам – пли!» Раздался дружный залп чекистских винтовок, и страдания восьми конд-островцев окончились. Убитых «индейцев» даже не взяли с места, где они попадали. «Весной лед растает, и тюлени похоронят их в своих животах», – сказал Новиков, начальник Конд-острова. Это было под весну 1929 г.

Истязания. Сохраняющие силу духа и еще способные бороться за жизнь иногда пытаются бежать всерьез. Это не удается им, и за свою попытку они платятся такими муками, от которых волосы шевелятся на голове. Такую попытку сделали и за нее страшно расплатились в 1929 г. Юхневич и Иван Криштоп. Оба они имели четвертую категорию трудоспособности и корчевали пни для смолокуренного завода. Работая в лесу, они ухитрились сколотить себе из нескольких бревен плот и спрятали его. Хлеба на дорогу не было, и они запасли несколько килограммов черники. Они рассуждали так: на плоту мы будем продвигаться от острова до острова (от Конд-острова к Летнему берегу ведет цепь мелких островов). На островах будем собирать чернику, ею будем питаться и на материке. Не прошло и получаса после их отплытия на плоту от острова, как начальник охраны Пойкан получил от командира 3-й роты Александра Маслова рапорт, в котором тот сообщал, что Криштоп и Юхневич с работы не возвратились и, «видимо, совершили побег». Спустя еще полчаса Криштоп и Юхневич были настигнуты лодкой с надзирателями. Подплыв к ним на близкое расстояние, чекисты скомандовали: «Руки вверх!» – а когда те подняли руки, открыли по ним огонь из трех винтовок, целясь в руки. В результате этого Криштоп был ранен в руку двумя пулями, а Юхневич тремя.

Трудно передать, что чекисты делали с этими двумя несчастными людьми, когда доставили их на берег. Раненых Криштопа и Юхневича они заставили нести на себе плот до штаба отделения, то есть не менее четверти километра. Обливаясь кровью, беглецы кое-как взвалили себе на плечи плот и понесли его. Не прошли и десяти шагов, как тяжелый плот придавил их к земле. Тогда чекисты, ругаясь все время наипохабнейшей большевицкой матерщиной, оставили плот и погнали беглецов дальше, все время избивая их прикладами винтовок. В штабе избиение продолжалось, но уже восемь чекистов били их поочередно прикладами, кулаками, ногами, палками. Один из бивших, Александр Соловьев, дошел до того, что, когда устал бить кулаками, ногами, палкой и плетью, упал на одного из несчастных и грыз его зубами. Все устали, вспотели и, чтобы «освежиться», пили воду, вытирали пот и принимались избивать дальше. Избиение продолжалось часа два-три. Наконец начальник охраны Пойкан приказал камандирам взводов отнести бесчувственных «паразитов» в «крикушник» и тут же распорядился вылить в «крикушник» несколько ведер воды. «Пусть эти паразиты поплавают в «крикушнике», а не в Белом море».

Кошмарная экзекуция так подействовала на меня, что я не мог уснуть ночью. Два раза ходил к доктору Агаеву, брал у него снотворное, но ни одно из агаевских средств мне не помогло. Рано утром я сказал дежурному по отделению и одному из участников экзекуции (Григорию Попкову), чтобы он шел спать, а я за него подежурю. Когда Попков уснул, я пошел в «крикушник». «Боже, за что ты караешь?» – подумал я, увидя этих двух мучеников в «крикушнике»... Криштоп и Юхневич от побоев опухли до неузнаваемости. Оба они лежали в разных углах «крикушника», в грязи и тяжело дышали. «Как вы чувствуете себя, ребята?» – спросил я их... Читатель, не осудите меня: не скажите, что мой вопрос – подлейшее издевательство над человеком; с какими другими словами мог я обратиться к этим двум мученикам? «Я и рад бы, но что я могу поделать»... Эти слова, в условиях слоновской действительности, относились и ко мне.

– Я, гражданин начальник, не могу дышать, – чуть слышно ответил мне Криштоф. А Юхневич, стоная, хотел что-то сказать, но, видимо, от боли не мог. Он с трудом перевернулся на другой бок, закрыл лицо руками, и я видел, как его покрытое грязью мокрого «крикушника» тело стало судорожно вздрагивать. Он плакал. У меня тоже подступили к горлу слезы, но я взял себя в руки. Вынув из портсигара все свои папиросы, я предложил Криштопу взять их и курить. Криштоп, очевидно не ожидавший такого отношения к себе чекиста, взял папиросы и заплакал, как малый ребенок. Слезы из его глаз текли как ручей. Вытирая их грязной рукой, он оставлял на лице полосы жидкой грязи. Закрыв «крикушник», я пошел к себе и принес этим мученикам хлеба и сахару и тут же распорядился, чтобы им дали кипятку. «Гражданин начальник, – сказал мне со слезами на глазах Криштоп, – я... я... (а сам, бедняк, задыхается) у меня дома маленький сынок... я, гражданин начальник, умру... Если можно, сообщите»... Он не договорил... В тот же день, к вечеру, Криштопа и Юхневича не стало: оба умерли. Живые «индейцы» снесли их в большую яму и бросили поверх накопившихся раньше.

Новиков, начальник отделения (тогда Конд-остров был еще отделением), в это время находился в отпуске в Петрограде. Он приехал на Конд-остров на другой день после экзекуции и подписал приказ, составленный его делопроизводителем Нарушевичем: «Умерших заключенных, Криштопа Ивана и Юхневича, считать умершими»... В ноябре 1929 г. Новиков сдал Конд-островский пункт чекисту Сошникову и выехал в распоряжение Управления лагерей в Кемь. Я тоже в это время уехал в Кемь.

– Два индейца, – говорил в Кеми в ИСО Новиков, – вздумали у меня бежать, ну, я их, конечно, к ногтю.

– Мы хорошо, Шурка, знаем, что ты не промажешь, – ответил ему на это помощник начальника ИСО, Рощупкин Николай Иванович. – Ну а как там твои индейцы поживают? – спросил он.

– Потихоньку загибаются, – ответил «Шурка».

– Что-то, брат, мало, кажется, загнулось? – спросил Рощупкин.

– Подожди, Коля, зима покажет свое, – обнадежил Новиков.

– Ну а как поживают христосики? – продолжал интервьюировать Рощупкин.

– Пока что загнулось пятнадцать человек. А зимой, не беспокойся, загнутся все, – опять обнадежил Новиков...

Духоборы. «Христосики» – это члены секты духоборов. В количестве 65 они были присланы на Конд-остров для «загиба» летом 1929 г.

Несчастные духоборы испили в СЛОНе полную чашу страданий...

Они отказывались называть чекистам свои имена и фамилии, именуя себя «сынами Божьими». За это их немилосердно избивали. Духоборы умоляли чекистов застрелить их, но фамилий и имен своих все-таки не называли. В конце концов ИСО решило отправить их на «загиб» к «Шурке» Новикову, на Конд-остров. Новиков отвел им в лесу место и велел строить себе землянки. Получив пилы и топоры, они приступили к постройке, а пока землянки строились, спали под открытым небом у костров. Заставить их назвать себя не смогли и на Конд-острове. Самоуверенный Новиков сначала решил, что он заставит их и назвать свои фамилии, и работать. Но ошибся: избиваемые им плетью, они по-старому называли себя «рабами Божьими» и умоляли застрелить их. Эта просьба духоборов бесила полунормального Новикова, и после нее он бил их с новыми силами, которые ему давало бешенство... Родственники духоборов ежемесячно высылали им черные сухари, но ни одному духобору ни разу Новиков посылки не выдал. Жили они на 300 граммах хлеба и на «горячей пище» в виде воды, в которой варилось пшено. Тем временем «потихоньку загибались».

К «загибу» на Конд-острове ведет уже одно недостаточное питание: ни с 300 граммами скверного хлеба без работы, ни с 500 при работе – выжить невозможно. Кондовцы находятся поэтому в состоянии постоянного и острого голода – настолько острого, что с жадностью поедают сырой гнилой картофель, а сало разлагающегося тюленя им кажется лакомством...

Голодание. Около 2-й роты конд-островских заключенных был небольшой огород, на котором трудом «индейцев» выращивался картофель, который бесплатно раздавался надзирателям. Пока картофель не был собран, огород сторожился, когда же его собрали и раздали чекистам – сторожа сняли. Голодные «индейцы» из 2-й роты, выпросившись у дневального в уборную, незаметно забегали на огород, хватали оставшиеся мелкие и гнилые клубни и тут же жадно поедали. За это приходила расплата, но не та, о которой вы, читатель, думаете, – не болями в желудке.

Раз, проходя около дверей «ленинского уголка» для надзирателей, я услыхал ругань, вопли, плач. Зашел в «уголок» и вижу: чекист Павел Королев что есть сил порет розгами четырех «индейцев», а в углу «ленуголка» лежит еще целая пачка розог.

– В чем дело?

– В рот йодом мазанные индейцы обманули дневального; попросились в уборную, а сами стали с нашего огорода красть картофель – посмотрите, Николай Игнатьевич. – Королев указал мне на десяток картофелин, отобранных им у «индейцев» и лежащих на полу...

На рапорт Королева о преступлении «индейцев» Новиков положил резолюцию: «Подвергнуть содержанию в «крикушнике» на 30 суток». Все четверо «преступников» тридцати суток в карцере не отсидели; они умерли до истечения срока наказания.

...Однажды я на лодке решил объехать Конд-остров. На южном его берегу заключенные корчевали пни для смолокуренного заводика, и я подъехал к ним. Заметив меня, все они бросили работу и подошли к костру. Некоторые из них стали кричать: «Здравствуйте, гражданин Карпов», – когда я оказывался среди заключенных, они переставали бояться своих десятников.

– Откуда это у вас, ребята, тюлень? – спросил я, увидев около костра раздувшегося тюленя.

– А это, гражданин Карпов, мы нашли на берегу моря: он издох, и волны прибили его к берегу.

– А для чего вам надо было тащить его сюда от берега, целых четверть километра?

– Мы, гражданин Карпов, вырезываем из него куски сала, поджариваем на костре и едим. Сами знаете, гражданин Карпов, разве можно работать в лесу целый день на пятистах граммах хлеба. А суп у нас, сами знаете, – одна вода.

Действительно, на моих глазах заключенные отрезали от тюленя куски жира, чуть-чуть поджаривали его и ели с таким аппетитом, как будто это было редкостное лакомство. Между тем тюлень был сильно разложившийся, и от него шел отвратительный запах.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.