Владимир Святославич

Владимир Святославич

Ранняя гибель Святослава — ему было, по-видимому, не более тридцати пяти лет, и к тому же последние восемь из них он провел в почти беспрерывных походах — стала причиной опасного ослабления государственности на Руси. Отправляясь в последний раз на Дунай в 969 году, он «посадил» старшего сына Ярополка в Киеве, Олега — в Деревской земле, а младшего Владимира — в Северной Руси. Но даже и Ярополк был еще весьма юным правителем: ко времени гибели отца в 972 году он едва ли достиг восемнадцати лет.

Летописные сведения о последующих годах дают основания полагать, что юные сыновья Святослава оказались вовлечены в прискорбную «усобицу», за кулисами которой находился, по-видимому, воевода Свенельд.

Вначале произошло столкновение Олега с сыном Свенельда Лютом, который самовольно стал охотиться в Олеговых угодьях (вероятно, имелась более существенная причина конфликта). Лют был убит Олегом, и Свенельд, находившийся при Ярополке, призвал его к мести. Во время похода Ярополка на Деревскую землю Олег погиб, и «Ярополк над ним плакася и рече Свенельду: „Вижь, сего ты оси хотел!“» Но дело было сделано…

По летописи, это произошло в 977 году, и «слыша же Владимер в Новегороде, яко Ярополк уби брата Олга, и, убояся, бежа за море (то есть к „варягам“. — В. К.). И посла Ярополк в Новгород посадники своя и нача княжити един». Однако Владимир возвратился из-за моря с большим войском наемников-варягов, победил Ярополка, и убили того «два варяга мечьми».

Эта схватка между братьями, осложненная участием в ней чужого войска, явилась, увы, прообразом многих будущих княжеских «усобиц» и, казалось бы, должна была нанести Руси тяжкий политический и нравственный ущерб. Но молодой Владимир Святославич, обретя власть, — это произошло скорее всего в 980 году (предлагается и другая дата — 978, но едва ли за один год могло произойти все изложенное выше) — сумел за краткий срок свершить исключительно много, и уже к концу 980-х годов Русь предстает в более величественном виде, чем когда-либо ранее.

Это побуждает задуматься о глубоком смысле и значении самого хода истории: то, что уже совершено, достигнуто, не исчезает, не проходит бесследно (хотя, в конечном счете, цивилизации и государства, как свидетельствует вся история мира, «умирают»). Правлению Владимира предшествовала деятельность Олега Вещего, Ольги, Святослава и плоды их исторического творчества так или иначе сохранялись в бытии Руси. Речь идет как об определенных политических устоях, так и о духовных основах этого бытия.

Здесь необходимо сказать следующее. Заведомо ложно представление, что в те далекие времена — более тысячелетия назад — духовная жизнь людей была гораздо «проще» либо даже примитивнее, чем в новейшую эпоху. Другое дело, что человеческое сознание — или, точнее, самосознание — еще не воплощало, не «опредмечивало» себя в тех тщательно разработанных за века развития формах самосознания, в зрелом «языке» богословия, философии, науки, которым более или менее владеет сегодня каждый мало-мальски образованный человек.

Дабы со всей ясностью показать, о чем идет речь, обращусь к гораздо более позднему, но зато к очевидному, наглядному «примеру». В рассуждениях об эпопее Льва Толстого «Война и мир», созданной в 1860-х годах, нередко отмечается, что духовная жизнь людей 1812 года как бы «модернизирована» в ней: Андрей Волконский, Пьер Безухов или Наташа Ростова мыслят, чувствуют, говорят, скорее, как люди середины XIX века, а не его начала. И это как бы полностью подтверждается тем, что в дошедших до нас литературных и вообще письменных произведениях, созданных непосредственно во время Отечественной войны 1812 года, не запечатлена такая утонченность и глубина переживаний, которая присуща героям «Войны и мира».

Из этого вроде бы следует, что духовная жизнь реальных людей, действовавших в 1812 году, была грубее и поверхностнее, чем духовная жизнь героев толстовского повествования. Но едва ли подобное умозаключение верно. Суть дела в другом: в течение 1820–1850-х годов в России совершается стремительное и поистине колоссальное развитие «языка» культуры, становление зрелой философии, литературы, науки, публицистики и т. п., и люди обретают возможность выразить, запечатлеть в слове свой духовный мир во всей его полноте и глубине.

Убедительным доказательством этого может служить следующее. Нам известны участники войны 1812 года, дожившие до 1860-х годов, — например, князья Сергей Волконский (1788–1865) и Петр Вяземский (1792–1878). И в их написанных в середине века сочинениях предстает не менее сложный духовный мир, чем духовный мир толстовских героев. Вместе с тем, едва ли сколько-нибудь уместно полагать, что в молодости эти люди не обладали богатой духовной жизнью и обрели ее лишь в пожилом возрасте; суть дела, очевидно, в другом — в имевшей место в начале века недостаточной разработанности форм выражения, воплощения утонченной и глубокой духовной жизни.

Но вернемся в наш X век. Общеизвестны сообщенные «Повестью временных лет» слова Святослава перед его последней битвой с Цимисхием (они по-своему воспроизведены и в «Истории» Льва Диакона): «…да не посрамим земле Русские, но ляжем костьми, мертвыми бо срама не имам».

В этих словах обычно видят только выражение воинского героизма; однако, если вдуматься, в них можно и должно почуять и глубокое осознание сути человеческого бытия в целом: человек — и в этом его истинное величие — не удовлетворяется своей (ограниченной неизбежной смертью) жизнью; он, оказывается, имеет в виду и свою посмертную судьбу перед лицом мира. И лишь самодовольное верхоглядство склонно считать живших тысячелетие назад людей менее значительными по своей духовной сущности, чем современные (или, скажем, XIX века) люди.

Владимир Святославич, хотя ко времени гибели своего великого отца он был еще отроком, без сомнения, достаточно хорошо знал о его деяниях, о его исторической воле. Вместе с тем он явно отказался от выходящих за пределы основной Руси «странствий», которым отдал дань Святослав, пытавшийся перенести центр государственности в устье Дуная.

Многозначительно первое (согласно летописи) дело Владимира, совершенное после его вокняжения в Киеве: он «избра» из приведенных им «из-за моря» варягов «мужи (очевидно, весьма немногие. — В. К.) добры, смыслены и храбры, и раздая им грады», — то есть поручил им управление крепостями. «Прочим же» варягам он предложил идти на службу к византийскому императору. И отправил заранее своих послов, велев им сообщить «царю»: «Се идут к тебе варязи, не мози их держать в граде, оли то створят ти зло, яко и сде, но расточи я разно, а семо не пущай ни единого», — то есть (перевод Д. С. Лихачева): «Вот идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают тебе такого же зла, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда (на Русь. — В. К.) не пускай ни одного».

С одной стороны, это сообщение свидетельствует о том, что варяги, которые ранее играли на Руси подчас очень значительную роль, отныне только используются как «профессионалы» (притом, от тех, кто «похуже», вообще стараются избавиться); с другой, — о том, что отношения с Византией (где уже четыре года правит не враг Святослава узурпатор Цимисхий — возможно, отравленный в 976 году, — а внук Константина Багрянородного Василий II) по-прежнему — как при Ольге — дружелюбны.

Многозначительны летописные сообщения о походах Владимира в 981–983 годах: правитель Руси явно заново собирает и присоединяет земли, которые, по-видимому, отпали в годы «смуты» после гибели Святослава, и устанавливает границы с Польшей и Литвой на западе и с волжскими булгарами на востоке.

«Память и похвала Иакова мниха» сообщает также о походе Владимира на хазар: «на Козары шед, победи я (их) и дань на них положи»[465]. Это сообщение не раз подвергали сомнению, полагая, что Владимиру в нем приписан поход его отца Святослава. Однако оно подтверждается современными арабскими источниками, согласно которым после сокрушительного разгрома Каганата тот в какой-то мере восстановился благодаря помощи связанного с ним с давних пор сильного мусульманского государства Хорезм, хотя для этого Каганату пришлось объявить себя исламским. Это произошло в конце 970-х или даже в начале 980-х годов, уже после гибели Святослава, и крупнейший арабский географ ал-Мукаддаси (947–1000) писал в конце 980-х годов, что хорезмский эмир ал-Мамун «обратил ее (Хазарию) в ислам. Затем… войско из ар-Рума, которых (воинов) зовут ар-Рус напало на них и овладело их страной»[466].

Союз Руси и Византии был тогда настолько прочен, что арабскому автору русское войско представлялось частью византийского; во второй половине 980-х годов для такого представления были, как мы еще увидим, существенные основания. С другой стороны, из сообщения явствует, что Владимир действительно «шед» на восстановленную в конце 970-х или начале 980-х годов под эгидой мусульманского Хорезма Хазарию. И именно Владимир, окончательно подчинив себе Каганат, принял титул «каган» (который наследовал и его сын Ярослав). И, надо думать, именно потому образ Владимира оказался в центре сложившегося к тому времени богатырского эпоса, порожденного борьбой с Хазарским каганатом и победой над ним, — эпоса, где, в частности, Царьград и правящий в нем былинный «царь Константин Боголюбович» предстают как верные союзники Киева.

Поистине замечательна метаморфоза, пережитая Владимиром Святославичем всего через несколько лет после его вокняжения в Киеве. Восстанавливая и укрепляя государственность Руси, он сразу же, по сообщению летописи, решил упрочить и духовную основу бытия страны — религию. Поскольку он еще совсем юным (примерно десятилетним) был «посажен» в Северной Руси, где еще всецело господствовало язычество, Владимир создал в Киеве — по летописи, в 980 году — целый языческий пантеон: «…и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна древяна, а гляну его сребрену, а ус злат, и Хърса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь».

Однако уже под 986 годом летопись подробно рассказывает о том, что Владимир Святославич обращается к «изучению» основных религий Европы и Западной Азии (то есть всего известного тогда Руси мира), ставя цель «избрать» наиболее соответствующую духовным устремлениям своей страны. В самом рассказе об этом «выборе» явлена та глубочайшая суть русского сознания, которую через почти девять столетий Достоевский определил словом «всечеловечность».

Вместе с тем выбор именно византийского Православия был вполне закономерным, естественным итогом. В последнее время достаточно часто высказывается мнение, что-де, приняв христианство, Русь тем самым отказалась от своей самобытной национальной религии, уходящей корнями в глубь многовековой предыстории, и заменила ее чужой Верой, навязанной Руси мощной Византийской империей. Сторонники этой точки зрения как-то ухитряются «не замечать», что она неизбежно подразумевает вывод о своего рода «ошибочности», даже «извращенности» последующего тысячелетнего пути Руси-России…

И, между прочим, одним из основных «истоков» подобных представлений является то воспринятое в XVIII–XIX веках из идеологии Запада негативное отношение к Византии, о котором не раз говорилось выше. Поэтому в историографии и, особенно, в исторической публицистике всячески преувеличиваются конфликты между Русью и Византией, хотя в действительности походы киевских правителей на Константинополь совершались лишь тогда, когда Киев оказывался под диктатом Хазарского каганата, — как это было при Аскольде и «втором» Олеге. Летопись, созданная через много лет после полного уничтожения Каганата, не сообщает об этом, но нельзя не видеть, что летописцы отнюдь не «одобряют» агрессивных действий войска Руси против Византии!

Вместе с тем, зная об этих действиях, летописцы полагали, что до окончательного принятия христианства Русь была склонна к войнам с Византией, и в вошедшем в «Повесть временных лет» рассказе об осаде и захвате Владимиром столицы византийских владений в Крыму Корсуни (Херсонеса), — рассказе, который А. А. Шахматов верно определил как «Корсунскую легенду», — это событие толкуется в качестве враждебной по отношению к Византии акции. Правда, цель Владимира согласно «Корсунской легенде», состояла лишь в том, чтобы заставить императора Василия II исполнить обещание отдать ему в жены сестру Анну, но все же поход в Херсонес предстает здесь как антивизантийская акция — и именно в этом духе он истолковывается и в большинстве нынешних работ историков.

Между тем еще в 1970-х годах превосходный польский историк Древней Руси и Византии Анджей Поппэ убедительно доказал, что (цитирую) «Владимиров поход на Корсунь не был направлен против Византийской империи. Наоборот, русский князь предпринял поход, чтобы поддержать своего шурина (брата жены; имеется в виду, что вопрос о женитьбе Владимира на Анне был уже решен. — В. К.) — законного византийского императора, — в подавлении внутреннего мятежа»[467].

Император Василий II находился в то время в труднейшем положении и просто вынужден был войти в теснейший союз с Русью. К сожалению, реальная историческая ситуация в Византии в 986–989 годах обычно не учитывается историками, рассуждающими о походе Владимира на Корсунь. Вот краткое, но точное изложение этой ситуации в одном из новейших исследований истории Херсонеса:

«17 августа 986 г. византийские войска потерпели катастрофическое поражение в сражении с болгарами… Давний претендент на ромейский престол, Варда Склир, заручившись поддержкой арабов, вновь выступил против Василия… Перед лицом нарастающей опасности Василий II возвратил опальному полководцу Варде Фоке… важнейший в создавшейся ситуации пост… (фактически отдававший в его власть всю Малую Азию), с приказом выступить против Склира. Но в августе (вернее, в сентябре. — В. К.) 987 г. Фока сам провозгласил себя императором, и, захватив обманом Склира, объединил под своей властью оба мятежных войска». И тогда Василий II отправил «посольство к Владимиру»[468].

И, по изложению Анджея Поппэ, «весной или летом 988 г. русский 6-тысячный отряд прибыл в Константинополь и, обеспечив в решающих сражениях у Хрисополя и Абидоса 13 апреля 989 г. перевес в пользу Василия II, спас его трон» (указ. соч., с. 46), — и именно в это самое время Владимир осадил Корсунь.

Уместно напомнить, что ровно за двадцать лет до того император Никифор Фока в критической ситуации также пригласил на помощь Святослава; весьма многозначительно, что Василий II «не убоялся» снова обратиться за помощью к Руси, — хотя ему был, конечно, досконально известен ход событий 968–971 годов, приведший к жестокой борьбе Святослава против Иоанна Цимисхия. Выше говорилось, что Святослав сражался не против Византии как таковой, но против Цимисхия, убившего его союзника Никифора и «незаконно» воссевшего на троне. Вполне естественно полагать, что Василий II понимал действия Святослава именно так и именно потому не убоялся пригласить на помощь его сына Владимира, — вполне оправдавшего ожидания.

Анджей Поппэ показывает несостоятельность, даже абсурдность представления, согласно которому одно войско Руси спасает императора Василия II, а другое в то же время агрессивно захватывает столицу его крымских владений. И историк убедительнейшим образом объясняет поход Руси на Херсонес тем, что последний примкнул к «мятежнику» Варде Фоке (указ. соч., с. 34–36).

Дело в том, что византийская колония в Крыму вообще не раз — и до 980-х г., и позднее — была склонна к «сепаратизму», стремилась так или иначе отделиться от Константинополя. Как отмечено в специальном исследовании истории Херсонеса, «Константин Багрянородный особо останавливается на мероприятиях, которые должно принять в случае мятежа херсонитов»; это уже само по себе свидетельствует о том, что подобные выступления происходили в городе, а также, что они были явлением не случайным, но повторяющимся[469].

Нельзя не сказать и о том, что уже после публикации исследования Анджея Поппэ оно нашло сильнейшее подтверждение в целом ряде работ археологов, изучавших остатки Херсонеса. До недавнего времени считалось, что Владимир чуть ли не до основания разрушил и сжег этот византийский город. Мнение это основывалось на предшествующих весьма поверхностных археологических наблюдениях и предвзятых выводах. Новейшие тщательные археологические исследования доказали[470], что в 980-х годах Херсонес не потерпел никакого урона, из чего естественно заключить: поход Владимира Святославича на Херсонес преследовал цель не нанести ущерб Империи, а, напротив, возвратить ей перешедший на сторону мятежника Варды Фоки город.

Этот вывод подтверждается еще и позднейшим фактом: через четверть века, в 1015 году, Крым в очередной раз попытался отделиться от Византии. Василий II, готовя свой флот для подавления мятежа, вновь обратился за помощью к Владимиру Святославичу, и войско Руси приняло участие в возвращении Византии ее владений[471] (правда, Владимир скончался 15 июля 1015 года, а мятеж был подавлен в начале следующего, 1016 года, но решение о поддержке Василия II, по всей вероятности, исходило от Владимира).

Словом, версия о конфликтах Владимира Святославича с Византией и, в частности, с императором Василием II лишена серьезных оснований. Разумеется, могли иметь место те или иные разногласия (в частности, не исключено, что брак «варвара» Владимира с Анной встречал поначалу резкие возражения, поскольку противоречил византийским традициям). Но в основе своей отношения русского князя и византийского императора были отношениями близких союзников; это ясно, между прочим, из того факта, что при Крещении Владимир принял имя Василий, которым он и называется позднее в «Слове о законе и Благодати» Илариона.

Вместе с тем изложенные выше факты в их совокупности говорят о том, что во второй половине 980-х годов Русь являла собой мощную силу: ведь, несмотря на все величие Византийской империи, Русь, как явствует из фактов, «покровительствует» ей (а не наоборот), и аналогичные ситуации будут иметь место и позже — при Ярославе Мудром и Владимире Мономахе.

Эта мощь Руси не могла бы создаться за предшествующий краткий срок правления (с 978 или 980 года) Владимира; она, так сказать, накапливалась и при Олеге Вещем, и при Ольге, и при Святославе. И высшей степени существенно, что принятие Владимиром и Русью в целом христианства совершилось не в силу воздействия со стороны Византии (как было во многих землях, подчинявшихся ей), но по собственной воле Руси, — о чем справедливо писал недавно Анджей Поппэ (в котором нет оснований видеть увлеченного русского патриота):

«Инициатива христианизации зародилась у правящих классов Киевской Руси… Крещение Руси явилось не проявлением деятельных сил византийской цивилизации, но результатом активного стремления правящих слоев древнерусского общества найти в византийских пределах христианского мировосприятия те ценности, которые помогут находить ответ на волнующие их вопросы»[472].

Вместе с тем, приняв свое решение, Владимир как бы мгновенно и категорически отверг прежнюю веру. Совсем еще недавно в Киеве был воздвигнут языческий пантеон, и вот, сообщает летопись (перевод Д. С. Лихачева), Владимир «повелел опрокинуть кумиры — одних изрубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву взвозу к Ручью и приставил двенадцать мужей колотить его жезлами… Вчера еще был чтим людьми, а сегодня поругаем. Когда влекли Перуна по Ручью к Днепру, оплакивали его неверные, так как не приняли еще они Святого Крещения. И, притащив, кинули его в Днепр. И приставил Владимир к нему людей, сказав им: „Если пристанет где к берегу, отпихивайте его…“ И поставил церковь во имя Святого Василия на холме, где стоял Перун».

Многие сегодня «критикуют» — или даже проклинают — новейшую историю России за такого рода стремительные и тотальные «перевороты», но, как видим, уже тысячелетие назад совершилось, в сущности, нечто подобное. И, повторюсь, в этом выразилось своеобразие страны, которое бессмысленно однозначно оценивать — будь то положительные или отрицательные оценки. В своеобразии неизбежно коренятся как поражения, так и — в равной мере — победы Руси-России…

Принятие Православия было, конечно, исключительно существенным судьбоносным событием, о значении которого невозможно сказать сколько-нибудь кратко, — для его понимания необходимо осмыслить всю последующую историю Отечества. Напомню только одну сторону дела — приобщение к христианской культуре. Владимир, сообщает летопись, «посылал… собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное». И всего через полвека русский священник Иларион, ставший позднее митрополитом Киевским, создаст «Слово о законе и Благодати» — древнейшее из дошедших до нас творение отечественной письменности, и вместе с тем творение, отмеченное, — как ныне общепризнано, — гениальностью. Но это уже следующая, иная эпоха Руси.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >