Глава 150. Норманская экспедиция в глубь Северной Америки и загадка кенсингтонского рунического камня (1362 г.)

[Нас] 8 готов [то есть шведов] и 22 норвежца [участников] разведывательного плавания из Винланда на запад. Мы остановились у двух шхер в одном дне пути к северу от этого камня. Мы [ушли] на один день и ловили рыбу. Потом мы вернулись, нашли 10 [наших] людей окровавленными и мертвыми. Ave virgo Maria [Благоденствуй Дева Мария], избавь нас от зла![1]

* * *

Десять человек из нашего отряда остались у моря,[2] чтобы присматривать за нашими кораблями [или за нашим кораблем], в 14 днях пути от этого острова. Год 1362.[3]

* * *

Магнус, Божьей милостью король Норвегии, Швеции и Схонии, желает всем, кто увидит это письмо или услышит об этом, доброго здоровья и счастья.

Мы хотим сообщить вам, что вы поведете мужей, которым надлежит плыть на «Трещотке»,[4] как названных по имени, так и не названных из нашей личной стражи или из вассалов и других лиц, которых вы захотите взять с собой в плавание, и что Пауль Кнутсон будет командиром «Трещотки». Он наделен всеми полномочиями отбирать людей, которых сочтет самыми подходящими для совместного плавания, как офицеров, так и матросов. Мы требуем, чтобы вы приняли этот наш приказ, проявив истинно добрую волю к выполнению этого дела, ибо мы совершаем его во славу Божию, во спасение наших душ и в память наших предшественников, которые [314] ввели христианство в Гренландии и сохранили его до наших дней; а мы не хотим, чтобы оно погибло в наше время. Знайте твердо, что, если кто-нибудь нарушит наш приказ, того ждет наша немилость и суровая кара.

Дано в Бергене в понедельник после Симона и Иуды в 30-й год нашего правления. Заверено нашим канцлером Ормом Эстейнсоном.[5]

* * *

…От Эстербюгда до Вестербюгда тоже 12 дней плавания и кругом безлюдье. А в Вестербюгде стоит большая церковь, которая называется Стейнеснес; эта церковь некогда была кафедральной, и здесь жил епископ [?]. Ныне скрелинги разграбили весь Вестербюгд. Там есть еще лошади, козы, рогатый скот и овцы, но все они одичали; однако людей там нет — ни христиан, ни язычников.

Все, что здесь рассказывается, сообщено нам гренландцем Иваром Бардсеном, который многие годы управлял Гарденской епархией в Гренландии. Он сам видел все это и был одним из тех людей, которым их законный правитель повелел отправиться в Вестербюгд, чтобы выступить против скрелингов и изгнать их оттуда. При прибытии моряки не нашли там ни одного человека — ни христианина, ни язычника, — а только одичавший скот и овец. Они питались мясом одичавшего скота и взяли с собой столько голов, сколько могли вместить их корабли. Потом они поплыли домой, и с ними был упомянутый Ивар.[6]

* * *

Жители Гренландии по доброй воле отпали от истинной веры и христианской религии и после того, как отказались от всех праведных обычаев и истинных добродетелей, обратились к народам Америки (ad Americae populos se converterunt). Полагают, что Гренландия расположена совсем близко от западных стран. Поэтому-то и случилось так, что христиане воздерживались от плавания в Гренландию.[7] [315]

* * *

Тогда пришел также корабль из Гренландии, меньший по размерам, чем малые исландские суда. Он пришел во внешний Страум-фьорд и не имел якоря. На нем было 17 человек; и плыли они в Маркланд (det havde faret til Markland), но потом море пригнало их сюда.[8]

* * *

Отъезд Йона Гутхормсена и гренландцев.[9]

* * *

Здесь в Гренландии живут пираты, которые пользуются лодками из шкур… они нападают на торговые суда и пытаются сделать пробоину в корпусе судна, вместо того чтобы вступать в абордажный бой. В 1505 г. я сам видел две такие лодки за западным порталом собора. Говорили, что король Хокон захватил эти лодки, когда со своим военным флотом плыл вдоль побережья Гренландии, а они собирались потопить его корабль в море.[10]

* * *

[Здесь] нашли недавно некоторые древности, которые позволяют сделать вывод, что либо Америка была раньше населена народом, более сведущим в науках, чем тот, который обнаружили прибывшие туда европейцы, либо в эту часть света была некогда предпринята большая военная экспедиция из известных стран земного шара.

Это подтверждается сообщением, полученным мною лично от г-на Ла-Верандри, руководителя экспедиции к Южному морю [Тихий океан], о которой я и хочу рассказать. Я неоднократно слышал этот рассказ от других лиц, которые сами были свидетелями всех событий.

За несколько лет до моего прибытия в Канаду тогдашний генерал-губернатор шевалье[11] де Боарнуа поручил г-ну Ла-Верандри отправиться с группой спутников в исследовательское путешествие [316] из Канады через Северную Америку до Южного моря, чтобы узнать, на каком расстоянии друг от друга находятся эти страны, и выяснить, какую пользу можно извлечь для Канады или Луизианы из сообщения с этим океаном.

Продвигаясь в глубь страны через территории некоторых племен, они не раз в течение многих дней шли по широким безлесным равнинам, покрытым какой-то высокой травой… Пройдя еще дальше на запад — в края, где, насколько мы знаем, никогда но побывал ни один француз или англичанин, они нашли среди лесов, где-то на обширной равнине, прислоненные один к другому большие каменные столбы. Каждый из этих столбов был сделан из одного камня. Француз все же не мог себе представить, что они были воздвигнуты человеческой рукой. Иногда такие же камни лежали один на другом, сложенные наподобие стены…

Наконец они обнаружили большой, похожий на столб камень, в который был вделан камень меньшего размера, покрытый с обеих сторон неизвестными письменами. Камень был длиной примерно в 1 французский фут, шириной 4-5 дюймов. Они выломали этот камень и взяли с собой в Канаду, откуда он был отослан во Францию министру графу Морен?. Что стало с этим камнем позднее, им не известно, но они полагали, что в данный момент (1749 г.) он находится в архиве.

Некоторые иезуиты, видевшие тот камень в Канаде и державшие его в руках, единодушно утверждают, что письмена на нем соответствуют тем письменам, которыми написаны книги о событиях в Татарии и которые по этой причине называются татарскими письменами. При сопоставлении они якобы обнаружили между ними полное сходство. Несмотря на расспросы туземцев членами французской южноморской экспедиции, в какое время и каким народом были воздвигнуты эти столбы, какие предания связаны с ними, что они сами думают об этом, какими письменами и на каком языке они составлены и т.д., французы не смогли получить никакого объяснения, ибо индейцы знали об этом так же мало, как и они сами. Туземцы могли только сообщить, что эти камни стояли здесь с незапамятных времен. Местность, где были обнаружены столбы, находится примерно на расстоянии 900 французских миль к западу от Монреаля.[12]

* * *

Господин Ла-Марк и я бродили по окрестностям, чтобы исследовать состояние их форта и укреплений. Я решил пересчитать их хижины и насчитал 130. Все улицы, площади и хижины были [317] похожи одна на другую. Некоторые из нас, французов, ходили туда и увидели, что улицы и площади довольно чистые, а крепостные валы — ровные и широкие. Жерди были прибиты к поперечным брусьям, прикрепленным к столбам, вкопанным в землю на расстоянии 15-30 футов один от другого. В некоторых местах для защиты были натянуты невыделанные шкуры, а где это было особенно необходимо, они были прибиты; так, на бастионе было четыре шкурки, плотно облегавшие столбы. Форт построен на холме в открытой прерии и окружен рвом глубиной 15 футов и шириной 15-18 футов. Через ров может пройти только пеший по столбам, которые убирают в случае угрозы нападения. Если все их форты так устроены, то их можно считать неприступными для индейцев. Их укрепления совсем не похожи на индейские.

Среди этого племени встречаются люди как с белой, так и с темной кожей. Женщины хороши собой, особенно белые, у многих из них прекрасные белокурые волосы. Как мужчины, так и женщины этого племени очень трудолюбивы. Их широкие и просторные хижины разделены толстыми досками на множество помещений; они ничем на загромождены; все имущество туземцев развешало в больших мешках на столбах; их спальни похожи на пещеры, завешанные шкурами.

В их форте много кладовых, в которых хранятся зерно, корм для скота, сало, скроенная одежда, медвежьи шкуры и др. Они хорошо снабжены такими вещами — это деньги страны…

Мужчины сильны и храбры, в большинстве очень деятельны, выглядят хорошо и имеют приятную внешность. В женщинах нет ничего индейского. Мужчины охотно занимаются игрой в мяч на площадях и крепостных сооружениях.[13]

* * *

Этот путешественник (Ла-Верандри) нашел на равнине огромные воздвигнутые рукой человека каменные глыбы и на одной из них обнаружил нечто, принятое им за татарскую надпись…[14] Многие иезуиты в Квебеке уверяли господина Кальма, что держали надпись в руках. Она была вырезана на маленькой плитке, которая была вставлена в обтесанный столб. Я просил многих своих друзей во Франции отыскать этот монумент.[15]

* * *

Насколько я мог установить, по языку, нравам, обычаям и образу жизни все манданы отличаются от остальных американских [318] индейцев, а я довольно хорошо знаком с большинством здешних племен. Кроме языка и обычаев, манданы отличаются одной физической особенностью: волосы у них большей частью пепельные, глаза голубые или светло-карие, а тип лица еврейский.[16]

* * *

Манданы — несомненно, чрезвычайно интересное и симпатичное племя, которое как своим внешним обликом, так и своими обычаями, как наружностью, так и правами во многом отличается от всех других известных мне [индейских] племен… Меня поразили удивительная беззаботность и изящество этого народа. Сопоставив все это с необычным цветом лица, своеобразием языка, странными и загадочными нравами, я пришел к такому убеждению: манданы — иного происхождения, чем все остальные племена Северной Америки; они, видимо, произошли от смешения туземцев с цивилизованным народом… Это не индейцы![17]

Рис. 19. Белые индианки, по Кетлину. См. G. Catlin, Letters and Notes on the Manners, Customs and Conditions of the North American Indians, London, 1841, v. I, p. 92 (и след.). [319]

Если они [манданы] как следует умоются, то среди них можно обнаружить людей с почти белой кожей и даже с румянцем на щеках.[18]

* * *

В верховьях Миссисипи, на территории, поделенной теперь между штатами Висконсин, Миннесота и Дакота, жили когда-то манданы, пожалуй, самое необычное из всех индейских племен. Это племя пользуется несравненно меньшей известностью, чем какое-либо другое, которому отводилась большая роль в романах об индейцах. Объясняется это тем, что населенные манданами земли начали становиться ареной деятельности приходивших с востока белых пионеров только после 1850 г. Однако манданы уже на протяжении 200 лет привлекали к себе внимание этнографов в связи с тем, что они очень сильно отличались от всех остальных индейских племен внешним обликом, обычаями и религиозными воззрениями. Занимались эти индейцы земледелием и около 1773 г., когда их посетил Мак-Интош, проживали в девяти хорошо укрепленных городах.[19] Притом в их физическом облике, особенно у женщин, проявлялись признаки, наводившие на мысль о смешении с какой-то северной расой, ибо у «одной пятой или одной шестой всех индейцев была почти белая кожа и светло-голубые глаза».[20] Среди них часто встречались люди с белокурыми волосами и таким необычным для индейцев выражением лица, что хороший знаток индейских племен Кетлин 100 лет назад категорически заявил по поводу этого «более чем наполовину белого народа», что «это не индейцы».[21] Он утверждал это с тем большей уверенностью, что жилища майданов сильно напоминали древние строения североевропейских народов. В одном предании манданов к тому же говорилось, что героем племени был белый человек, прибывший в их страну в каноэ. В те времена, когда еще ни один чужеземец, будь то переселенец или миссионер, не нашел к ним пути, манданы рассказывали о добром спасителе, о непорочном зачатии, муках и смерти от вражеской руки. Они знали также одну историю о Христе, которая, очевидно, была пересказом библейской притчи о чудесном насыщении 5 тыс. человек,[22] верили в дьявола, рассказывали о грехе прародительницы рода человеческого, о потопе, о спасшемся ковчеге и посланном из него голубе, который принес ветку ивы, и т.д. [320]

Подобные представления еще 200 лет назад поразили первого европейского исследователя, проникшего в эти отдаленные области, — француза сьера Ла-Верандри.[23] Этот исследователь в 1738 г., по поручению французского генерал-губернатора, предпринял путешествие по суше из Канады до Тихого океана. Он захотел воспользоваться этим случаем, чтобы лично познакомиться со странными «белыми индейцами», слухи о которых дошли до него. Как сообщает швед Кальм,[24] встретившийся с Ла-Верандри во время своего путешествия по Северной Америке в 1748—1751 гг., француз был убежден, что на территорию мандан, которая как будто никогда раньше не посещалась белыми людьми, все же когда-то давно была предпринята «большая военная экспедиция из известных стран земного шара», так как иначе он нс мог объяснить загадку, связанную с манданами. В 1780 г. англичанин Данбар также заявил, что из наблюдений Ла-Верандри, сделанных им в тех районах Северной Америки, становится «несомненным существование древних народов, о которых история ничего не сообщает».[25]

Позднее французский ученый Вольней утверждал, что дети манданов будто бы рождались совсем белокожими, а у женщин была белая кожа на бедрах и животе.[26] Вольней, правда, писал с чужих слов, и принц Вид, посвятивший манданам большой специальный раздел своего объемистого описания путешествия по Северной Америке, считает его утверждение преувеличенным и неправдоподобным.[27] Однако сам принц Вид (см. цитату в начале главы) [321] подчеркивает, что многие манданы отличаются поразительно светлым цветом кожи. Художник Кетлин, американский исследователь, специально занимавшийся изучением индейцев, категорически утверждал (см. цитату на стр. 318), что манданы «произошли от смешения туземцев с цивилизованным народом». Но дальше этого чисто теоретического умозаключения исследователи не шли, ибо они не представляли себе, как в эти отдаленные местности, находящиеся на расстоянии более 1500 км от Атлантического океана и заселенные белыми только во второй половине XIX в., в давние времена, задолго до Ла-Верандри, могли попасть европейцы, да к тому же в таком числе, что их смешение с индейцами дало столь заметные результаты.

Кетлин высказал предположение, что валлийцы, продвигаясь от устья Миссисипи вверх по течению этой реки, возможно, попали на территорию племени мандан.[28] Это мнение разделяли также Мейджор[29] и Бауэн,[30] пытаясь объяснить, как произошло смешение различных рас. Однако такое толкование исходило из ошибочных предпосылок. Ведь валлийцы — кельты и, следовательно, при смешении с манданами не могли передать своим потомкам типичные признаки североевропейской расы. В настоящее время нет нужды в таких предположениях, так как мы располагаем теперь возможностью дать более правильное объяснение. Понятно, что утверждение о проживании людей смешанной расы в области, населенной до 1850 г. только одними индейцами, вызвало сильное недоверие.

Однако с течением времени появлялись все новые доказательства того, что несколько сот лет назад в верховьях Миссисипи, несомненно, побывали европейцы и что они были скандинавами. В разных уголках штатов Висконсин, Миннесота и Дакота были найдены в земле средневековое оружие и утварь, типичные для скандинавов и определенно указывавшие на то, что жители Северной Европы побывали в этих краях в очень отдаленные времена. Постепенно в различных местах было обнаружено много скандинавских секир, топор, железный наконечник копья, огниво. Все эти предметы никогда не изготовлялись индейцами и не ввозились колонистами более позднего времени (см. рис. 16, 17).[31] Гипотеза Кетлина получила очень веское подтверждение благодаря этим находкам, хранящимся в настоящее время в музее в Милуоки. Однако исследователи по-прежнему стояли перед неразрешенной загадкой и не могли объяснить, когда, как и с какой целью прибыли сюда скандинавы, которые в конце средневековья пользовались таким же оружием и утварью, какие были найдены в верховьях Миссисипи. И в более раннее и в новое время исследователи часто утверждали, не ссылаясь при этом на индейцев-манданов, что скандинавы еще в доколумбов период оказали влияние на американские племена. Не кто иной, как Гуго Гроций, пытался объяснить некоторые [322] особенности культуры Центральной Америки влиянием скандинавов.[32] В XIX в. Гравье особенно горячо доказывал наличие норманских истоков культуры ацтеков,[33] а Леланд заявил, что между многими преданиями «Эдды» и мифами индейцев-алгонкинов якобы наблюдается поразительное сходство.[34] Несомненно, к подобным утверждениям следует относиться весьма скептически и с такой же осторожностью, как и к мнимому языковому сходству, о котором шла речь выше (см. цитату на стр. 316). Однако именно некоторые расовые особенности индейских племен с давних пор рассматривались как веское доказательство того, что североевропейская и индейская кровь действительно не раз смешивались в отдаленные времена. Но никто из ученых не мог прийти к простому решению, что такое смешение произошло в средние века, считая это невероятным.

Самая поразительная находка прошлого века как будто должна была приподнять завесу над этой тайной, хотя и задала новые загадки, которые долгое время значительно затрудняли работу исследователей.

В 1891 г. швед Олаф Оман приобрел ферму у Кенсингтона в штате Миннесота и добился значительных успехов. В августе 1898 г. он срубил на своей земле осину, достигшую примерно 70-летнего возраста. При выкорчевке корней оказалось, что они обвились вокруг огромного серого камня, который, несомненно, уже находился в земле, когда примерно в 20-х годах XIX в. начало расти дерево. Почти прямоугольный камень весил 91 кг. Когда камень очистили от земли, маленькому сыну Омана бросились в глаза странные царапины на его поверхности, оказавшиеся при внимательном рассмотрении руническими знаками.

Находка была тотчас отправлена скандинависту профессору Миннеаполисского университета О.Дж. Бреда, который подтвердил, что письмена действительно рунические, и опубликовал первую предварительную расшифровку довольно длинной и выполненной необычайно красивыми знаками надписи.[35] По инициативе Бреда Кенсингтонский рунический камень был направлен в Северо-Западный университет (в Чикаго), но там после поверхностной проверки заявили, что это довольно «неуклюжий подлог», так как на нем якобы обнаружены некоторые английские слова. Этого сурового приговора было достаточно, чтобы находка потеряла цену, и Оман, нашедший камень, в течение восьми лет пользовался им как… порогом у амбара своей фермы. Только в августе 1907 г. другой скандинавист, Холанд, который услышал [323] о надписи, извлек Камень из недостойного его места и подверг новому изучению (см. рис. 14, 15).

В дальнейшем Холанд посвятил свою жизнь решению загадки Кенсингтонского рунического камня. Он сообщил об этом камне всем сколько-нибудь известным американским и европейским специалистам, причем ne только рунологам и скандинавистам, но прежде всего химикам и геологам, которые должны были высказать свое мнение о степени выветрелости камня.

Уже в 1920 г. цепь доказательств, приведенных Холандом, оказалась столь убедительной, что компетентное совещание в Англии высказало следующее мнение: «Эта надпись из дикой, необитаемой местности выдержала все атаки, которым она подвергалась в течение более 20 лет».[36]

Позднее, в 1932 г., Холанд опубликовал результат своих 25-летних исследований в весьма ценном для науки труде.[37] В нем приведен дословный текст всех более ранних заключений, а также данных под присягой подробных свидетельских показаний об обстоятельствах, при которых был найден камень, заключений экспертов о возрасте дерева, под корнями которого был обнаружен камень, и т.п. Холанд использовал любую представлявшуюся ему возможность для выяснения тайны камня и обобщил все материалы для своей образцовой и, безусловно, убедительной аргументации. Какими бы смелыми и даже неправдоподобными ни казались взгляды Холанда, они так хорошо и разносторонне обоснованы, что один из самых компетентных американских комментаторов, Ховгард, публично заявил: нельзя «не поддаться» решительности его доводов.[38] Разумеется, и теперь все еще возникают и высказываются сомнения в том, есть ли у нас достаточно оснований одобрить выводы, которые в корне меняют все более ранние представления о знакомстве с Америкой до Колумба.[39] В противовес этому один из самых авторитетных немецких специалистов по данному вопросу, патер-иезуит проф. Фишер (Фельдкирх), в своем письме к автору от 27 августа 1936 г. заявил: «Contra facta non valent argumenta» [«Против фактов аргументы ничего не стоят»].

К этому следует еще добавить, что упоминавшиеся выше поразительные находки скандинавского оружия и утвари после их обстоятельного изучения заставили проф. Хейгена, одного из известнейших американских скандинавистов (университет Южной Дакоты), прийти к следующему заключению: «В окрестностях Кенсингтона найдено много предметов, которые поразительно согласуются с фактами, сообщаемыми в надписи».[40]

Но и после опубликования книги Холанда некоторые исследователи еще утверждали, что руническая надпись должна быть подлогом, причем была [324] даже брошена фраза о «мифе Кенсингтонского камня».[41] Но Холанд полностью опроверг эти новые возражения,[42] и если даже подлинность рунического камня доказана не на все 100%, а только на 99,9%, то говорить о подлоге в данном случае уже неуместно. Удобный метод уклониться от всякой дискуссии — это заявить, что «мы не хотим стать жертвой столь грубого надувательства». Но такой метод уже больше не применим после исключительно обоснованных доводов Холанда в пользу подлинности камня.

В 1936 г. Холанд уже мог сообщить, что в Америке из 50 компетентных оценок его книги только в двух высказано мнение, что камень поддельный.[43] Итак, Холанд убедил в своей правоте более 90% всех американских специалистов. В Европе, насколько можно судить, наблюдается почти такое же соотношение. Совершенно непонятно, почему в хорошем учебнике по рунологии, изданном недавно Арнтцем,[44] такой интересный памятник, как Кенсингтонский рунический камень, обойден молчанием.

В настоящее время установлено следующее. Камень с рунической надписью в 20-х годах XIX в., вероятно, уже был погребен наносами. В то время в этой местности жили только безграмотные люди, и, разумеется, рунологов среди них но было. Но и до того времени, когда выросшая над камнем осина начала пускать ростки, он, как показывает степень выветрелости надписи, уже несколько столетий подвергался воздействию субаэрального выветривания.

В заключении экспертов из Северо-Западного университета говорится, например, следующее: «Внешний вид Кенсингтонского рунического камня таков, что правильнее всего предположить 600-летнюю давность надписи».[45]

Два крупнейших геолога, написавшие специальное заключение для Исторического общества Миннесоты, — проф. Уинчел и д-р Уфам считают, что, судя по степени выветрелости, возраст камня определенно приближается к 500 годам.[46] К тому же руны иногда столь сложны и расшифровываются с таким трудом, что надпись была полностью понята и прочитана только через 10 лет после ее открытия, когда Холанд объяснил четыре последних знака как дату (1362 г.),[47] а рунолог из Осло Ессинг согласился с этим толкованием. Итак, мнимый «фальсификатор», видимо, был специалистом первого ранга, но как же он мог попасть в Миннесоту несколько столетий назад? Допущение подлога на деле приводит к гораздо большим историческим и логическим несуразностям, чем признание подлинности камня. Следовательно, при современном состоянии науки, пока не получены убедительные доказательства в пользу подлога, подлинность рунического камня и надписи следует [325] считать твердо установленной! В специальной литературе труду Холанда уделяется большое внимание.[48] Он действительно открывает перед нами необычайно своеобразную историческую перспективу.

О чем говорит сама спорная надпись? Она сообщает, что в 1362 г., следовательно за 130 лет до Колумба, в глубинной области Северной Америки уже побывало не менее 30 скандинавов, причем они были участниками «разведывательного плавания из Винланда на запад»! Такое сообщение, несомненно, на первый взгляд кажется мало правдоподобным. И все же мы должны в какой-то степени им удовлетвориться! Холанд к тому же указал нам пути к решению этой проблемы, которые представляются вполне приемлемыми в целом, если и не во всех деталях.

Холанд убежден, что можно допустить связь между «разведывательным плаванием от Винланда» и той экспедицией, которая, как доказано, была отправлена в Гренландию тогдашним королем Магнусом Эйриксоном.[49] Этой экспедиции, возглавлявшейся некогда весьма известным государственным деятелем Норвегии Паулем Кнутсоном, было поручено поддержать и укрепить пошатнувшуюся христианскую религию в гренландской колонии норманнов. Указ об этом плавании приведен среди первоисточников в начале главы. Датирован он 1354 г., понедельником после Симона и Иуды. Так как день Симона и Иуды (28 октября) в 1354 г. приходился на вторник, то указ, следовательно, был подписан 3 ноября, а не 28 октября, как ошибочно указывает Холанд. Экспедиция в Гренландию, возглавлявшаяся Паулем Кнутсоном, отправилась в путь в следующем, 1355 г., что было связано с своеобразными обстоятельствами. Связь событий следует установить точнее; это необходимо для понимания интересующих нас здесь проблем.

С конца XIII в. довольно оживленные связи европейских норманнов сих далекой колонией в Гренландии начали постепенно замирать. В 1294 г. норвежский король Эйрик VI (1286—1319) объявил королевской монополией торговлю с колониями, полагая, что это увеличит доходы казны. Но такой шаг оказался роковым и для метрополии и для колонии. Для Гренландии он был даже «началом конца».[50] Ежегодно для поддержания связи в Гренландию должно было отправляться одно королевское судно. Но снаряжение такого судна, которое обычно называлось «Трещоткой», обходилось сравнительно дорого, и этот единственный корабль, предназначавшийся для плавания в Гренландию, на деле уходил в рейс после продолжительных и все больше затягивавшихся многолетних перерывов.[51] Прекратился когда-то крупный вывоз из Гренландии в Европу лучшего масла и сыра, а также «лучшего [326] зерна».[52] Хотя сообщение и культурные связи с Гренландией никогда полностью не прерывались в течение всего XIV в. и, как мы теперь знаем (см. гл. 157), также и в XV в., они стали настолько слабыми, что колония быстро отрывалась от своей метрополии, с которой она была объединена политически с 1251 г. Так как и в экономическом отношении Гренландия все более переходила на самообеспечение, то колонисты неизбежно должны были приспособиться к образу жизни эскимосов и добывать себе пропитание, занимаясь животноводством, рыбной ловлей и охотой.

Мы должны здесь напомнить, что основой экономики гренландской колонии в эпоху ее процветания наряду с вывозом пушнины было также животноводство. Колонисты «разводили лошадей, овец и крупный рогатый скот. Крупный рогатый скот регулярно вывозился в Норвегию».[53]

Ослабление связей с метрополией было причиной гибели колонии. Пример Гренландии является, пожалуй, самым убедительным подтверждением правильности высказывания Кронау:

«В малочисленной цивилизованной колонии, если она не поддерживает постоянных связей с метрополией, основная масса населения гибнет, и она исчезает так же бесследно, как речная вода в море».[54]

Чтобы сделать понятнее дальнейшие рассуждения, здесь необходимо остановиться на некоторых гипотезах о точном местоположении норманских поселений в Гренландии. Раньше по этому поводу часто высказывались довольно неправильные суждения, но теперь у нас есть все основания утверждать, что эта проблема полностью выяснена.

Фигурирующие в древних источниках названия «Восточное поселение» (Эстербюгд) и «Западное поселение» (Востербюгд), естественно, могли способствовать предположению, что эти поселения находились соответственно на восточном и западном побережьях Гренландии.[55] Правда, исследователи никогда не сомневались в том, что оба поселения были расположены, вероятно, сравнительно близко к южной оконечности острова. Только в 1793 г. Эггерс впервые высказал предположение, что и «Восточное поселение», вероятно, находилось на юго-западе Гренландии, то есть западнее мыса Фарвель.[56] Этот исследователь полагал, что названия «Восточное» и «Западное» указывали только на то, как поселения были расположены одно по отношению к другому. И действительно, в результате исследований Гро на восточном побережье не было обнаружено никаких следов древних поселков.[57] [327]

Такой высокоавторитетный исследователь, как Гумбольдт, со всей определенностью высказал предположение, что как Западное, так и Восточное поселения находились, видимо, «на западном побережье в южной инспекции Юлианехоба».[58] Однако это не помешало отдельным исследователям во главе с Норденшельдом[59] снова и снова защищать свое мнение, что Восточное поселение следует искать на восточном побережье острова. Впрочем эту гипотезу теперь окончательно опроверг Мейджор своими литературными исследованиями,[60] а Хольм, разделявший вначале взгляды Норденшельда, позднее подтвердил длительными проверками на месте,[61] что в действительности как Западное, так и Восточное поселения находились на юго-западном побережье Гренландии. Правильнее было бы называть их Северным и Южным поселениями, поскольку теперь точно известно, как они были расположены. Одно поселение находилось на расстоянии примерно 12 дней пути от другого, причем идти надо было по безлюдной местности с север-северо-запада на юг-юго-восток. Заключение Хольма тотчас побудило Могка,[62] Сторма[63] и Шмидта[64] выступить против гипотезы Норденшельда. Однако этот шведский исследователь даже в 1897 г. придерживался своего мнения и утверждал, что открытые у Юлианхоба руины старых зданий следует считать не древненорвежскими, а иными, относящимися к более раннему времени.[65] Норденшельда поддерживал Гельцих,[66] но основательное исследование руин Бруном[67] устранило последние сомнения в том, что мы имеем здесь дело с древним Восточным поселением норманнов. Наконец, Йонссон в большом научном труде[68] привел карту, на которой точно показано размещение древних поселений. Карта была позднее подтверждена и дополнена в деталях всеми последующими исследованиями. В превосходной работе Фишера эскизы карт приведены на основе [328] исследований Йонссона.[69] В настоящее время у нас есть основания с достаточной уверенностью прийти к следующим выводам.

Древнейшее поселение Эйрика Рыжего находилось в Эйрикс-фьорде (Тунугдлиарфик). Его центром был Браттахлид. Местопребыванием первого епископа Эйрика Гнупсона считается Стейнеснес в Западном поселении.[70] Но в дальнейшем резиденцией епископа был Гардар, который стоял примерно на месте современного Игалико. Следовательно, Западное поселение нужно искать между 64 и 65° с.ш., с современным Готхобом в центре. В 1927 г. руины дворца епископа и собора были более детально исследованы при раскопках, произведенных Нёрлундом. Длина дворца равнялась 53 м, а вместе с подсобными помещениями он занимал 1 1/2 га, причем в нем был большой парадный зал. Собор был длиной 32 м и почти так же велик, как кафедральный собор в Тронхейме.

Во всем Восточном поселении насчитывалось 190 строений, среди них 12 церквей, а в Западном — 90 строений и четыре церкви.[71] Местопребыванием епископа всегда был только Гардар, кроме нескольких первых лет, когда Гнупсон, очевидно, находился в другом месте.[72] Сообщение Циглера от 1532 г. о том, что в Гренландии было две епископские епархии (episcopales ecclesias duas habet, sub ordinatione Nidrosiensis),[73] основано на заблуждении. Вся гренландская колония была не так велика, как это иногда думали раньше, считая, что там проживало около 10 тыс. человек.[74] Однако она оказалась и не так мала, как полагал Гельцих,[75] который думал, что ее население не могло превышать нескольких сот человек. В период процветания оба поселения могли дать приют 3-4 тыс., в лучшем случае 5 тыс. человек.[76] Нетрудно представить себе, что жители находившегося севернее, меньшего по размерам и располагавшего более слабой экономической базой Западного поселения должны были первыми попасть в тяжелое положение, когда ослабели связи с Европой и торговля с ней перестала приносить доход. Поселенцы вынуждены были приспособиться к образу жизни эскимосов. При этом, вероятно, возникли сильные раздоры с соседними эскимосами из-за рыболовных и охотничьих угодий, куда они, видимо, проникали. Гордые и воинственные норманны в этих случаях прибегали к насилию. Эскимосы защищались и наконец [329] изгнали из Вестербюгда численно значительно уступавших им норманнов Нет никаких надежных источников, подтверждающих это предположение Соответствующие выводы можно сделать из сообщения Ивара Бардсена, прибывшего между 7 и 24 августа 1341 г. на «Трещотке» из Бергена в Гренландию. Этот документ сохранился в более поздней датской редакции и приведен среди первоисточников в начале главы (см. стр. 314).

Согласно сообщению Ивара Бардсена, уже вскоре после его прибытия глава колонии в Эстербюгде, или «законный правитель», поручил ему направиться в Вестербюгд, чтобы осмотреться там и «изгнать скрелингов». Но, прибыв туда, Ивар нашел колонию безлюдной; только пасущийся без присмотра скот свидетельствовал о том, что здесь недавно жили люди. Совершенно немыслимо, чтобы в суровом климате Гренландии хотя бы одно животное, пасущееся под открытым небом, могло перенести арктическую зиму. Поэтому из наблюдений Ивара Бардсена непреложно следует вывод, что норманны недавно покинули Вестербюгд из-за нападений эскимосов и ушли в другое, более безопасное место. Они, вероятно, рассчитывали забрать оставленный скот, свое самое ценное имущество, как только найдут новое место для поселения и соорудят там необходимые строения. Как раз в это время Ивар Бардсен, видимо, и посетил Вестербюгд, а позднее описал свой впечатления.

Ховгард очень кратко резюмировал выводы современных исследователей об отношениях между эскимосами и норманнами в тот период на основании раскопок в Гренландии.[77] Он считает, что норманны в первые столетия нашей эры {так. OCR}, вероятно, редко встречались с эскимосами, которые жили далеко на севере, чтобы быть поближе к тюленям, попадавшимся в большом количестве лишь на ледяных полях побережья.

Маттиассен писал: «Эскимосы западного побережья селились как можно дальше от его южной оконечности, насколько это позволял арктический климат, ибо им был необходим зимний лед как для охоты, так и для передвижения на собачьих упряжках».[78]

Поэтому, согласно Маттиассену, норманны могли прийти в соприкосновение с эскимосами не ранее 1200 г. Встречи с эскимосами, видимо, состоялись, когда норманны занимались охотничьим промыслом на северо-западе острова. Однако позднее климат изменился, что было, «пожалуй, самой важной причиной упадка и окончательной гибели норманской колонии в Гренландии».

В связи с этим «в XIII в. эскимосы… неустанно продвигались на юг, пока наконец примерно к середине XIV в. не захватили Западное поселение, которое, очевидно, разрушили» (Ховгард).

Что события разыгрались именно так, в значительной мере подтверждается приведенной выше записью из «Анналов» Гисле Оддсона, относящихся к 1342 г. Хотя эта запись была воспроизведена только в XVII в. в Исландии, она достаточно достоверна, так как, по всей вероятности, восходит к документам [330] старого архива Скальхольтского собора в Исландии, который сгорел в 1630 г. вместе с архивом. Скальхольтский епископ Гисле Оддсон вскоре после пожара, видимо, записал по памяти те документы из погибшего архива, которые считал важными. Но поскольку епископа, естественно, интересовали главным образом церковные дела, ему, вероятно, было особенно больно, что выселившиеся в 1342 г. из Вестербюгда гренландские норманны оставили на произвол судьбы свои церкви и отказались от связи с Гардарской епархией. Отсюда оттенок укоризны в его записи, относящейся к 1342 г.

Вывод, что между событиями, описанными Иваром Бардсеном, и записью Гисле Оддсона имеется такая связь, представляется неопровержимым. Поражает точное совпадение дат в этих сообщениях и их сходство. Сопоставление записей проливает свет на те события, которые, вероятно, произошли в Вестербюгде в 1342 г. Отступающие перед эскимосами поселенцы Вестербюгда действительно перебрались позднее к «народам Америки». Таковы сообщения источника, а какое место в Америке предпочтет комментатор — Винланд, Лабрадор или Баффинову Землю, — зависит от его усмотрения. Из этого факта можно сделать далеко идущие выводы, которые мы и рассмотрим более подробно.

Детали борьбы за Вестербюгд между норманнами и эскимосами теперь восстановить нельзя. Здесь широкий простор для фантазии. И поныне рассказывают эскимосы о кровопролитной битве на Писигсарфике у Готхоб-фьорда между их предками и «бородатыми», как называли они древних норманнов».[79] Однако следует принять во внимание, что в 1342 г. Ивар Бардсен на месте старого Вестербюгда не встретил никаких следов борьбы, ибо иначе он, разумеется, сообщил бы об этом. Вот почему представляется сомнительным, что «битва», о которой рассказывали эскимосы, действительно произошла в 1342 г. Вероятно, в предании речь идет просто о какой-то довольно большой кровопролитной стычке, возможно даже о событиях 1379 г., еще недостаточно исследованных. О них мы будем говорить в другом месте (см. гл. 157). Стычка, в которой было убито 18 норманнов, могла показаться миролюбивым эскимосам большим и достопамятным сражением. Уход жителей Западного поселения в 1342 г. протекал, видимо, без серьезных боев. Это в известной мере подтверждается позднейшим сказанием эскимосов, услышанным Хаммерихом в Гренландии.[80] Оно довольно определенно указывает на события того времени.

Вот что рассказывают современные эскимосы о переселении кавдлунаков (европейцев).

«Один кавдлунак и один инук [эскимос], дружившие между собой, договорились однажды о состязании на скале Писигсарфик, вышиной 1200 м, отвесно поднимающейся из моря в Готхоб-фьорде, чтобы выяснить, кто из них лучший стрелок. Побежденный должен был броситься со скалы вниз. Они стреляли в лежащую у подножия скалы шкуру тюленя. Норманн попал в край [ 331] шкуры, а эскимос пробил ее середину. Тогда норманн бросился со скалы вниз. Другие кавдлунаки были очень этим опечалены, но так как они не могли ни в чем упрекнуть инука, то собрали все свои пожитки, покинули свои дома и направились в другое место».

События, разумеется, протекали не так, по все же это сказание интересно как подтверждение вывода, напрашивающегося из рассказа Ивара Бардсена.

Как бы то ни было, можно с уверенностью предположить, что норманское поселение Вестербюгд перестало существовать в 1342 г., а более крупный Эстербюгд не мог предотвратить обрушившегося на норманнов несчастья, хотя одержавшие победу эскимосы, видимо, вовсе не намеревались осесть в покинутом норманнами поселении. Лишь примерно 100-200 лет спустя они начали постепенно там обосновываться.[81]

Итак, можно предположить, что на основании сообщения «вполне надежного»[82] Ивара Бардсена о его наблюдениях в Вестербюгде жители Восточного поселения обратились с просьбой о помощи к норвежскому королю. Но эта просьба оставалась без ответа несколько лет, если судить по редким рейсам в Гренландию. Наконец, в 1346 г. «Трещотка» снова отправилась в плавание, причем она привезла из Гренландии много ценных вымененных там товаров, и только в 1348 г. было совершено плавание из Исландии в Норвегию, во время которого туда были доставлены гренландцы (см. ниже). Во всяком случае, в 1348 г. при дворе норвежского короля наверняка уже знали о событиях в Вестербюгде.

Норвегией в то время правил уже упоминавшийся выше шведский король Магнус Эйриксон,[83] весьма набожный человек, самой заветной целью которого было распространить и укрепить христианство. Он, вероятно, тотчас решил как можно быстрее вернуть в лоно истинной веры охладевших к ней переселенцев из Вестербюгда. Но осуществлению этого намерения в точение семи лет мешало грозное бедствие: в 1349 г. в Норвегии разразилась эпидемия черной оспы, принявшая поистине трагический размах. Эта болезнь за два-три года унесла две трети населения.[84] Не удивительно, что король в течение нескольких лет занимался более неотложными делами.

Лишь в 1355 г., то есть через девять лет после предыдущего рейса «Трещотки», можно было вновь подумать о плавании в Гренландию. В противоположность прежним рейсам, когда преследовались исключительно коммерческие цели, плавание 1355 г. было предпринято по политическим соображениям и отвечало церковной политике короля Магнуса. Возглавить эту экспедицию было поручено неоднократно упоминавшемуся и высоко чтившемуся государственному деятелю, Паулю Кнутсону из Онархейма, состоявшему в личной страже (Hirdmand) короля. Пауль Кнутсон был человеком [332] весьма состоятельным и знатным,[85] к тому же ему было предоставлена право подбирать спутников по его усмотрению. Возможно, что, руководствуясь королевским указом от 3 ноября 1354 г., приведенным среди первоисточников в начале главы, Кнутсон взял с собой в Гренландию многочисленный отряд, поскольку ему было поручено не допустить гибели христианства в Гренландии. А это при сложившихся к тому времени обстоятельствах означало не только реорганизацию церкви, но и заботу о переселившихся в Гренландию норманнах, которых нужно было предварительно разыскать. К тому же предстояло изгнать эскимосов и предпринять даже военные действия против них.

Так, во всяком случае, понял задание, полученное Паулем Кнутсоном, исследователь Сторм, который пишет следующее: «До нас дошла копия королевского указа от октября 1354 г., в котором говорится о чрезвычайно важных подготовительных мерах. Задача экспедиции заключалась в сохранении христианства в Гренландии, то есть в борьбе с эскимосами и укреплении колонии, а возможно, и в разведке новых земель… Экспедиция вернулась на родину, вероятно, не ранее 1363 или 1364 г., так как в этом последнем году Ивар Бардсен вновь появляется в Норвегии, а не ранее 1365 г. получает посвящение новый гренландский епископ».[86]

Нёрлунд подчеркивал, что у нас нет никаких доказательств того, что «Трещотка» под командованием Пауля Кнутсона действительно вышли в рейс.[87] Однако это не играет никакой роли. Нёрлунд, как и любой другой исследователь, не сомневается в том, что плавание действительно состоялось. Его оговорка — это лишь замечание добросовестного историка. Отсутствие соответствующих документов в архивах позволяет ceteris paribus [при прочих одинаковых обстоятельствах] скорее сделать вывод о выполнении королевского указа, чем о том, что плавание не состоялось. Событие, помешавшее его осуществлению, было бы, пожалуй, отмечено, а осуществление указа — вряд ли. Присутствие гренландского священника Ивара Бардсена в Норвегии в 1363/64 г. подтверждается документами. Из этого косвенно вытекает, что рейс «Трещотки» состоялся раньше, ибо иначе непонятно, как мог Ивар возвратиться в Норвегию. Но в таком случае последний рейс «Трещотки» мог состояться только в 1355 г.

Насколько редким стало в то время сообщение между Гренландией и метрополией, видно из того подчеркнутого Нёрлундом[88] факта, что иногда события, происходившие в Гренландии девять лет назад, воспринимались в Европе как «новые».

Однако вряд ли можно сомневаться в том, что время от времени нелегальные плавания в Гренландию и другие западные земли все же совершались не то скандинавами, не то моряками других европейских стран (Англии?). [333] Точно так же никогда полностью не прерывались и запрещенные короной связи с Исландией (см. гл. 157).

О том, что такие случайные плавания из Европы в Северную Америку совершались даже через 100 лет, говорит очень интересное сообщение, содержащееся в одном документе, который исходит от немецких купцов, проживавших в Брюгге в 1434—1435 гг. В нем речь идет об указе шведского короля Эйрика XIII, запрещающем плавания в подвластные этому государю западные области, причем говорится, что «в иные времена также предписывалось, чтобы никто не пытался плавать в Винланд, к Оркнейским и Фарерским островам и т.д. Несмотря на это, корабли туда ходили».

С этими событиями как-то связано и странное сообщение Олая Магнуса, приведенное среди первоисточников в начале главы.[89] Однако, как это нередко случалось с Олаем Магнусом, он придал своему сообщению сенсационный характер, и оно в таксам виде не заслуживает доверия. Эскимосов-пиратов, пожалуй, никогда не существовало, ибо у этого народа не было ни малейшего влечения к морскому разбою. Нигде не сообщается также о торговых судах, которые в XIV в. достигали населенных эскимосами берегов. Сообщение Олая Магнуса, несомненно, относится к экспедиции Пауля Кнутсона. Однако король Магнус не принимал участия в этом плавании, а хранившиеся в Тронхеймском соборе эскимосские каяки наверняка не были военным трофеем Пауля Кнутсона.[90] Скорее всего эти каяки море пригнало некогда к берегам Норвегии, а затем, как это случалось и в других местах, например на Оркнейских островах (см. т. I, гл. 35), они были выставлены напоказ в церкви, поскольку музеев в тс далекие времена еще нс было. Появление каяков могло позднее привести к возникновению легенды, переданной нам не совсем надежным Клавдием Клавусом и легковерным Олаем Магнусом, будто эти лодки были захвачены во время карательной экспедиции против эскимосов. Все сообщения о воинственных эскимосах Нансен считает «представлениями, возникшими главным образом из легенд и суеверий», хотя они передаются нам также Михелем Бехаймом (около 1450 г.), Якобом Циглером (1532 г.) и Павлом Иовием (1534 г.).[91] [334]

Эскимосские саги, повествующие об истреблении норманнов эскимосами, были известны и гренландскому миссионеру Эгеде.[92]

К сожалению, источники ничего не сообщают о результатах, которых добилась экспедиция Пауля Кнутсона за поразительно долгий срок ее отсутствия (восемь-девять лет). В этом отношении мы должны удовлетвориться одними предположениями. В свете описанных выше событий представляется; почти бесспорным, что одна из главных задач экспедиции состояла в том, чтобы позаботиться о судьбе переселившихся из Вестербюгда норманнов и вернуть их в лоно церкви. Но если Пауль Кнутсон узнал в Эсторбюгде от Ивара Бардсена или другого соотечественника, что исчезнувшие переселенцы ушли на запад «к народам Америки» (эта фраза могла, разумеется, возникнуть лишь в XVI или XVII в.), то он должен был посчитать своим- долгом тоже отправиться туда на розыски.

Поразительно долгое отсутствие экспедиции Пауля Кнутсона вполне можно объяснить так, как это сделал Холанд: «Пауля Кнутсона и его спутников, как благочестивых католиков, должна была испугать мысль о поселенцах, отпавших от христианства, так как, по представлениям того времени, они этим самым добровольно отдались во власть дьявола. Король и исполнители его воли, как верные сыны средневековой церкви, считали своим долгом следовать за этими отщепенцами на край света и любыми средствами спасти их от высшей кары. Это несомненное самоотречение во имя веры Вполне объясняет и долгое отсутствие экспедиции».[93]

Так весьма логично перебрасывается мост к высказанному Холандом предположению, что экспедиция Пауля Кнутсона направилась из Гренландии в Винланд. Ведь в этой стране, прославленной в сагах, можно было скорее всего рассчитывать на встречу с исчезнувшими поселенцами.[94] В этом случае причина плавания Пауля Кнутсона в Винланд была бы такой же, что и путешествия Эйрика Гнупсона. Но сейчас, разумеется, нельзя уже доказать, что плавание в Винланд было «продиктовано стремлением наставить колонистов на путь истины или удержать их в христианской вере».[95]

Пропавших, наверное, в Винланде не нашли; вполне возможно, что они предпочли уйти в более северные области Америки (см. гл. 157). Поэтому часть спутников Пауля Кнутсона, то ли по поручению своего руководителя, то ли на свой страх и риск, возможно, предприняла из Винланда дальнейшее «разведывательное плавание на запад» либо чтобы продолжить розыск пропавших соотечественников, либо действительно для географической разведки неизвестных стран. [335]

Нельзя отрицать, что эти исторические взаимосвязи, выявленные Холандом, помогают нам понять, что произошло в 1362 г. в области, населенной индейцами-манданами. Даже если необычайная дальность этого «разведывательного плавания на запад» по-прежнему остается для нас психологической загадкой, все же такой факт когда-то имел место! «Военная экспедиция» небольшой группы, принадлежавшей к северной расе, которая была совершена в глубь Северной Америки, по предположению Ла-Верандри, за 200 лет до него, могла состояться только около 1362 г. — в связи с плаванием в Гренландию Пауля Кнутсона!

Прежде всего напрашивается вывод, что сами норманские переселенцы, прибывшие в 1342 г. из Гренландии, были занесены в район верховьев Миссисипи и воздвигли там рунический камень. Однако это невероятно и, более того, невозможно, так как в надписи на Кенсингтонском руническом камне определенно говорится, что в экспедиции участвовало также восемь шведов. Норманская колония в Гренландии была создана только норвежцами. Насколько нам известно, там никогда не было шведов. Но в экспедиции Пауля Кнутсона, видимо, норвежцы и шведы действовали совместно. Такое совместное плавание, вероятно, не было обычным явлением, но в то время его сочли необходимым, так как род, к которому принадлежал король, обитал в Вестерьётланде и «готы» (шведы) в XIV в. занимали при норвежском дворе высокие посты; два из них были даже канцлерами.[96] Пауль Кнутсон, следуя королевскому указу, набирал своих спутников «из нашей личной стражи» и не мог не включить шведов в состав экспедиции. Шведов насчитывалось, несомненно, меньше, чем остальных участников плавания, но они были самыми знатными и грамотными. Этим можно объяснить, почему именно шведы названы первыми в рунической надписи.

Один из шведов, очевидно, был автором рунической надписи, так как она составлена на древнеётландском диалекте. Этим объясняется и тот факт, который первоначально вызывал главные возражения против подлинности надписи, а именно, что пять слов казались заимствованными из английского языка. Вот эти слова — fram, mans, of, theth (ded), illy. Однако Холанд убедительно доказал ссылками на соответствующие места из литературных источников XIV в., что эти пять слов были тогда весьма употребительны в ётландском диалекте.[97] Этим было опровергнуто единственное сравнительно веское возражение против подлинности надписи, что признано рядом скандинавистов.[98]

Тем не менее немецкий рунолог Краузе недавно вторично попытался на основании уже опровергнутых сомнений лингвистов изобразить Кенсингтонский [336] камень как современную фальшивку.[99] Краузе считает, что надпись на камне мог сделать только человек, «говоривший в повседневной жизни по-английски, но много и обстоятельно занимавшийся рунами и древними скандинавскими языками». Так как до 1860 г. такой человек никак не мог находиться в Миннесоте, Краузе доходит до нелепого вывода:

«Осмелится ли кто-нибудь еще утверждать, что камень не мог быть искусно запрятан между корнями дерева»?[100]

Да, автор данных строк утверждает это со всей определенностью, ибо корни дерева, как твердо установлено, обвили каменное препятствие. Камень, бесспорно, уже находился в земле раньше, чем начали развиваться корни дерева; все обстоятельства находки, подтвержденные многими сделанными под присягой свидетельскими показаниями, совершенно исключают возможность бессмысленного «запрятывания камня между корнями [живого!] дерева».

К такому предположению нельзя отнестись серьезно. С таким же основанием Краузе мог бы утверждать, что различное скандинавское оружие и другие предметы, найденные в земле этих штатов, были захоронены тем же фальсификатором, чтобы усилить впечатление подлинности камня. Но скептицизм Краузе помешал ему учесть основное: руническую надпись, разумеется, еще можно подделать, но степень выветрелости знаков на камне — никогда. Далеко зашедший процесс выветривания, несомненно, подтверждает, что надпись была нанесена уже несколько столетий назад. Как же можно оставить без внимания этот решающий аргумент и, пренебрегая им, опрометчиво утверждать, что мы имеем дело с современной подделкой! Да и как в области, населенной одними индейцами, много столетий назад мог все же оказаться какой-то человек, «говоривший в повседневной жизни по-английски, но много и обстоятельно занимавшийся рунами и древними скандинавскими языками»? Скептицизм не должен приводить нас к совершенно нелепым выводам и заставлять увлекаться умозаключениями, неизмеримо более странными, неестественными и фантастичными, чем те, которые необходимы, чтобы доказать подлинность камня. Если полностью доказано, что всякая возможность подлога исключена, то допустимо ли, несмотря на это, по-прежнему настаивать на очевидности фальсификации, опираясь на весьма односторонние и спорные филологические доводы! Разумеется, легче всего объявить, что камень «должен быть» поддельным, и попросту игнорировать все веские аргументы, доказывающие противоположное.[101] Но на того, кто [337] в настоящее время еще утверждает, что камень подложный, падает и все бремя доказательств! Он должен либо дать более или менее ясное объяснение того, как, когда, кем и прежде всего с какой целью свыше 200 лет назад в области, населенной исключительно индейцами, был сфабрикован рунический камень, который затем по меньшей мере 150 лет спустя другой фальсификатор «искусно запрятал под корнями дерева», либо привести доказательство, как удалось современному мошеннику вместе с рунической надписью подделать степень выветрелости! Исследователь, защищающий такую точку зрения, обязан выполнить одно из этих двух условий или же согласиться с тем, чтобы другие, пренебрегая его возражениями, перешли к очередной повестке дня! Полагаем, что об эту неприступную скалу разобьются все дальнейшие попытки опровержения подлинности Кенсингтонского камня с «чисто лингвистических» позиций.

Скептицизм по отношению к неясным или непредвиденным результатам исследования, несомненно, разумен и необходим. Но преувеличенный скептицизм может стать тормозом, мешающим развитию науки, как показывает история Несторианской стелы (см. т. II, гл. 78), Хёненского рунического камня (см. т. II, гл. 107), Кенсингтонского камня. Односторонний скептицизм, при котором слишком много внимания уделяют второстепенным формальным признакам и игнорируют веские аргументы противников, представляется злом, даже если в его основе не лежит то, что Гумбольдт назвал «злорадным разрушением чар вдохновения».[102]

Скептикам ? tout prix [во что бы то ни стало] типа Краузе достойно возразил Вагнер, который писал, что они занимаются «построением искусственных гипотез, подменяющих абсолютно правдоподобные события».[103]

Не менее правильную мысль высказал также американец Фиск?. «Скептицизм, который обычно считают признаком большой проницательности, с таким же успехом может основываться на недостаточном понимании».[104]

В нашем случае речь идет о недостаточном понимании непреодолимой силы естественнонаучных доказательств, таких, как результаты химических исследований. Между тем, эти результаты неоспоримы, и на любое сомнение мы можем ответить пословицей «contra facta non valent argumenta!». [338] Впрочем, даже при недостаточном знании обстоятельств, побудивших предпринять плавание, нельзя не считаться с тем фактом, что некогда (вероятно, в 1362 г.) вооруженная норманская экспедиция проникла в область, населенную индейцами-манданами, но по каким-то причинам не смогла оттуда возвратиться, и ее участники, видимо, осели там и смешались с коренными жителями в качестве носителей более высокой культуры!

Если 30 скандинавов действительно принадлежали к экспедиции Пауля Кнутсона, то можно с уверенностью предположить, что ни один из них не вернулся на родину. Как сообщает надпись, 10 человек погибли в бою, видимо во время нападения индейцев, а остальные 20, вероятно, остались в стране, лишившись возможности возвратиться на родину.

Они, видимо, поневоле остались на чужбине и слились с местными индейцами. Вероятность этого тем более велика, что манданы вплоть до XIX в. охотно принимали в свое племя чужеземцев. Принц Максимилиан писал: «Достаточно пленнику войти в деревню и поесть там маис, как он уже считается членом племени».[105]

Скандинавы, находясь на более высоком уровне развития, безусловно, могли научить индейцев различным ремеслам и, очевидно, это сделали.[106] Поэтому манданы, вероятно, считали норманнов весьма ценным приобретением для своего племени.

Если скандинавы действительно остались в стране манданов, то этим объясняется столь позднее возвращение участников экспедиции в Норвегию. Они, видимо, из года в год ждали возвращения своих ушедших в плавание товарищей и только тогда решили вернуться на родину, когда исчезла всякая надежда на возвращение пропавших. Руководителю экспедиции Паулю Кнутсону, очевидно, не суждено было вновь увидеть родину, ибо в дальнейшем его имя нигде не упоминается, хотя до 1355 г. он играл значительную роль в истории Норвегии.

Впрочем, о самом факте возвращения экспедиции из плавания ничего неизвестно. Мы знаем только, что Ивар Бардсен, который управлял Гардарской епархией, находился в Гренландии с 1341 г. и временно замещал умершего гардарского епископа Арне, скончавшегося в 1349 г.; в 1364 г. он находился еще в Норвегии. Отсюда можно сделать вывод, что «Трещотка» вернулась из Гренландии в том же 1364 г. или еще раньше, в 1363 г.[107] Другой записи об этом событии в источнике нет, если не считать сообщения о [339] последовавшем в 1365 г. посвящении в сан нового епископа Гренландии Альфа.[108] Это назначение можно считать свидетельством того, что незадолго до него, в первый раз после почти 16-летнего перерыва, вновь поступило известие из далекой колонии с сообщением о смерти епископа Арне. В 1367 г. «Трещотка» опять должна была посетить Гренландию и доставить при этом в Гардар нового епископа, однако судно разбилось немного севернее Бергена, откуда оно вышло в плавание. Лишь в следующем году плавание завершилось благополучно и Альф смог попасть в свою епархию. На обратном пути, очевидно, и эта «Трещотка» потерпела крушение.[109] Альф был вообще последним епископом, который лично проживал в Гренландии. После его смерти (1377 г.) последовали назначения нескольких епископов в Гренландию (см. т. IV, гл. 157), но ни один из них больше не отправлялся в свою епархию.

Перейдем к рассмотрению вопроса о том, плавали ли еще суда между Гренландией и Винландом в XIV в. Положительный ответ на этот вопрос является необходимой предпосылкой для принятия гипотезы Холанда. Здесь мы сошлемся на запись в «Скальхольтских анналах», относящуюся к 1347 г. (см. первоисточник на стр. 315). Эта запись служит бесспорным доказательством того, что около 1350 г. еще совершались регулярные рейсы из Гренландии к побережью Американского материка. Отсюда следует, что плавания в Маркланд за хорошим строевым и корабельным лесом[110] из безлесной Гренландии постоянно совершались на протяжении 350 лет со времени открытия этой земли в 1000 г. Но летописцы не считали нужным регулярно отмечать эти ставшие привычными рейсы. Приведенное среди первоисточников и имеющее важное значение сообщение о плавании в Маркланд в 1347 г. представляет для нас интерес не потому, что оно сообщает о самом рейсе, а только в связи с упоминанием о том, что на обратном пути судно сорвало «с якоря» штормом и оно вынуждено было искать укрытия в исландском Страум-фьорде. Экипаж, состоявший из 17 человек, не мог вернуться в Гренландию на своем судне, ставшем, очевидно, непригодным для плавания, и был доставлен в следующем 1348 г. из Исландии в Норвегию. [340] Об этом мы узнаем из записки в Готтскальских анналах (см. стр. 315). Из Норвегии гренландцы, если они только уцелели во время чумы, были в 1355 г. переправлены с «Трещотки» в Гренландию.

Эта экспедиция в Маркланд должна нас здесь интересовать как доказательство того, что плавания гренландских норманнов в Америку не прерывались в XIV в. Оставим в стороне спорный вопрос о местонахождении лесистого Маркланда. Этой страной мог быть как юго-восток Лабрадора (в пользу которого недавно снова высказался Херманссон,[111] так и Ньюфаундленд. И там и тут норманны могли заниматься заготовкой леса. Где именно это делалось, не имеет значения при решении других, занимающих нас здесь проблем.[112]

Во всяком случае, плавание в Маркланд в 1347 г. определенно свидетельствует о том, что рейсы из Гренландии к Американскому материку в то время не были чем-то необычным. Из сообщения от 1347 г. некоторые исследователи делали даже вывод, что в тот период в Маркланде, вероятно, существовала колония викингов.[113] Эта гипотеза слишком смела, но тот факт, что плавание совершалось по хорошо известному маршруту, едва ли следует оспаривать. В соответствии с этим весьма близкой к истине представляется нам и догадка о том, что доверенное лицо короля, Пауль Кнутсон, счел своей обязанностью после выполнения поручения в Гренландии позаботиться и о положении дел в «Винланде».

Может показаться странным и внушить подозрение относительно подлинности Кенсингтонского рунического камня тот факт, что 1362 г. обозначен на нем арабскими цифрами, хотя и переданными руническими знаками. Однако и это сомнение не обосновано. Арабским цифрам, изобретенным в X в., еще в 982 г. открыл путь в Европу ученый папа Сильвестр II (999—1002).[114] С начала XIV в. арабскими цифрами пользовались также в Скандинавии и даже в Исландии, что можно доказать книгой «Хауксбок»,[115] появившейся около 1320 г. Норвежский рунолог Ессинг при экспертизе Кенсингтонской [341] надписи твердо заявил, что в применении арабских цифр в рунических надписях XIV в. нет ничего удивительного.[116]

Следует сказать несколько слов по поводу странного сообщения автора рунического текста, что он в момент составления надписи находился на «острове», между тем как камень был обнаружен на суше. Однако произведенными исследованиями установлено, что уровень воды близлежащего озера Корморант раньше был примерно на 3 м выше, чем в настоящее время.[117] Он был искусственно понижен в 1875 г., когда хозяйничавший по соседству фермер захотел использовать водную энергию для строившейся мельницы. Поэтому возможно, что раньше камень действительно находился на острове. На этот остров, лучше защищенный от нападений, возможно, отошли скандинавы в 1362 г. после атаки индейцев, стоившей жизни 10 их товарищам; здесь им представилась возможность тщательно, почти художественно нанести надпись на большой серый камень. Зато трудно вообразить, что какой-то современный фальсификатор рун сначала с трудом доставил на остров посреди озера камень весом почти 2 ц и там с еще большим трудом так обнажил корни огромного дерева, что смог «запрятать между ними» свою подделку, а затем вновь разровнял землю и начал ждать, не будет ли отведено озеро, свалено дерево и найден фальшивый рунический камень. Дураков среди фальсификаторов, насколько нам известно, никогда не водилось!

В заключение следовало бы еще остановиться на камне с надписью, найденном Ла-Верандри, которым так живо заинтересовался еще Гумбольдт. К сожалению, он, очевидно, исчез из-за непростительной небрежности. Кальм, сообщающий об этой находке со слов самого Ла-Верандри,[118] отмечает, что на том камне надпись была сделана, видимо, «татарскими» письменами, как утверждали будто бы ученые иезуиты из Квебека. Между татарскими письменами и рунами действительно наблюдается значительное, хотя и поверхностное сходство, как убедительно доказал Холанд, приводя изображение рукописи с татарским шрифтом.[119] Поэтому вполне вероятно, что и камень, обнаруженный Ла-Верандри, был руническим. Его потеря тем более достойна сожаления, что он мог бы, пожалуй, содействовать окончательному решению загадки Кенсингтонской надписи. К несчастью, вероятность того, что камень Ла-Верандри, о котором ничего не сообщалось примерно с 1745 г., может быть еще найден в Парижском архиве или музее, ничтожна. Но его стоило бы еще раз хорошенько поискать.

Итак, Кенсингтонский камень по-прежнему остается единственным древним руническим памятником, который пока удалось обнаружить на Американском материке, причем его подлинность вряд ли можно опровергнуть. [342]

И раньше на территории США то там, то тут находили якобы несомненно подлинные рунические надписи.[120] К таким «находкам» относятся неоднократно обсуждавшийся открытый Дайтоном «камень с письменами» («writing rock») с Тонтон-Ривер,[121] рунические камни из Портсмута (Род-Айленд), с острова Мартас-Вайнъярд из Суонси, Маттапойсетт-Нека (Индиана), Маунт-Хопа, Сэчнест-Пойнта (Род-Айленд), Тивертона и др. и, наконец, камень из Спокана (Вашингтон, 1926 г.). Впрочем, все эти находки не выдержали экспертизы на подлинность и зачастую обязаны своим призрачным существованием только легкомысленным сообщениям.[122] И все же последнее слово по всем этим проблемам еще не сказано. В земле Америки, [343] возможно, еще скрыто много неожиданностей, о которых и не мечтают исследователи. Очень возможно, что в Миннесоте или в соседних штатах где-либо будет обнаружен еще один рунический камень или найдено другое свидетельство пребывания здесь норманнов в XIV в.

К сказанному следует добавить, что у норманнов позднего средневековья был весьма распространен обычай в случае невозможности вернуться на родину или перед угрозой смертельной опасности сообщать о постигшей их судьбе при помощи рунических надписей.

Гренландский летописец Бьёрн Йонсон (1574—1656) сообщает, например, в одном месте своей хроники о трупах норманнов, попавших в «гренландские пустыни» и нашедших там свою гибель: «Почти всегда рядом с ними лежали высеченные руны, сообщавшие о всех происшествиях, приведших их к несчастью и страданиям».[123] Кенсингтонский камень принадлежит, очевидно, к той же разновидности рунических памятников, что и найденные в «гренландских пустынях».

Как бы то ни было, по Кенсингтонский рунический камень пока остается единственным на Американском континенте, в отношении которого любые попытки изобразить его подделкой пока не удавались и, вероятно, потерпят крушение в дальнейшем. До тех пор пока не будут представлены неоспоримые доказательства в пользу противоположного мнения, его подлинность должна быть принята за непреложный факт!

Когда-то Мэллори полагал, что можно закончить любую дискуссию о рунических камнях, обнаруженных во внутренних областях Северной Америки, следующим удобным доводом: «При такой логике мы заставили бы викингов проникнуть очень далеко в Западную Виргинию».[124]

Поддерживать эту точку зрения теперь уже нельзя. Кенсингтонский камень доказал, что викинги проникли значительно дальше на запад, чем полагал Мэллери. Мы должны пока удовлетвориться теми выводами, которые неизбежно вытекают из этого факта, поскольку возражения филологов против подлинности камня опровергнуты.

Что касается индейцев-манданов, принадлежащих к группе племен сиу, то от этого некогда «многочисленного племени»[125] ныне сохранились лишь жалкие остатки. В заключительной части книги о путешествии принца Максимилиана недвусмысленно сказано: «Позднее инфекционная болезнь… якобы унесла б?льшую часть манданов».[126]

Этой инфекционной болезнью была оспа, тяжелая эпидемия которой в 1837 г. за короткое время сократила численность индейцев-манданов с 1600 до 37 человек. Оставшиеся в живых смешались позднее с соседними индейскими [344] племенами, утратив при этом признаки «скандинавской» расы.[127] Итак Кетлин занимался изучением этого интересного индейского племени, которое Холанд назвал «величайшей этнологической загадкой среди североамериканских индейцев»,[128] когда оно доживало свои последние часы.

Следует особенно подчеркнуть, что Кенсингтонский рунический камень и многочисленные находки в земле средневекового скандинавского оружия и утвари западнее Великих озер играют б?льшую роль для вынесения окончательного суждения по этой проблеме, чем признаки скандинавской расы, обнаруженные у манданов. Эти признаки в настоящее время ставятся под сомнение. Американист Фридерици в своем письме от 2 августа 1937 г. сообщил автору этих строк, что нет необходимости привлекать скандинавскую экспедицию 1362 г. для разъяснения проблемы «белокожих» индейцев-манданов.[129] Вот что он пишет: «Манданы в языковом отношении ближе всего стоят к виннебаго, которые при вторжении французов проживали на Грин-Бее[130] и с 1634 г. посещались «лесными бродягами».[131] Их сородичи манданы жили на северо-западе Висконсина в верховьях Миссисипи, как можно установить из их преданий и расспросов… Уже примерно к 1680 г., когда «лесные бродяги», почти все выходцы из Нормандии, давно проникли в эти места и «онемечили» здешние племена, женщины-индианки произвели от них на свет много детей-метисов. Когда Дюлут[132] достиг верхнего отрезка Миссисипи, чейены[133] уже населяли Миннесоту, будучи оседлым народом, занимавшимся земледелием».

Впрочем, по мнению Холанда, которому автор тотчас направил полученное им возражение, рассуждения Фридерици не затрагивают сущности проблемы.

Вот что писал по этому поводу Холанд 9 октября 1937 г.: «[Фридерици] недостаточно хорошо осведомлен о том, как далеко заходили ранние французские исследователи в своих путешествиях по Америке. Верно, что в 1634 г. первый француз Жан Николе проник так далеко в восточный Висконсин, как это было возможно в те времена.[134] Следующими пришли туда [345] в 1654 г. Радисон и Грозелье.[135] Они тоже пробыли там только несколько месяцев и затем ушли. «Лесные бродяги» начали появляться около 1670 г. Но область, населенная манданами, удалена от этой местности более чем на 1000 миль, и ни один француз или другой белый не проникал так далеко до 1738 г., когда сюда пришел Ла-Верандри… Они должны были пересечь территории племен сиу, а это очень опасно… Впрочем, если мнимые «лесные бродяги» Фридерици действительно оставили в XVII в. голубоглазое потомство среди майданов, то почему же они не оставили такого же потомства в Висконсине, где французские купцы появлялись довольно часто?.. К тому же обращает на себя внимание совсем особая архитектура жилищ майданов, подобие которой мы находим только в средневековой Норвегии и Швеции».

Этим опровержением, видимо, устраняются возражения Фридерици. Но даже если проблему манданов считать еще не совсем выясненной, то приведенные выше доказательства достаточно вески и убедительны, чтобы рассматривать их как достоверное свидетельство того, что экспедиция 1362 г. была историческим фактом. Признаки европейской расы наблюдались у американских индейцев также во многих других местах и уже привлекли к себе внимание Гумбольдта. Этот исследователь, например, писал о «беловатой, нередко голубоглазой тускарорской народности».[136] Разумеется, нельзя считать виновниками таких расовых смешений только скандинавских или французских норманнов. Возможно, что неоднократно происходили и переселения в Америку других народов Европы, о которых мы ничего не знаем, например, ирландцев (см. т. II, гл. 83).

Антрополог проф. Гюнтер в своем письме к автору от 19 июля 1937 г. высказал такое мнение: «Следует предположить, что происходили многократные переселения групп северных европейцев, так как блондины в Калифорнии и Южной Америке, блондины доколумбова периода, едва ли могут вести происхождение от викингов».

Автор вполне с этим согласен. Между тем прежние догадки подкрепляются открытием нетронутой могилы викинга у Бирдмора в провинции Онтарио. Подлинность этого погребения викинга, относящегося примерно к 1000 г., никем еще не ставилась под сомнение. Обнаружено оно было 24 мая 1930 г., но только в 1935 г. первое сообщение о нем стало известно широкому кругу специалистов, и лишь в марте 1939 г. можно было сделать на эту тему первый доклад.[137] Имеются надежные научные доказательства того, что здесь к югу от Гудзонова залива был погребен норманский воин в полном вооружении и что его могила осталась нетронутой вплоть до ее обнаружения в 1930 г. [346]

Место находки достойно тем большего внимании, что оно подтверждает предположение, высказанное Лёвенталем еще 30 лет назад, но раньше казавшееся маловероятными. Этот исследователь считал, что влияние древнескандинавской культуры распространялось, видимо, от побережья Гудзонова залива в область Великих озер. В научном докладе Левенталь закончил свои рассуждения следующим выводом: «Если согласиться с приведенными заключениями, то, следовательно, древнескандинавское влияние распространилось на материк северо-восточной Америки от южной оконечности Гудзонова залива, распространяясь от племени кри к племенам потаватоми и оттава. В этом случае отпадает посредничество ирокезов и атлантическое происхождение германского (древнескандинавского) влияния в Северной Америке».[138]

Следовательно, представляется неопровержимым вывод, что норманны побывали в той части Северной Америки, в которой их присутствие исследователи еще четверть века назад считали невозможным. Точно так же обстояло дело и в штате Миннесота. Даже если бы отнюдь не убедительные и большей частью уже опровергнутые возражения лингвистов и рунологов против подлинности Кенсингтонского рунического камня были правильными, все же за историческую достоверность проникновения норманнов в XIV в. далеко на запад говорят следующие факты:

1. Четко выраженные черты северной расы у представителей вымершего племени манданов.

2. Многочисленные находки средневекового скандинавского оружия и утвари в штатах, расположенных к западу от Великих озер. Эти находки частично были сделаны еще в самый ранний период заселения данных районов белыми, в 60-х и 70-х годах XIX в., то есть когда в этих краях еще никак не могли обосноваться мошенники, занимающиеся подделкой древних памятников.

3. Совсем не индейская своеобразная архитектура хижин манданов и фортификационные сооружения этого племени. Таких укреплений не было ни у одного другого индейского племени, и они повсеместно отличаются подлинно скандинавскими чертами.

К этому нужно добавить совершенно точное с естественнонаучной точки зрения доказательство того, что надпись на Кенсингтонском камне была сделана много столетий назад, следовательно здесь не может быть и речи о современной фальсификации. Геологи подтвердили также, что место находки, расположенное в наши дни далеко от всех озер, еще несколько столетий назад должно было лежать на берегу озера, как и указано в надписи. (Ни одному фальсификатору это никогда не могло бы прийти в голову!)

Учитывая все это, можно считать, что засвидетельствованная руническим камнем норманская экспедиция в Миннесоту, предпринятая в 1362 г., [347] была историческим фактом. После весьма тщательной проверки всех обстоятельств такой вывод был действительно сделан самым компетентным в этом вопросе американским научным учреждением — Смитсоновским институтом. По его инициативе Кенсингтонский рунический камень, хранившийся до того времени в торговой палате Александрии (Миннесота), 11 марта 1948 г. торжественно перевезли в вашингтонский Национальный музей, чем была официально признана его подлинность. Смитсоновский институт опубликовал следующее заявление, которое кладет конец всем разговорам рунологов и лингвистов, что рунический камень «должен быть» подделкой:

«Шаг за шагом вырисовывались все более правдоподобные предположения, позволяющие сделать вывод о вероятной подлинности… Хотя и нельзя привести неопровержимых доказательств того, что камень является подлинным свидетельством, все же возможность этого столь убедительна и велика, что археологи Смитсоновского института считают памятник одной из самых достойных внимания исторических находок, обнаруженных в Новом свете… Скандинависты с самого начала выражали серьезные сомнения в его подлинности. Они утверждали, что руны на камне были не теми письменами, которыми пользовались норвежские грамотеи [XIV в.].

В надписи говорится о лагере на озере… [но] камень найден на вершине холма вдали от озера. Не было известно также ни одного предания о норвежской экспедиции, предпринятой в 1362 г. куда-нибудь по соседству с Северной Америкой… Высказывалось одно возражение за другим.

Что касается самих рун, то выяснено, что хотя они и не соответствуют рунам профессиональных писцов, но все же походят на те, какими пользовался в XIV в. в Норвегии обыкновенный человек, не занимающий должности писца.

Геологи установили, что возвышенность, на которой в наше время нашли камень, в 1362 г. была на берегу озера.

Но самым убедительным аргументом представляется нам то, что примерно в это время норвежская экспедиция действительно могла оказаться в Северной Америке. Она состояла из нескольких избранных молодых придворных, посланных за тем, чтобы вернуть в лоно христианства пропавших гренландских колонистов.

Весьма вероятно, что участники этой экспедиции… найдя безлюдным Западное поселение в Гренландии, узнали от эскимосов, что его жители задолго до того двинулись дальше на юг, и последовали за ними по их предполагаемому маршруту.

Они прошли предположительно через Гудзонов залив и дальше к югу на лодках, следуя по различным водным путям в глубь Миннесоты…»[139]

Этим сказано, пожалуй, последнее слово и вынесено высшее суждение по данному вопросу вопреки всем возражениям рунологов и скандинавистов. Одно упоминание о близлежащем озере недвусмысленно свидетельствует о том, что надпись могла быть сделана только в то время, когда такое озеро действительно здесь еще существовало. Ни один фальсификатор нового [348] времени не допустил бы этой фразы, которая могла только вызвать сильные сомнения в правдоподобности надписи.

Исторически доказуемое переселение норманских викингов из Западного поселения в 1342 г. дает нам также ключ к пониманию того, почему скандинавские искатели приключений XIV в. достигли таких поразительных успехов.

Представляется вполне достоверным, что в средневековье с XI по XIV в. с Североамериканским материком и действительным расстоянием, отделяющим его от Гренландии, были знакомы гораздо лучше, чем в течение всего XV в. и отчасти несколько позднее. Ведь еще в XVIII в. такой превосходный знаток Гренландии, как Эгеде, полагал, что этот остров отделен от Америки только узким проливом, через который можно «метать дротики»![140] Лишь ослабление транспортных и торговых связей с Гренландией после 1410 г. (см. гл. 157) было причиной того, что вместе со знанием острова был забыт также Винланд и тем самым утеряны сведения о Североамериканском континенте. Впрочем, о нем и без того знали только в Северной и Северо-Западной Европе. Слухи об этом континенте, очевидно, никогда не доходили до романских народов.