§ 10. «Закат Европы»: социально-мировоззренческий кризис западного общества на рубеже XIX–XX вв

Истоки «кризисного сознания»

В конце XIX – начале XX в. западное общество оказалось в условиях нарастающего системного кризиса. Благодаря перу Освальда Шпенглера эта эпоха получила хлесткое название «заката Европы». Летопись нескольких десятилетий на рубеже веков соединила в себе историю уникальных достижений индустриальной цивилизации и фатального обострения мировоззренческих, социально-психологических, политических противоречий. Эти события завершили Новую историю и стали толчком к началу коренного обновления западного общества – Новейшей истории, охватившей почти все XX столетие.

Эпоха империализма принесла с собой невиданный рост экономического могущества человечества. Колоссальными темпами росло производство, увеличивался оборот торговли. Мировое пространство оказалось объединено тысячами километров железных дорог. В самых различных областях науки и техники были совершены важнейших открытия и изобретения, разительно изменившие материальные основы жизнедеятельности человека. В ведущих странах Запада выросший уровень жизни постепенно превращал потребительские модели в особую систему жизненных стимулов и приоритетов.

Известный английский экономист Джон Кейнс так описывал картину этого «благоденствия»: «Сидя за утренней чашкой чая, житель Лондона мог заказать по телефону разнообразнейшие продукты всего земного шара и через несколько часов получить их в своей квартире. Он мог попробовать счастье в нескольких частях света сразу, вложив свои капиталы в эксплуатацию их естественных богатств, и без всяких усилий получать свою часть прибыли. Он мог воспользоваться удобными средствами транспорта, чтобы отправиться в любую страну, и, сделав запас драгоценного металла, ехать в чужие края, не зная их языка, религии и обычаев. Но важнее всего, что подобный порядок вещей казался ему нормальным и обеспеченным навсегда; он признавал возможность изменений лишь в смысле усовершенствования, а политические планы милитаризма и империализма, расовые и культурные соревнования были для него не более как развлечение, преподносимое в утренней газете».

Однако триумф индустриальной системы одновременно оказался прологом к ее глубокому кризису. Монополизация и формирование массового производства, не обеспеченного платежеспособным спросом, крайне обостряли экономические противоречия и подрывали основы самой рыночной модели. Финансовая, торговая и колониальная экспансия крупнейших держав не только создавала единое мировое пространство, но и придавала международным отношениям конфликтных характер. После серии локальных империалистических войн мир оказался на пороге глобального военно-политического кризиса. Не менее сложные процессы происходили в мировоззренческой сфере.

Человечество вступало в новое столетие в роли триумфатора, увлекаемое иллюзией «окончательной» победы над природой, ощущением собственной необыкновенной мощи, уверенностью в своих силах, чувством превосходства над предыдущими поколениями. Но эта эйфория скрывала все более очевидную ограниченность одномерных идеалов прогресса, несоразмерность растущих технических возможностей человека и его психологических, нравственных потенций. В массовом сознании рубежа XIX–XX вв. окончательно восторжествовал пафос «фаустовского гения» – торжества человека над мощью природы и стихией случая. Воспетый на страницах романов Жюля Верна и Джэка Лондона, Редьярда Киплинга и Генри Хаггарда идеал раскрепощенной, независимой личности, обладающей правом на свободный поступок, приобретал все более явственные черты «портрета эпохи». Но именно этот порыв окончательно разрушал великую мечту Нового времени – мечту о совершенстве человеческой природы, гуманности Разума, духовном и социальном величии «Homo sapiens».

Стремительное нарастание противоречий в экономической, правовой, политической, культурной сферах имело единые истоки – невозможность формирования целостной и стабильной общественной модели на принципах утилитарного рационализма и индивидуализма. Представление о том, что социальное творчество свободной личности и естественный, нерегламентированный ход общественного развития могут наилучшим образом решить любые проблемы человечества, вера в самодостаточность индивида, в безусловную ценность материального и политико-правового прогресса, тотальную эффективность принципа «laisser faire» сыграли свою позитивную историческую роль в «эпоху революций». Однако, вытесняя иные основы общественной этики и поведенческой мотивации человека, эти принципы провоцировали распад самого социального пространства западного общества.

Модернизация не только освободила человека от религиозных и сословно-корпоративных «оков». Она нанесла мощный удар по всей традиционной системе институтов и отношений, обеспечивавших духовную и социальную преемственность человеческой жизни. Идея прогресса оказалась ловушкой. Слепая вера в будущее превращала реальность в «промежуточное», условное состояние, а прошлое – в темный временной провал, лишенный какого-либо самостоятельного значения. Отказавшись от себя вчерашнего, человек лишался пространства для осмысления всей жизни в целом, смысла своего существования. Вся система общественных оценок, мировоззренческих стимулов, моральных устоев оказывалась под сомнением. Перестав видеть в себе творение Бога, человек безапелляционно объявил творцом окружающего мира самого себя. Но эта попытка привела не столько к утверждению «подлинно человеческого» в индивиде, сколько к утрате того «надчеловеческого», что пестовало духовный мир личности на протяжении многих столетий.

Индивидуалистическая социальная философия, прагматизм и деловитость, возведенные в ранг общечеловеческих ценностей, деформировали сам психологический строй личности. Ключевыми ориентирами жизнедеятельности становились независимость, эффективность, благосостояние. Новая система требовала от человека знаний, а не рассуждений, умелых действий, а не понимания смысла происходящего, передачи и восприятия информации, а не общения. Деловитость становилась непременным атрибутом успешности. В итоге, разрушив традиционное общество, новая цивилизация не столько обособила индивидуума, сколько поместила его в систему обезличенных, но чрезвычайно жестких связей. Ее основу составила индустриальная машина, превращающая человека в своего рода механизм с определенными производственными и потребительскими функциями. Внешне спонтанная, хаотичная рыночная стихия складывалась в монолитный, нависающий над человеком «молох», регламентирующий стандарты поведения, стиль межличностного общения, образ мышления. Общество, провозгласившее приоритетной ценностью интересы личности, пришло в своем развитии к отрицанию ее самобытности, к формализации личности. «Человек достиг возможности физического полета при полнейшей духовной привязанности к земле» (А.М. Ладыженский).

Торжество абстрактно-рационального самосознания, функциональной целесообразности и утилитарности в поведении человека, отказ от нормативной, «предписывающей» этики вели не только к распаду прежней ценностной иерархии. Утрата веры в наличие некоей завершенной и идеальной гармонии бытия провоцировала отказ от самой идеи нравственного долга, императивности этических норм. Определение нравственного смысла поступка превращалось в проблему, требующую индивидуального решения и предполагающую индивидуальную ответственность. В результате складывались предпосылки для формирования в обществе двух противоположных социально-психологических полюсов. На одном из них рождался «человек массы». Его мировосприятие основывалось на противоестественном сочетании индивидуального скептицизма и коллективных стереотипов. Испытывая острое недоверие к окружающему миру, но не имея духовных сил для формирования собственной мировоззренческой позиции, «человек массы» находил спасение в иллюзорном стремлении к «нормальности», «универсальности» своей жизни. «Масса, расчлененная и растворенная в системе, – писал Карл Ясперс, – это бытие без существования. Она хочет быть ведомой, хотя стремится выглядеть ведущей, она хочет казаться свободной, а не быть ею, она возвеличивает среднее и обычное в качество общечеловеческого, а недоступное именует далеким от жизни».

Альтернативный тип социального поведения был связан с отказом от подчинения системе, но не с вызовом ей. Человек, не желавший оставаться в роли «винтика» огромной общественной машины, стремившийся победить «молох», должен был в каждом поступке, мысли, чувстве доказывать свою состоятельность, правильность собственного выбора, раз за разом «выстраивать себя», выверять свое отношение к меняющемуся миру. Тем самым, избегая растворения в «массе», человек неизбежно принимал правила системы, превращался в ее неотъемлемый, «ведущий» элемент. Немногие бунтари, избегавшие подобной участи, были «вынуждены искать свой жизненный путь зигзагами, испытывать постоянные потери, чтобы увидеть в конце концов, что можно начать все сначала, если бы на это оставалось время» (К. Ясперс).

Острое ощущение надвигающейся нравственной катастрофы, попытка осмысления природы происходящих событий сплотило блестящую плеяду европейских мыслителей и представителей творческой интеллигенции. В произведениях Ницше и Достоевского, Манхейма и Швейцера, Ясперса и Шпенглера отразилось нарастающее беспокойство европейского сознания, «кризис европейского пессимизма» – разочарование в духовных основах индустриального общества, осознание ограниченности идеалов Нового времени. Запад стоял на пороге сложной цивилизационной трансформации. Суть ее объективно заключалась в «социализации» общественного устройства, отказе от радикального техницизма, возрождении духовной природы личности, укреплении ее социальных связей. Все XX столетие будет охвачено этим процессом преодоления индустриального генотипа современной западной цивилизации, поиска новых – «постиндустриальных», «постмодернистских» – форм, экономических, правовых, политических, социальных взаимоотношений. В сфере научных и философских изысканий эта эпоха привела к закреплению так называемой «неклассической» парадигмы, сменившейся уже к конце XX в. на «постнеклассическую».

Формирование основ неклассической научной методологии

В сфере естественно-научных исследований на рубеже XIX–XX вв. были сделаны решающие шаги к формированию научной методологии нового типа – неклассической. Переломное значение имела разработка второго начала термодинамики. Еще в 1852 г. Уильям Томсон, лорд Кельвин (1824–1907) выдвинул гипотезу о том, что закон сохранения и превращения энергии не исчерпывает характеристику термодинамических процессов. Томсон считал, что универсальной тенденцией является деградация механической энергии, т. е. ее «рассеивание», переход в энергию неупорядоченных процессов (прежде всего, в тепло открытых, неравновесных систем). На этой основе Томсон доказывал невозможность вечного двигателя.

В 1865 г. свою трактовку второго закона термодинамики предложил Рудольф Юлиус Эмануэль (Клаузиус, 1822–1888). В прямом прочтении она звучала следующим образом: «Теплота не может переходить сама собой от более холодного тела к более теплому». Клаузиус подразумевал, что в открытых системах или системах, взаимодействующих с внешней средой, теплота необратимо рассеивается. Для анализа этого процесса он ввел понятие «энтропии» – функции энергетического состояния системы. Энтропия остается неизменной в условиях обратимых и равновесных процессов, т. е. в идеальных системах, которые никаким образом не взаимодействуют со средой. В действительности же любые системы несут необратимые потери внутренней энергии (например, переходящей в механическую работу), а следовательно их энтропия неизменно и необратимо возрастает. Клаузиус также предположил, что процесс возрастания энтропии можно рассматривать как самопроизвольную эволюцию систем. Итогом этой эволюции является абсолютно равновесное состояние, означающее «тепловую смерть», т. е. окончательное рассеивание внутренней энергии данной системы.

Теория Клаузиуса вызвала острые дискуссии, но долгое время не находила поддержки в научном сообществе. Клаузиус фактически противопоставил законы механической динамики и обновленные принципы термодинамики. Из его теории следовало, что тепловое (энергетическое) движение частиц является необратимым, тогда как «ньютоновская картина мира» исходила из идеи обратимости любого движения. Согласно второму закону термодинамики, любая система развивалась в направлении распада, деградации, перерождения в новое качество, тогда как все миропонимание Нового времени строилось на идее активного теплового, силового, энергетического обмена как фундаментальной основы сохранения и стабилизации материи. В особенности же современников Клаузиуса смущал вывод о «тепловой смерти» Вселенной, который закономерно следовал из второго закона термодинамики при рассмотрении Вселенной как одной из закрытых, конечных систем. Преодолеть скептицизм оппонентов и доказать реальность явления энтропии можно было только представив молекулярную модель необратимых процессов. Эту задачу попытался решить в 70-х гг. XIX в. австрийский физик Людвиг Больцман (1844–1906).

Больцман разрабатывал молекулярно-кинетическую теорию газов, в рамках которой взаимная превращаемость теплоты и работы рассматривалась в качестве явления, сопровождающего движение молекул. Было очевидно, что каждое макроскопическое состояние газообразной системы (суммарная характеристика объема, давления, температуры) может быть достигнуто множеством микросостояний. Не имея возможности вывести строгую закономерность, Больцман предложил использовать для анализа таких ситуаций теорию вероятности, т. е. брать за основу математические зависимости между случайными величинами и состояниями. Такие зависимости можно было рассматривать как «статистические» законы – вероятностные, а не детерминированные по своему характеру. Больцман предложил считать второе начало термодинамики вероятностным, а не детерминированным законом. В этом случае энтропию можно было определить как логарифм вероятности энергетического состояния системы. Возрастание энтропии рассматривалось уже не как линейный, строго направленный процесс, а в качестве перехода энергии из наименее вероятной формы в наиболее вероятную.

Доказательство Больцманом вероятностного характера второго начала термодинамики заложило основы принципиально новой методологии естественно-научного анализа – статистической. Однако абсолютное большинство ученых того времени еще не было готово признать реальность необратимых процессов, подчиняющих не только детерминированным закономерностям, но и случайным факторам. Лишь в конце XX в., уже в лоне новой – постнеклассической научной методологии были предприняты шаги по формированию на основе вероятностных принципов целостной теории саморазвития мира (синергетики).

Несмотря на скептическую реакцию современников, исследования Больцмана вызвали растущий интерес к вероятностной теории. Настоящий бум переживала в эти годы математическая наука. Представители петербургской математической школы (П.Л. Чебышев, А.М. Ляпунов, А.А. Марков) в начале 1900-х гг. создали комплексную теорию дифференциальных уравнений как систему «исчисления вероятностей». В ее рамках были впервые разработаны принципы анализа случайных явлений как взаимосвязанных, обладающих собственной логикой («цепей»). Дальнейшее развитие получили исследования Г. Кантора в области теории множеств. В 80-х гг. XIX в. на этой основе возникла новая отрасль математики – теория функций действительного переменного (обосновывающая понятия функции, производной, интеграла, основные операции анализа и пр.). Немецкий математик Феликс Клейн (1849–1925) и его французский коллега Жюль Анри Пуанкаре (1854–1912) разработали математический аппарат для неэвклидовой геометрии Лобачевского.

Важный шаг по разработке принципов статистической (вероятностной) физики сделали немецкие физики, исследовавшие волновые явления. Само существование электромагнитных волн, теоретически описанных Максвеллом, и возможность измерения их частоты окончательно доказал Генрих Герц (1857–1894). После серии экспериментов в 1886–1889 гг. он преобразовал уравнения электродинамики, придав им симметричную форму, из которой обнаруживалась связь между электрическими и магнитными явлениями. В 1900 г. Макс Планк (1858–1947) выдвинул гипотезу о квантовом характере изучения. Он считал, что излучение энергии происходит не непрерывно, а «порциями» – квантами. Экспериментально было доказано, что энергия кванта пропорциональна частоте колебания.

Первоначально Планк не противопоставлял свои выводы принципам классической физики и считал кванты особым проявлением электромагнитного поля, а не физической реальностью. Но в 1905 г. Альберт Эйнштейн (1879–1955) сформулировал гипотезу о том, что световое излучение представляет собой поток квантов, обладающих одновременно и волновыми, и корпускулярными свойствами. Такие кванты Эйнштейн предложил называть фотонами. По его мнению, фотоны появляются при излучении и исчезают при поглощении энергии, т. е. существуют в жестких временных границах и характеризуются как импульс.

Фотонная теория света позволила объяснить открытый Герцем в 1886 г. фотоэлектрический эффект – выбивание электронов из металла световыми лучами, явления радиоактивного излучения и распада, изучавшиеся с 1896 г. Анри Беккерелем (1852–1908), Пьером Кюри (1859–1906) и Марией Складовской-Кюри (1867–1934), особенности испускания «X-лучей» (способных проходить сквозь светонепроницаемые тела), открытых в 1895 г. Вильгельмом Рентгеном и названных впоследствии его именем.

В 1907 г. Эйнштейн распространил идеи квантовой теории на физические процессы, не связанные с излучением. Рассмотрев тепловые колебания атомов в твердом теле, он объяснил уменьшение теплоемкости твердых тел при понижении температуры. На этой основе Вальтер Нернст (1864–1941) доказал свою теорему, сформулированную в 1906 г. как третий закон термодинамики. Она гласила, что при стремлении температуры фиксированной системы к абсолютному нулю энтропия также стремится к нулю (иначе говоря, конечная последовательность термодинамических процессов не может привести к достижению температуры, равной абсолютному нулю). Окончательно постулаты квантовой физики были признаны научным сообществом в начале 1920-х гг. после экспериментальных работ американского физика Артура Комптона (1892–1962).

Появление гипотезы о корпускулярно-волновых свойствах квантов, в сочетании с уже доказанной периодичностью химических свойств элементов, вызвало повышенный интерес ученых к проблемам строения материи. Первым шагом по формированию физико-химической концепции сложного строения вещества стало открытие отрицательно заряженной микрочастицы – электрона (как предложил называть «атом электричества» английский физик Дж. Стоней). Исследования по этой проблематике начали Уильям Гитторф (1844–1915), Уильям Крукс (1832–1919) и Жак Перрен (1870–1942). В конце 1890-х гг. английский физик Джозеф Томсон (1856–1940) разработал первую электронную модель атома. Он предположил, что атом напоминает своего рода «пудинг с изюмом», где положительный энергетический заряд распределен в большой сфере, а отрицательно заряженные электроны представляют редкие «вкрапления». Эта идея оказалась ошибочной, но сама электронная теория была подтверждена как опытным путем, так и математически. На этой основе голландский физик Хендрик Лоренц (1853–1928) завершил формирование комплексной теории элементарных частиц.

Новую модель атома разработал в 1911 г. Эрнст Резерфорд (1871–1937). После серии опытов по прохождению заряженных элементарных частиц через пластики металлов он предположил, что атом напоминает планетарную систему – вокруг малого положительно заряженного ядра движутся по своим «орбитам» отрицательные электроны. Коллега Резерфорда, Фредерик Содди (1877–1956), обнаружил, что элементы с разной массой, но одинаковой энергией ядра обладают схожими химическими свойствами и занимают одну и ту же «клетку» в периодической системе. Такие вещества Содди предложил называть изотопами (от греч. iso – «одинаковый» и topos – «место»). Уже в 1920-х гг. новые исследования показали, что и само ядро атома включает две разновидности элементарных частиц – протоны и нейтроны. Число положительно заряженных протонов, равное числу электронов, обеспечивает нейтральный заряд всего атома и указывает на место вещества в периодической системе, а разница в количестве нейтронов (нейтрально заряженных частиц) объясняет происхождение изотопов.

Планетарная модель атома имела существенный недостаток с точки зрения классического электромагнетизма – ускоренно движущиеся электроны должны выделять, а значит и устойчиво утрачивать энергию. Выход из этого противоречия предложил датский физик Нильс Бор (1885–1962), выдвинувший в 1913 г. гипотезу о том, что устойчивое орбитальное движение электрона обеспечивается взаимодействием положительного и отрицательного зарядов и не приводит к излучению энергии. Излучение энергии имеет место лишь в том случае, когда вся система переходит из одного стационарного состояния в другое. Причем частота излучения тогда будет зависеть также не от движения каждого электрона, а от общего количества энергии, излучаемого при переходе.

Распространение квантовых принципов на механику и электродинамику, возможность формирования на этой основе целостной физической картины мира вызывали сомнения у многих ученых. К числу скептиков присоединились тогда и Макс Планк, и Альберт Эйнштейн. Инициатива в разработке квантовой (нерелятивисткой) механики перешла к молодым ученым – В. Паули (1900–1958), В. Гайзенбергу (1901–1976), В. Фоку (1898–1974), П. Дираку (1902–1984), Д. Уленбеку (1900–1974), С. Гаудсмиту (1902–1979). Большинству из них едва исполнилось по 20–25 лет, из-за чего их исследования нередко называли «крестовым походом детей». Возглавили этот «поход» представители более старшего поколения – Эрвин Шредингер (1887–1961) и Луи де Бройль (1892–1987). Им удалось сформулировать систему доказательств квантового характера не только светового излучения, но и элементарных частиц самой материи. Из этой теории следовало, что любая частица обладает как корпускулярными свойствами (энергией и импульсом), так и волновыми (частотой и длиной волны). Поэтому невозможно точно зафиксировать координаты и траекторию частицы (это означало бы пренебрежение волновыми характеристиками), равно как нельзя использовать классические методы полевых расчетов, не пренебрегая информацией о материальном характере «поведения» частицы.

Квантовая теория преодолевала, таким образом, уверенность в обязательной наглядности, очевидности, строгой логичности изучаемых явлений. Мир элементарных частиц казался скорее виртуальным, призрачным, нежели реальным. Любая попытка дать исчерпывающее объяснение его законов неизбежно приводила к противоречию, а описание взаимодействия элементарных частиц могло быть составлено лишь на основе вероятностных принципов. В результате создание теории квантовой механики значительно ускорило формирование неклассической общенаучной методологии. Базовые постулаты квантовой физики (в первую очередь сформулированные Н. Бором принципы дополнительности и соответствия) приобрели философское значение.

В обобщенном виде принцип дополнительности гласил, что любое сложное явление может быть полно описано лишь при применении не менее чем двух взаимоисключающих понятий. Такие понятия отражают сущностные свойства изучаемого явления, хотя и являются антиподами по отношению друг другу (например, функция и структура, волна и корпускула и т. п.). Таким образом, принцип дополнительности обосновывал необходимость синтеза различных характеристик сложных явлений, а также самих методов научного познания.

Принцип соответствия рассматривал ту же проблему в ином ракурсе – каждая новая научная теория может быть признана истинной только в том случае, если она не противоречит достоверно установленным предыдущим теориям. Исходя из этого принципа, научное познание основывалось не только на синтезе методов, но и на преемственном накоплении «достоверных» знаний. Подобная установка преодолевала дисциплинарные традиции позитивизма, но сохраняла позитивистскую трактовку сущности научного знания – как комплекса точно установленной, «зафиксированной» информации.

Реализация принципов дополнительности и соответствия в построении научной картины мира наталкивалась на противоречие между классическими и неклассическими закономерностями. Эта проблема решалась квантовой физикой на основе вероятностного принципа. Любой постулат должен был изначально формулироваться с помощью принципов классической механики. Если из него следовали многообразные и даже противоречащие друг другу выводы, то итоговая характеристика движения определялась как наиболее вероятностное состояние. Таким образом, неклассические закономерности рассматривались как предельные, особые проявления классических.

Иной вариант анализа сложных явлений мира был разработан в теории релятивисткой механики (лат. «relativus» – «относительный»). Первые шаги к формированию теории относительности были предприняты еще в конце XIX в. Польский физик Мариан Смолуховский (1872–1917) выдвинул идею флуктуаций, т. е. временных колебаний термодинамических систем, делающих явления обратимости и необратимости относительными, зависимыми от времени и условий наблюдений. Американский ученый Джозайя Гиббс (1839–1903) рассматривал релятивистскую механику как «теорию ансамблей», т. е. мысленную совокупность систем, не находящихся в строго определенном взаимодействии. Свойства такого «ансамбля» оказывались относительны в зависимости от произвольного набора сосуществующих компонентов. Проблемам релятивисткой динамики были посвящены многие работы М. Планка. В окончательном виде принципы релятивистской механики были сформулированы А. Эйнштейном (в 1905 г. как специальная, а в 1916 г. – как общая теория относительности).

Специальная теория относительности исходила из двух классических постулатов: во-первых, в любых инерциальных, т. е. движущихся прямолинейно и без ускорения, системах все физические процессы протекают одинаково, во-вторых, скорость света в вакууме не зависит от движения источника или наблюдателя, т. е. она предельна и одинакова во всех инерциальных системах. Однако было отвергнуто фундаментальное допущение ньютоновской физики – представление об абсолютной одновременности событий, т. е. абсолютной природе времени и пространства. Эйнштейн был убежден, что ускоренное движение наблюдаемой системы, равно как и самого наблюдателя вносит существенные коррективы в восприятие времени, длины и массы тел. События, синхронные с точки зрения одного наблюдателя, не являются одновременными для второго наблюдателя, движущегося относительно первого. Следовательно, само понятие одновременности является лишь относительным. Длина одного и того же объекта с точки зрения движущегося и неподвижного наблюдателей также будет различной. Масса объекта является относительной величиной, поскольку с точки зрения ускоренного движения представляет собой меру инерционности, а значит возрастает по мере увеличения скорости.

Все эти относительные закономерности можно обнаружить при приближении к скорости света. На малых скоростях релятивисткая механика переходит в классическую и вполне согласуется с постулатами «ньютоновской картины мира». Таким образом, идеи Эйнштейна отнюдь не «отменяли» основы классической физики. Но они закрепляли совершенно новое представление о единстве пространства и времени. Пространство перестало восприниматься как «кладовая» для материи, а евклидова геометрия приобрела своего рода новую ось координат – четвертую, временную.

Исходя из специальной теории относительности, Эйнштейн сформулировал закон пропорциональности массы и энергии. По его мнению, на микроуровне проявляется прямая зависимость массы составляющих атом частей и энергии, необходимой для их удержания. Атомная энергия, таким образом, представляет собой массу ядра атома, перешедшую в энергетическое состояние. Это открытие объединило законы сохранения массы и энергии, рассматривавшиеся раньше автономно, и стало основой для развития ядерной физики.

Еще более важные следствия имела разработка общей теории относительности, которая распространялась на системы с произвольным, а не прямолинейным движением. Еще в 1911 г. Эйнштейн высказал гипотезу о том, что свет обладает инерцией и должен испытывать гравитационное воздействие. Таким образом, световые лучи, испускаемые звездами и проходящие вблизи Солнца, должны изгибаться у его поверхности. Значит, само пространство является неоднородным, и его геометрическая структура зависит от распределения масс, от вещества и поля. Эта гипотеза, подтвержденная астрономическими наблюдениями, на новом уровне обосновывала понятие неэвклидовой геометрии об «искривленном пространстве», точнее изменении геометрических свойств четырехмерного «пространства-времени» вокруг тел, образующих гравитационное поле.

Теория относительности дала толчок для формирования смежной научной отрасли – астрофизики. Сам Эйнштейн попрежнему считал Вселенную конечной и стационарной. Однако он рассматривал эти характеристики не в качестве пространственных, а отражающих наличие во Вселенной конечного количества материальных объектов. В начале 1920-х гг. советский физик А.А. Фридман (1888–1925) выдвинул гипотезу о расширяющейся Вселенной – едином пространственно-временном континууме с изменяющимся во времени радиусом кривизны. Использование новейшей оптической техники и достижений физико-математической теории позволило перейти к изучению энергетических свойств небесных светил. Американскими астрономами в начале XX в. была разработана классификация спектральных типов звезд и доказана эволюционная преемственность в развитии звездных систем. Было также установлено, что расстояния между галактиками постепенно увеличивается, то есть Вселенная расширяется как в евклидовом, так и неевклидовом пространстве. Стало возможным теоретически вычислить «возраст» Вселенной с некоего момента ее создания (примерно 13 млрд лет). Окончательно версия о расширяющейся нестационарной Вселенной была закреплена в середине XX в. в теории «большого взрыва» Г.А. Гамова (1904–1968).

Идея эволюционизма, восторжествовавшая в космологии, оказалась и в центре внимания ведущих представителей геологической, биологической, медико-психологической наук. Предметом геологии окончательно было признано не только строение земной коры, но и ее историческое развитие. Австрийский геолог Эдуард Гюсс (1883–1909) обобщил в своем фундаментальном труде «Лик Земли» представления об эволюции земного рельефа. Расширение методов естественно-научных исследований привело к образованию целого спектра специальных научных дисциплин, изучающих пространственные и физические закономерности планетарного строения (геофизика, стратиграфия, минералогия, сейсмология, климатология, океанология, почвоведение).

Дарвиновские идеи естественной эволюции живого мира завоевывали на рубеже XIX–XX вв. все большее признание. Важную роль в их популяризации сыграли труды немецкого естествоиспытателя Эрнста Геккеля (1834–1919) и английского биолога Томаса Хаксли (1825–1895). Русский ученый В.О. Ковалевский (1842–1883) сформировал основы эволюционной концепции палеонтологии. Его брат А.О. Ковалевский (1840–1901) и еще один известный русский исследователь И.И. Мечников (1845–1916) стали основоположниками эволюционной эмбриологии и гистологии (науки о тканях).

Изучение строения клеток и, в частности, обнаружение структурных элементов клеточного ядра – хромосом, позволило подойти к исследованию самого механизма наследственности и изменчивости организмов. У истоков этой научной дисциплины – генетики, стоял чешский натуралист Грегор Иоганн Мендель (1822–1884). Однако его идеи не нашли поддержки у современников. Лишь в начале XX в. работы бельгийского биолога Э. Ван Бенедена (1846–1910), американских ученых У. Саттона (1876–1916) и Т.X. Моргана (1866–1945), датского ботаника В.Л. Иогансена (1857–1927) сформировали целостное представление о генном строении хромосом и генотипе как наследственной основе организмов.

Настоящая революция произошла в исследованиях эволюционной природы физиологических и психологических явлений. И.М. Сеченов (1829–1905) создал детерминистскую теорию функций нервной системы, доказывая зависимость развития любых организмов от условий внешней среды. На этой основе И.П. Павлов (1849–1936) разработал теорию условных рефлексов, объясняющую роль нервной системы в эволюции животных. Экспериментальные разработки французского физиолога Этьена Марея (1830–1904), итальянского биолога Луиджи Лючиани (1840–1919), английского физиолога Чарлза Шеррингтона (1857–1952), австрийского врача Карла Ландштейнера (1868–1943) позволили значительно пополнить сведения о функциях различных органов высших организмов и физиологических основах их деятельности. В 1902 г. английские физиологи Эрнест Старлинг (1866–1927) и Уильям Бейлисс (1860–1924) создали теорию о веществах, регулирующих физиологические процессы на химическом уровне – гормонах. Русский физиолог В.Я. Данилевский (1852–1939) разработал основы теории энергоемкости продуктов питания, а французский исследователь Луи Пастер (1822–1895) успешно исследовал практику использования полезных микроорганизмов в пищей промышленности. Впоследствии Пастер изучал и микроорганизмы, являющиеся возбудителями болезней. На основе этих работ сложилось учение об иммунитете – наследственной защитной реакции организмов.

Успехи лабораторных исследований физиологических реакций и наследственных качеств высших организмов заставили иначе взглянуть на задачи и методы психологической науки. Классическое представление о «феноменологической» природе человеческого духа, принципиально «неизмеряемого», в отличие от физических функций и строения человеческого организма, ушло в прошлое. Возобладало стремление понять природу ощущений и чувственных проявлений, исходя из детерминистской дилеммы «стимул – реакция». «Отцом новой психологии» стал немецкий исследователь Вильгельм Вундт (1832–1920).

Вундт основал в 1879 г. в Лейпциге первую в мире лабораторию экспериментальной психологии. В своих исследованиях он исходил из убеждения, что психология – это сугубо естественно-научная наука, изучающая «сенсорную мозаику» сознания. В то же время Вундт считал ощущения, чувства, эмоции лишь простейшими элементами сознания. Высшие чувственные и интеллектуальные процессы – воображение, волю, мотивацию, он относил к явлениям иного порядка, порожденным «психологией народов». Народ Вундт рассматривал в качестве сообщества, объединенного духовной культурой (языком, мифами, нравами) и особого типа взаимодействиями – «душевными энергиями» людей. На этой культурно-психологической основе формируется «душа народа» – «духовный коммунитет», который не может быть объяснен из единичного сознания, «а покоится на духовном взаимодействии многих».

Психологическая концепция Вундта позволила объединить достижения экспериментальной психологии с методами эволюционно-генетического анализа. Она предполагала изучение психологических явлений и культурных кодов (речи, мифов, символов, обычаев) как феноменов, взаимосвязанных и исторических по своей природе. Схожие идеи высказывались в конце XIX – начале XX в. многими немецкими и российскими исследователями. Широкое распространение теория психолого-органической общности получила в начале XX в. в Великобритании, где под руководством Бронеслава Малиновского (1884–1942) сформировалась школа функционализма. Ее концепция основывалась на анализе этнических культур как систем взаимосвязанных элементов и частей, которые находятся в сложном структурно-функциональном взаимодействии и претерпевают эволюционное развитие, подобно любому биологическому организму.

Родоначальниками методологии изучения индивидуальных психологических явлений стали З. Фрейд и К.Г. Юнг. Теория психоанализа австрийского врача Зигмунда Фрейда (1856–1939) была основана на «концепции бессознательного». Она предполагала наличие глубинных мотивов поведения человека, порожденных эмоциональной привязанностью к окружению и не имеющих прямого отражения в сознании. Фрейдистская трактовка механизмов мотивации оказалась достаточно специфичной, поскольку ориентировалась прежде всего на выявление деформации изначальных естественных побуждений личности, их «вытеснения» из «поверхностного слоя душевного аппарата». Но сама идея расшифровки бессознательно зафиксированных поведенческих кодов стала ключом к пониманию не только «аномалий» индивидуального поведения, но и новому взгляду на саму природу человеческих реакций. Идеи Фрейда приобрели огромную популярность. Уже в 1908 г. был созван 1-й Международный конгресс психоаналитиков, а в 1911 г. было основано Нью-Йоркское психоаналитическое общество. Швейцарский психиатр Карл Густав Юнг (1875–1961) разработал альтернативную теорию аналитической психологии. Ее основу составила концепция коллективного бессознательного как «важного составляющего ментального устройства, создающего жизненные силы в построении человеческого образа». Юнг рассматривал сферу бессознательного как систему позитивного взаимодействия индивидуальных и коллективных душевных проявлений. Процесс индивидуализации человеческого духа он считал результатом не подавления изначальных естественных побуждений, а, напротив, усвоения индивидом коллективного ментального опыта («архетипов»), в основе которого лежат недетерминированные разумом психологические механизмы копирования, отождествления, прямого бессознательного интегрирования в ментальную среду.

Создание квантовой физики и теории относительности, новейшие концепции эволюционизма, разработка основ генетики и психоанализа оказали огромное воздействие на общественное сознание и научную мысль начала XX в. На смену представлениям о простоте и наглядности мироздания пришла убежденность в наличии скрытых, внутренних механизмов бытия. Но при этом сложность, нелинейность и даже внешняя противоречивость природных процессов не воспринимались как доказательство их «несовершенства». «Основой всей научной работы служит убеждение, что мир представляет собой упорядоченную и познаваемую сущность, – писал Эйнштейн. – Это убеждение зиждется на религиозном чувстве. Мое религиозное чувство – это почтительное восхищение тем порядком, который царит в небольшой части реальности, доступной нашему слабому разуму».

Таким образом, неклассическая научная картина мира отнюдь не преодолевала прежнее представление о гармонии бытия, но наполняла его ощущением неисчерпаемого многообразия. Причинность событий стала рассматриваться не только с точки зрения простейших механико-динамических связей, но и статистических, вероятностных законов. Категории движения, развития, эволюции становились ключевыми в объяснении законов природы, а само научное мышление приобретало диалектичный характер.

Неклассическая методология предполагала особую логику познания. Вывод от относительности результатов наблюдения, о недостижимости абсолютно точной и строго логичной научной картины мира, релятивности любых сложных понятий и решений заставлял пересмотреть прежнее представление о роли субъекта в процессе познания. Естественно-научные открытия начала XX в. доказали неразрывную связь исследователя и изучаемого им объекта, зависимость результатов познания от методов их достижения и, как следствие, необходимость включения в картину мира характеристик самого познающего субъекта, его концептуальных и методологических установок, исследовательской мотивации и активности.

В классической науке теоретическое знание рассматривалась как результат индуктивного обобщения опыта, позволяющий судить об объективных законах мироздания. Синтез основных теоретических положений открывал путь к формированию целостной картины мира. Новая исследовательская парадигма, напротив, исходила из идеи синтеза методов познания, а не его результатов. Объектом исследования становились конкретные явления и процессы, воспринимаемые во всей своей сложности и нелинейности. Это требовало не только отбора адекватных средств анализа, но и формирования интегративных исследовательских схем. Не случайно, что утверждение неклассической методологии вызвало стремительное развитие межпредметных исследований – биохимических, астрофизических, химико-физических, экономическо-географических, социально-экономических, историко-психологических.

Убеждение в том, что познающий субъект является неотъемлемой частью изучаемого им мира рождало новый тип рациональности. Исчезала прежняя онтологическая грань между естественно-научными и гуманитарными дисциплинами – в рамках новой исследовательской парадигмы человек, даже познавая мир неживой природы, неизбежно «встречал самого себя» (В. Гейзенберг). Это рождало острую философскую проблему – на какой основе можно выявить объективные основы миропорядка, если из процесса познания невозможно исключить субъективный элемент? Накопление упорядоченной, экспериментально установленной информации более не могло рассматриваться как достаточная основа развития картины мира. «Из голой эмпирии не может процветать познание», – утверждал Эйнштейн. Для прорыва в глубинные тайны природы оказалась остро необходима сила человеческого воображения, способность к формированию гипотетического знания, к интуитивному суждению, не основанному на строгой доказательной логике. В этом качестве неклассическая научная методология заставляла пересмотреть и многие философские аксиомы.

Сциентизм и витализм – дискурсы неклассической философии

Становления неклассической философии было тесно сопряжено с радикальным изменением научной картины мира, закреплением идеи относительности познания. Не менее важную роль сыграло и стрессовое состояние европейского общества на рубеже XIX–XX вв., нарастание настроений разочарования, нигилизма, нервного возбуждения и агрессивности. Эта атмосфера придала философским исканиям уникальную актуальность, поставила перед интеллектуальной элитой задачу превращения философии из теоритизированного «введения во все науки» в ценностно-ориентированную, мировоззренческую парадигму. Идеи позитивизма и трансцендентально-критической философии, гегелевская диалектика и философско-антропологические изыскания «младогегельянцев» – все это многообразие философских конструкций, сложившихся в XIX в., составило достаточный методологический и понятийный инструментарий для подобного поиска.

Первоосновой для разработки многих неклассических философских концепций стала критика механистического эмпиризма и позитивизма. Но сам идеал «позитивного знания» – свободного от метафизической абстрактности и идеалистической субъективности, оставался характерной чертой западного стиля мышления. В массовом создании сохранялся образ упорядоченного, закономерного мироздания. Природа рассматривалась при этом как поприще активной деятельности человека, направленной на удовлетворение его собственных потребностей. Установка на строгую объективность познания лишь подчеркивала утилитарный подход к общественной роли науки – как важнейшего орудия покорения природного мира. Именно в этом качестве наука выходила за рамки обыденного опыта и непосредственных потребностей производства, приобретала ориентацию на фундаментальность и системность исследований.

Восприятие науки как основы прогресса человечества и сосредоточения его важнейших достижений, а знания – как средства активного преобразования природы и общества, установка на строгую научность познания как залог творческой способности человека преобразовывать природный мир, стали основой сциентизма (от лат. scientia – знание, наука) – важнейшей культурно-мировоззренческой характеристики индустриального общества. Характерные для сциентистского мышления черты ярко отразились в формировании ньютоновской картины мира, а затем и в позитивистской научной традиции. Особую интерпретацию принципы сциентизма получили в концепциях эмпириокритицизма и диалектического материализма, составивших два влиятельных течения неклассической философской мысли.

Общей чертой эмпириокритицизма и диалектического материализма стало преодоление прямолинейного онтологического мышления – уверенности в полной зависимости человеческого познания от специфики его объекта. Вслед за победой неклассических естественно-научных теорий в сциентистскую философию пришло убеждение в значимости не только эмпирического наблюдения и опыта, но и их инструментария, средств и условий познавательной деятельности. Идея относительной истинности научного знания оказалась тесно связана с представлениями об активной роли познающего субъекта, который воспринимался теперь как часть познаваемой природы, а не сторонний наблюдатель. В неклассической сциентистской философии изменилось представление и о самой онтологической базе научных исследований. Развитие квантовой физики, термодинамики, органической химии, неэвклидовой математики показали, что познание мира природы лежит через освоение сложных систем с многоуровневой внутренней организацией, наличием автономных внутренних подсистем, нелинейным характером взаимодействия с внешней средой. Эмпириокритицизм и диалектический материализм предложили два разных варианта философской интерпретации познания этой «сложной реальности».

Родоначальником эмпириокритицизма, или «второго позитивизма», стал швейцарский философ Рихард Авенариус (1843–1896), а наиболее полно постулаты этой философской системы были раскрыты в трудах австрийского физика и философа Эрнста Маха (1838–1916). Их концепция основывалась на критике «чистого опыта», не связанного с эмпирическим анализом. Эмпириокритики полагали, что субъект и объект познания функционально противопоставлены, но принадлежат одной среде – миру чувственных ощущений, или, по терминологии Маха, «элементов». Мах подчеркивал, что «элементы» не являются ни физическими, ни психологическими явлениями, поскольку представляют собой форму приспособления организма к среде. Как следствие, любые явления окружающего мира, в том числе и сама материя, не могут быть постоянными и безотносительными.

Прикладная наука, с точки зрения эмпириокритицизма, связана прежде всего с описанием явлений объективной реальности. Причем, результат исследования может быть верен только в соотнесении с тем конкретным эмпирическим материалом, который послужил для него основой. Научная же теория выполняет роль обобщения, выявления «константы в естественных явлениях». Мах призывал принципиально разделять в ее составе два компонента – теоретические понятия, основанные на реальных эмпирических данных, и «интеллектуальные средства, которыми мы пользуемся для постановки мира на сцене нашего мышления». Первый из них носит описательный характер, а второй – философский, смысловой. Мах полагал, что органической связи между этими двумя компонентами не существует. Эмпирический анализ и связанные с ним теоретические понятия постоянно совершенствуются, создавая все более новые, но преемственные между собой научные системы. Философский же компонент просто отвергается время от времени как «несостоятельный» и заменяется новым, более соответствующим здравому смыслу и логике. Он носит характер гипотезы и призван служить скорее для мотивации дальнейшего научного поиска.

Истолкование науки как описательной схемы, лишь классифицирующей эмпирические данные, вызвала нарастающую критику со стороны сторонников философии диалектического материализма. При этом, марксизм в конце XIX в. развивался скорее как политическая идеология, нежели философская концепция. Ведущими теоретиками «второго поколения» марксистов стали лидеры европейской социал-демократии Антонио Лабриола (1843–1904), Поль Лафарг (1842–1911), Франц Меринг (1846–1919), Карл Каутский (1854–1938), Георгий Плеханов (1857–1918). Большую роль в консолидации этого течения в последние годы своей жизни сыграл соратник Маркса Фридрих Энгельс (1820–1895). Теоретические разработки «второго поколения» идеологов марксизма были связаны с систематизацией и обобщением идей исторического материализма, их популяризацией в условиях складывания организованного рабочего движения. Вслед за Энгельсом, Меринг, Плеханов, Каутский обратились к самым различным вопросам истории, этики, эстетики, религии, не получившим широкой трактовки в трудах Маркса.

Ключевым отличием марксизма от других сциентистских теорий оставался диалектический метод. Однако в его интерпретации уже наметились существенные разночтения. Часть последователей Маркса видела в его идеях прежде всего «переворачивание» гегелевской диалектики, постановку философских проблем «с головы на ноги» – на «твердое основание» материализма. В такой версии марксизм приобретал позитивистскую направленность и достаточно тесно смыкался с теорией эмпириокритицизма. Альтернативная трактовка марксизма основывалась на восприятии его прежде всего как научного метода, раскрывающего роль диалектических противоречий, совпадения логического и исторического в процессе прогрессивного развития. Яркий сторонник такого подхода А. Лабриола вообще отрицал принцип материалистического детерминизма.

В условиях нарастающих разногласий в интерпретации классического марксизма попытки формирования в его русле целостной мировоззренческой концепции наталкивались на очевидное противоречие. Унаследованная от гегельянства идея единства исторического и логического могла быть развита как в направлении строго упорядоченной, освобожденной от «мешающих случайностей» теории прогресса, так и в качестве основы для социального анализа, обращенного на выявление актуальных противоречий и вариативных тенденций общественного развития. Причем, в любой из этих интерпретаций идеи исторического материализма приобретали ярко выраженный политизированный характер. Все ведущие идеологи «третьего поколения» марксизма – Эдуард Бернштейн (1850–1932), Владимир Ульянов (Ленин) (1870–1924), Роза Люксембург (1871–1919), Рудольф Гильфердинг (1877–1941), Лев Троцкий (1879–1940), Отто Бауэр (1881–1938), стали лидерами активных политических партий и движений.

Особое направление сциентистских философских исканий сложилось среди последователей идей Канта из т. н. Марбургской школы. Философы Герман Коген (1842–1918), Пауль Наторп (1854–1924), Эрнст Кассирер (1874–1945) выдвинули призыв – «Вернуться к Канту!», выступая против вульгаризированного материализма и ставя задачу осмысления революционных естественно-научных открытий рубежа веков. Марбургские неокантианцы создали чисто гносеологическую концепцию, отказавшись от кантовского понятия «вещи-в-себе». Они считали, что единственным источником познания является «чистая мысль», само мышление, основанное на априорных понятиях и логических закономерностях. «В многообразии и изменчивости явлений природы мышление обладает относительно твердыми опорными точками только потому, что само их утверждает», – утверждал Э. Кассирер.

Представители Марбургской школы доказывали, что в основе «предметного познания» лежит превращение «нечто» в «объект» путем интеллектуального разграничения и фиксации тех или иных связей и элементов внутри равномерного восприятия эмпирического опыта. Таким образом, подлинным основанием познания становится не явление внешнего мира, а некая внутренняя проблема мышления, разрешение которой требует категориального синтеза. Это своего рода импульс для научного мышления, не имеющий никаких необходимых внешних оснований. Поэтому познание приобретает характер бесконечного поиска внутреннего единства картины мира, а наука является самодостаточной и саморазвивающейся системой. Неокантианство, в трактовке Марбургской школы, стало одним из наиболее ярких примеров сциентистского философствования, представления о науке как высшей объективно-упорядочивающей форме человеческой культуры.

Иную интерпретацию приобрели идеи Канта в работах представителей Баденской школы – Вильгельма Виндельбанда (1848–1915) и Генриха Риккерта (1863–1936). Они полагали, что целью философии является не обоснование общенаучной методологии, а решение «мировой проблемы» – осмысления мировоззренческих основ человеческой жизни. С точки зрения баденских неокантианцев, ни материализм, ни идеализм не могут решить подобную задачу. Позитивизм и диалектический материализм растворяют «Я» в цепи причинно-следственных фактов объективного мира и лишают духовную культуру самостоятельного смысла. Идеалистическая же философия трактует культуру как самодостаточную реальность, либо утверждает представление о некоем абсолютном духе, непознаваемом по своей сути и лишенном какой-либо ценностной ориентации.

Представители Баденской школы считали, что мировоззренческие ценности имеют трансцендентальный характер и представляют собой внеисторическое и вневременное явление. Они не имеют отношения к каким-либо объективным предметам и актуализируются при осмыслении положения «Я» в мире. Виндельбанд доказывал, что средствами человеческого познания невозможно постичь «священную тайну» перехода «трансцендентального долженствования» в рациональную мотивацию поведения человека. Но процесс воздействия и усвоения общезначимых ценностей можно обнаружить в истории культуры, которая и является воплощением трансцендентального. Наука же, опирающаяся на универсальные логические принципы, не может рассматриваться в качестве эталона познавательной деятельности.

Важную роль в неокантианской концепции Баденской школы играла идея двух методологических систем – «наук о природе» и «наук о духе». Первые из них определялись как «номотетические», основанные на формулировании общих закономерностей, выражающих внешнюю схожесть явлений. Вторые – «идеографические», рассматривались как описание единичных, неповторимых явлений. Связующим звеном процесса познания назывался сам познающий субъект, избирающий тот или иной метод исходя из психологических законов ассоциации или представлений о предмете анализа, сформированных в той или иной культурной традиции. Таким образом, баденские неокантианцы полагали, что вся гносеологическая система основана на априорных ценностях, определяющих мотивацию человека. Общей задачей современной философии, с их точки зрения, становится упрощение картины мира, необходимое для нормативного самоопределения человека. Констатация же научной истинности или ложности остается, в конечном счете, лишь основанием для ценностных суждений.

К проблематике философии культуры тяготело и неогегельянство. Это течение также переживало пик своего развития на рубеже XIX–XX вв. В трудах большинства его представителей диалектический метод Гегеля трактовался как феноменологический, характеризующий «феноменологию Духа». При этом определение Абсолютного Духа существенно разнилось. Британские неогегельянцы Френсис Брэдли (1846–1924), Джон Мак-Таггарт (1866–1925), Робин Коллингвуд (1889–1943) рассматривали феномен Абсолютного духа с точки зрения реализации человеческого опыта познания. Сама личность трактовалась как социальное существо, интегрированное в определенную культурную среду и обладающее, благодаря этому, априорными идеями и представлениями. Становление личности, равно как и процесс познания, рассматривались как процесс самореализации нравственного «Я». С этой точки зрения, Абсолютный дух представляет собой высшую форму индивидуальности, в которой противоречия иллюзорной эмпирической действительности сменяются гармоничным единством мышления, чувства и воли.

Ведущий итальянский неогегельянец Бенедетто Кроче (1866–1952) также отрицал универсальное значение идеи диалектического противоречия. Он считал, что диалектика выражает внутренний ритм саморазвертывания духа и основывается на различении понятий, а не их противоречии. Взаимодействие трех начал – истины, добра и красоты составляет круговое историческое движение духа, в котором нет высших и низших ступеней. Действие человека определяется преобладанием одного из этих начал, а также практической целесообразностью. Поэтому в области общественной практики циклы господства экономических (целесообразных) мотивов сменяются периодами этической исканий. В духовной сфере эстетические приоритеты периодически уступают место формально-логическим. По мнению Кроче, познание этого алгоритма только на основе интуиции, позволяющей «объективировать впечатления».

Кроче доказывал, что поскольку именно априорная интуитивная мыслительная деятельность формирует мотивацию субъектов, то мыслительный акт и является основанием бытия. Еще один авторитетный итальянский неогегельянец Джованни Джентиле (1875–1944) сформулировал эту идею в более жесткой форме – как «чистый акт», не оставляющий различия между практической деятельностью и теорией, как движение «мыслящей мысли», или «трансцендентального Я». Джентиле считал, что вся реальность – как индивидуальное существование, так и социальная действительность, есть воплощение этой трансцендентальной субъективности, которая актуализируется в противопоставлении с материальной реальностью и поэтому находится в постоянном развитии. Подобная позиция в дальнейшем превратила Джентиле в одного из идеологов итальянского фашизма.

Полемика между неокантианцами и неогегельянцами выявила всю остроту проблемы соотношения материальных и духовных факторов общественного развития, формально-логических и иррациональных начал сознания, его индивидуальных и всеобщих форм. Радикальным выражением субъективистского направления философии конца XIX–XX вв. стала «философия жизни» – широкий спектр концепций и теорий, единых в принципиальном противопоставлении феномена жизни и закономерностей развития неживой природы, в критике механистических и вульгарно-эмпирических объяснений природы духовных явлений.

Идея витализма (от лат. «vita» – «жизнь») зародилась в европейской философии значительно раньше. Достаточно полно она была сформулирована уже в трудах Луи Дюма (1765–1813), который выдвинул гипотезу о наличии некоей «жизненной силы», недоступной для механистического и химического анализа. Но лишь в конце XIX в. частная биологическая теория витализма уступила место целостной философской концепции, основанной на «жизненном» объяснении ключевых проблем онтологии и гносеологии. Понятие «жизни» рассматривалось как отражение первичной реальности, предваряющей разделение бытия и сознания. «Жизнь» трактовалась как непрерывный органический процесс, который может быть понят только исходя из его глубинного и иррационального смысла. Поэтому виталистская философия принципиально отвергала любые формы сциентизма и научному познанию противопоставляла интуитивные, образно-символические способы постижения истины. В любых своих интерпретациях «философия жизни» рассматривалась как ценностно-ориентированная, призванная преодолеть утилитарно-прикладное назначение познавательной активности и выразить «вечные, как сама жизнь» свойства человеческой природы.

Важную роль в становлении «философии жизни» сыграл Фридрих Ницше (1844–1900), снискавший славу самого неоднозначного и загадочного мыслителя XIX в. В основе воззрений Ницше находилось учение имморализма – попытка обосновать смысл и ценность человеческой жизни «по ту сторону добра и зла», т. е. за пределами существующей системы нравственных норм. Нигилизм Ницше по отношению к современному обществу основывался на радикальной критике всех «метафизических концепций» – от рассудочного прагматизма до христианской этики. Ницше полагал, что любые устойчивые внеличностные категории, в том числе такие, как «бытие», «истина», «цель», «добро», «зло», являются иллюзорными. Они создаются людьми в попытках обосновать собственные идеи и мотивы. Единственным реальным бытием, т. е. основанием всего сущего, по мнению Ницше, является сама жизнь.

Понятие «жизнь» Ницше рассматривал в качестве характеристики мирового процесса – универсального и устойчивого в своих основах, но предельно индивидуального и динамичного в каждом конкретном выражении. «Мир жизни един, целостен, вечен, – писал он, – что не означает его стабильности, а напротив, предполагает вечное течение, становление, возвращение». Ницше решительно отвергал традиционный для христианского мировоззрения дуализм души и тела. Он полагал, что тело «не есть вещь», равно как и духовное начало не может быть понято в качестве бестелесной сущности. Лишь глубокое единство телесного и духовного, по мнению Ницше, придает жизни подлинную радостность, оптимизм и высшую мудрость.

Ключевым проявлением жизненных сил Ницше считал «волю к власти» – непреодолимое и единственно истинное тяготение каждого существа к самоутверждению, самореализации. В человеке «воля к власти» проявляется прежде всего в совокупности аффектов, неконтролируемых настроений, жажде борьбы и победы. В то же время человек стремится истолковать свою волю и навязать ее окружающим в виде рациональных норм и правил, в том числе этического свойства. Здесь проявляется двоякая сущность человеческого мышления. Вслед за Шеллингом, Ницше использовал для ее обозначения дилемму «аполлоновского» и «дионисийского» начал – «аполлоновское» символизирует стремление человека придать жизни стройный, целенаправленный характер; «дионисийское», напротив, связано с инстинктивными порывами, чувственностью и страстью. Ницше предрекал появление «сверхчеловека», способного совместить эти начала и стать подлинным творцом самого себя, преодолевающим ложные принципы общественной морали и достигающим истинной свободы.

Выработка гносеологических принципов «философии жизни» была связана с деятельностью французского философа А. Бергсона и немецкого мыслителя В. Дильтея. Анри Бергсон (1859–1941) в своей теории интуитивизма попытался преодолеть жесткое разделение эмпирических и теоретических методов познания. По его мнению, психологическая деятельность человека является тем началом, которое объединяет материю и дух, а следовательно отражает сущность феномена жизни.

Концепция Бергсона основывалась на многомерной модели сознания. Предполагалось, что человек обладает двумя основными познавательными способностями – интеллектом и инстинктом. Бергсон считал, что интеллектуальная деятельность возможна благодаря мозгу – чисто механическому орудию познания, служащему для опосредованной связи с миром. Рассудок позволяет человеку формировать упорядоченное, логичное представление об окружающей реальности и на основе этих интеллектуальных схем выходить далеко за рамки своего индивидуального бытия. Инстинкт – это биологически обусловленная форма сознания, действующая иррационально, стихийно. Сфера инстинкта жестко ограничена рамками индивидуального физического бытия, но действие его безошибочно, поскольку порождено самими глубинами жизни. Целостность сознания, по мнению Бергсона, достигается благодаря интуиции, которая является единственным способом постижения самой жизни – явления непрерывного, изменчивого, бесконечного, постоянно творящего самое себя.

Бергсон утверждал, что интуиция это «одновременно и общее, и внутреннее видение результатов анализа», позволяющее приобретать «непосредственный жизненный контакт» с реальностью. В этом качестве интуиция играет важнейшую роль и в рациональном мировосприятии. По мнению Бергсона, истинность научного познания всецело зависит от правильности постановки проблемы. Рационально сформулированная задача научного поиска может иметь положительное решение только в том случае, если этому решению соответствует действительная реальность. Таким образом, научное познание в основе своей является гипотетическим допущением. Интуиция же позволяет определить правильную постановку проблемы, т. е. сделать «открытие». Поэтому, она является подлинной основой творчества и открывает путь к познанию уникального, неповторимого и динамичного.

Интуитивизм Бергсона не претендовал на статус комплексной гносеологической теории. Он представлял собой скорее априорный принцип, подчеркивающий значимость немеханистического объяснения духовной природы человека. Ключевой задачей оставалось философское осмысление опыта непосредственного, «изначального» восприятия реальности человеком. Важнейший шаг в этом направлении сделал основатель герменевтики Вильгельм Дильтей (1833–1911).

Дильтей считал фундаментальной ошибкой противопоставление объекта и субъекта философского познания. «Главный импульс моей философской мысли, – писал он, – желание понять жизнь из нее самой». Как и другие философы-виталисты, Дильтей рассматривал жизнь как всеобъемлющую, неисчерпаемую творческую ипостась духа. При этом он подчеркивал историчность феномена жизни и его трансцендентальное выражение в человеческом сознании и психике. Духовный мир человека, по мнению Дильтея, представляет собой часть культурно-исторической реальности и в этом качестве выходит за пределы индивидуального бытия. Таким образом, объектом «наук о духе» является не внешнее явление, а та реальность, которая воплощена в самом познающем субъекте. Это и открывает путь для проникновения в сущность феномена жизни, превращая «науку о духе» в самопознание человека.

В качестве основы своей гносеологической концепции Дильтей рассматривал три категории: «переживание», «выражение» и «понимание». «Переживание», или «внутренний опыт», рассматривается как психологическая интеграция всех проявлений духовной жизни, внутреннее творчество сознания, «возникающее из живой связи человеческой души». «Выражение» – это внешнее воплощение духовной жизни вербальными и материальными средствами, своего рода «стиль жизни». Последняя часть триады – «понимание» – трактуется Дильтеем как истолкование внутреннего духовного содержания этих внешних проявлений жизни. «Понимание» раскрывает глубинную взаимосвязь витальных явлений и поэтому становится универсальным ключом к познанию «живого единства личности, внешнего мира, индивидов вне нас, их жизни во времени, их взаимодействия». В процессе понимания этих форм объективации духовного мира индивид познает и самого себя. «Условие такой возможности состоит в том, что в проявлении чужой индивидуальности не может выступать ничего такого, чего не было бы в познающем субъекте», – писал Дильтей.

Для обозначения «понимания» Дильтей использовал термин «герменевтика», который в средневековой теологии обозначал методику изучения священных текстов. Немецкий религиозный философ Фридрих Эрнст Шлейермахер (1768–1834) воссоздал теорию герменевтики как искусства интерпретации исторических текстов. Он сформулировал и понятие «герменевтического круга», когда раскрытие смысла текста возможно только исходя из трактовки его отдельных частей, а понимание каждой части исходит из представления об общей смысловой ориентации текста. Дильтей рассматривал герменевтику как метод, позволяющий преодолеть одностороннюю психологизацию «понимания» и тесно связать его с анализом объективных форм выражения духовной жизни. С другой стороны, он подчеркивал, что герменевтика не является формально-логическим методом познания, а предполагает «чувствование», «вживание» в материал анализа, раскрытие в нем трансцендентальных проявлений «полноты жизни».

Дильтей полагал, что на основе герменевтической методологии может сложиться философская «наука о духе», направленная на изучение иррациональных и историчных явлений человеческой природы. Подобно неокантианцам, он считал исследование духовного мира человека и естественно-научный анализ двумя принципиально различными сферами познания. Иной подход предложил основатель феноменологии Эдмунд Гуссерль (1859–1938). В своих работах Гуссерль еще более последовательно, чем Дильтей, критиковал психологизм многих виталистских концепций и призывал вернуться к «строгой научности» философии.

По мнению Гуссерля, человеческое мышление объективно в своей основе, и поиск истины предполагает освобождение от его субъективных элементов. «Мы постигаем истину не как эмпирическое содержание, которое обнаруживается и исчезает в потоке психологических переживаний», – утверждал он. В то же время Гуссерль полагал, что и сциентистский метод естественных наук не решает проблему познания, поскольку обращен к миру созерцающего эмпирического опыта и несет на себе ту же печать субъективизма. Он считал, что познание состоит в постижении самого смысла явлений, их «чистых сущностей», которые заключаются не в самостоятельном бытии, а в значимости явления для воспринимающего субъекта.

Гуссерль доказывал, что человеческое сознание является «предметно направленным», т. е. имеет некую изначальную, природную установку на восприятие сущности предметов и явлений. Поэтому в бесконечном и непрерывном потоке переживаний, который составляет сознание, можно выделить феномены – относительно самостоятельные и целостные единицы, придающие восприятию тех или иных предметов смысловую направленность. Благодаря им человек никогда не сталкивает с тем или иным явлением «впервые». В сознании содержится своего рода горизонт мировосприятия, который Гуссерль называет «жизненным миром». Его основу составляют феноменологические данности, которые дополняются разнообразными исторически и психологически обусловленными установками. «Жизненный мир», как проявление трансцендентальной субъективности, и обуславливает изначальную предметность человеческого сознания, лишь дополняемую в дальнейшем актуальным эмпирическим и психологическим опытом индивида. Гуссерль предполагал, что изучение феноменологических сущностей «жизненного мира» открывает путь к «чистому сознанию», т. е. познанию глубинного смысла человеческого мировосприятия.

Формирование концептуальных основ феноменологии и герменевтики было тесно связано с развитием «философии жизни», а в методологическом плане эти течения оказались даже более продуктивными, чем идеи витализма. В них ярко отразились важнейшие черты неклассической философии – восприятие духовного мира человека в неразрывной связи с его бытием, выстраивание траектории познания от феномена индивидуальной жизни к ее сущностным и универсальным характеристикам, синтез индивидуализирующих и генерализирующих методов.

От поиска некоего «теневого образа реальности» (В. Виндельбанд) был совершен решительный переход к переосмыслению самих основ бытия, как укорененного в культуре и исторических традициях, формах коммуникации и рефлексии.

Итак, неклассическая философия не отвергала системность и фундаментальность предшествующих философских течений, но преодолевала жесткую полярность онтологических и гносеологических проблем. В центре внимания оказалась природа человеческого мировосприятия, воли, интуиции, творчества. Не претендуя на выстраивание целостного и завершенного образа мира, неклассическая философия предложила прежде всего особый путь к пониманию глубинного смысла феномена жизни. Это сопровождалось жесткой критикой формально-логического и механистического мышления, подчеркнутым вниманием к интуитивным способам познания и иррациональным формам выражения мысли. Неклассическая философия, даже в наиболее сциентистских проявлениях, приобретала ярко выраженный «очеловеченный», мировоззренческий характер. В условиях нарастающего ценностного кризиса европейского общества эта гуманитарная парадигма философских исследований неизбежно получала и сугубо идеологическое воплощение.

Общественно-политическая идеология в эпоху «Заката Европы»

Быстрое изменение социального облика западного общества на рубеже XIX–XX вв., в том числе все более глубокая интеграция всех слоев общества в капиталистическую производственную систему, закрепление нового баланса городского и сельского населения в результате широкой урбанизации, секуляризация массового сознания и принципиальное обновление научной картины мира сформировали предпосылки радикальной перестройки идеологического пространства. «Метаполитические» концепции либерализма, социализма, консерватизма, обладавшие ярко выраженными чертами классовой идеологии, оказались на пути сложной трансформации и взаимного синтеза. И, если необратимое поражение охранительного консерватизма было связано с почти полной утратой им социальной базы и крахом традиционного патриархального миропонимания, то кризис классического либерализма отражал уже закономерности развития нового, индустриального общества.

По мере углубления процесса модернизации и формирования целостной общественной системы индустриального типа либерализм превращался из революционной духовной парадигмы в реальный принцип социальных взаимоотношений. Прежняя негативная, разрушающая трактовка свободы вступила в противоречие с новой консолидирующей функцией либеральной идеологии. К тому же радикальная «манчестерская» версия либерализма сама по себе обладала немалыми противоречиями. Общество, развивавшееся под флагом все большего освобождения личности от коллективных ценностей и обязанностей, неизбежно оказывалось перед угрозой атомизации, разобщения, утраты социальной целостности. Жесткое противопоставление личности и общества, свободы и государственной воли, индивидуального поступка и общественного закона подрывало конструктивную роль политической идеологии и права. К тому же, для все большего числа людей социальное пространство, подчиненное принципу «laisser-faire», ассоциировалось уже не с «системой равных возможностей», а с ужесточающейся эксплуатацией и классовым неравенством. Все это создавало предпосылки для переосмысления важнейших ценностных ориентаций либеральной идеологии и утверждения ее новой, более социализированной версии.

Попытки пересмотра классических принципов либерализма предпринимались уже во второй половине XIX в. Первый шаг в этом направлении был сделан в Великобритании. Отдельные черты социального либерализма прослеживаются уже в трудах И. Бентама и Д.С. Милля. В третьей четверти XIX в. Уильям Гладстон (1809–1898) объединил в Либеральной партии сторонников идеи проведения широкого круга реформ в интересах «среднего класса» (налоговой, избирательной, образования, профдвижения). Либералам Гладстона противостояли виги – приверженцы классической версии либерализма, сплотившиеся вокруг фритредерской идеи (программы обеспечения неограниченной свободы торговли и предпринимательства). Политическое влияние вигов быстро падало, однако раскол Либеральной партии в 1886 г. временно притормозил дальнейшую эволюцию английского либерализма. Партию покинули тогда сторонники Джозефа Чемберлена (1836–1914), который выступил с идеей укрепления британской унитарной государственности и образовал собственное движение юнионистов. В дальнейшем Чемберлен сыграл важную роль в формировании социальной версии консервативной идеологии.

Проблема отношения к государству, вызвавшая кризис английского либерального движения, была принципиально важной для эволюции либеральной идеологии. Давняя традиция «демонизации» государства-Левиафана противоречила позитивному восприятию потенциала социальных реформ, гарантом и инициатором которых должна была выступить именно государственная власть. Большую роль в формировании новой либеральной теории государства сыграли немецкие юристы конца XIX в. Лоренц Штейн (1815–1890) разработал концепцию конституционной монархии – как правового и социально ответственного государства, призванного проводить реформы в интересах низших слоев населения. Он полагал, что удовлетворение естественного стремления индивидов к защите своих прав и укреплению своей собственности возможно лишь на основе общенационального политического курса и укрепления законодательной основы общественной жизни.

В более жестком варианте «либерально-государственнические» идеи развил Рудольф фон Иеринг (1818–1892). Он утверждал, что «государство есть организация социального принуждения», и право представляет собой результат политической борьбы. Вместе с тем, по мнению Иеринга, развитому государству выгодно ограничивать себя конституционным правопорядком, подчиняться закону. Это является необходимым условием свободной экономической деятельности индивидов и политической стабильности общества – главных источников прогресса и благоденствия. В том же ключе была построена и «дуалистическая теория государства» Георга Еллинека (1851–1911). Он полагал, что сущность государственности отражается в социологических и юридических категориях. В социологическом плане государство представляет собой «единство оседлых людей», объединенных волевыми отношениями властвования. Государство позволяет объединить множество индивидуальных сознаний в стремлении к удовлетворению наиболее важных, приоритетных мотивов и целей человеческого поведения. Средством для этого выступает вторая ипостась государства – юридическая. Еллинек считал, что в этом качестве государство представляет собой «снабженную первоначальной властью корпорацию или юридическую личность оседлого народа».

Австрийский юрист Людвиг Гумплович (1838–1909) разработал социологическую теорию государства, во многом созвучную идеям Иеринга и Еллинека. Гумплович считал государство и публичное право явлениями не противостоящими гражданскому обществу, а порожденными им, тесно связанными со всей совокупностью социальных, этнических, религиозных, культурных связей. При этом, государственное развитие в наибольшей степени отражает конфликтность человеческих взаимоотношений, стремление властвовать и подавлять. Сама государственность, по мнению Гумпловича, рождается в ходе подчинения сильными группами населения более слабых групп. Но, являясь «естественно выросшей организацией господства, призванной поддерживать определенный правовой порядок», государство становится и наиболее эффективным выражением борьбы человека за свои права. Со временем оно утрачивает насильственную основу и превращается в стабильную систему правоотношений, закрепляющих естественный баланс групповых и индивидуальных интересов.

Помимо утверждения позитивного отношения к государству, большую роль в обновлении либеральной идеологии сыграла ее демократизация. Ярким выражением этой тенденции стало американское прогрессистское движение рубежа XIX–XX вв. Лейтмотивом прогрессизма была антимонополистическая критика, идея возврата к системе «честной конкуренции», преодоления элитарных тенденций в развитии государственной жизни. Прогрессисты апеллировали к идеям Джефферсона, Франклина, Пейна, к традициям «джексоновской демократии» и политическому наследию А. Линкольна. Социальную базу этого движения составляли преимущественно фермеры и наемные рабочие, но среди идеологов прогрессизма было немало видных представителей интеллигенции. Политическим лидером движения стал представитель радикального крыла Республиканской партии Роберт Лафоллет (1855–1924), занявший в 1900 г. пост губернатора Висконсина, а с 1906 г. избранный от этого штата в Сенат.

В преддверии президентских выборов 1912 г. сторонники Лафоллета создали Национальную прогрессивную республиканскую лигу. Именно от этой партии предпочел баллотироваться на выборах и президент Теодор Рузвельт. Однако его поражение в избирательной дуэли в демократом Вудро Вильсоном наглядно показало противоречивость прогрессистской идеологии и ее уязвимость по сравнению с обновленным либерализмом. Прогрессисты оставались принципиальными противниками как государственного вмешательства в социально-экономическую сферу, так и тотального господства принципа «laisser-faire». Не менее жестко они выступали против любых интерпретаций социалистической идеи, в том числе марксизма. Тем самым прогрессизм оказался не способен выработать какой-либо позитивный социальный проект и остался на уровне пафосной и морализаторской критики. Либеральное движение к этому времени выработало более серьезную идеологическую платформу, пришедшую на смену классической парадигме – социальный либерализм.

Стержень новой идеологической концепции составила особая трактовка основополагающих либеральных ценностей – свободы и равенства. Сторонниками социального либерализма была отвергнута негативная трактовка свободы, как «свободы от». На смену ей пришло понимание позитивного смысла свободы, как основы не только индивидуального, но и общественного бытия. Новое поколение либералов было уверенно в том, что борьба за свободу подразумевает не столько разрушение, сколько созидание и преемственное развитие справедливого социального порядка. Под таким порядком подразумевалось общество, которое способно гарантировать свободу, как позитивную «свободу для», т. е. всеобщее и безусловное право каждого быть свободным. Следовательно общество призвано обеспечить каждому своему члену необходимые условия для пользования этим правом – гарантированный минимум жизненных средств, позволяющий реализовать собственные способности и таланты, занять достойное место в общественной иерархии и получить адекватное вознаграждение за общественно полезный труд.

Новое поколение либералов стало более позитивно относиться к идее социальной справедливости. В концепции социального либерализма сохранилось крайне отрицательное отношение к уравнительным эгалитарным принципам и представление о важнейшей значимости индивидуальной инициативы и ответственности. Однако ее сторонники считали, что индивид не является самодостаточным феноменом, и общественное развитие невозможно без эффективной системы социального взаимодействия. Переосмыслению подверглась даже трактовка природы частной собственности – цитадель индивидуалистического мировоззрения. На смену представлению о том, что наличие собственности отражает исключительно личную успешность, востребованность и конкурентоспособность индивида, пришло понимание роли всего общества в охране собственности и эффективном функционировании любых ее форм. Это вело к осознанию права государства, как представителя общественных интересов, на вмешательство в сферу собственнических отношений для обеспечения консенсуса между отдельными социальными группами, в том числе между работодателями и наемными работниками, производителями и потребителями. Идеология социального либерализма не отрицала полярность классовой структуры индустриального общества, однако ориентировалась на достижение гармонии в отношениях классов и групп на основе их взаимозаинтересованности и сотрудничества. Большая роль отводилась государственным реформам в экономической и социальной сфере, в том числе антимонополистическому регулированию (ограничению наиболее жестких форм монополизма), расширению сферы рабочего законодательства, социального страхования. Оригинальным примером новой политической философии стали широкие общественные дискуссии по вопросам «табакокурения», употребления спиртных напитков – впервые подобные «личные» проблемы начали восприниматься как сфера общегосударственной политики. В 1919 г. в США «сухой закон» был даже введен в качестве поправки к конституции, а в Норвегии этот вопрос решался на общенациональном референдуме. Тогда же в качестве предмета государственной политики стали рассматриваться проблемы экологии, в том числе создания национальных парков, охраны фауны.

К началу XX в. социальный либерализм уже сложился как целостная идеологическая концепция и даже особый стиль политического мышления. Однако превращение либерализма из революционной в социал-реформистскую идеологию, закрепление его новой формы в рамках существующего партийно-политического спектра и системы электоральных связей носило сложный и противоречивый характер. Партии, ориентировавшиеся на принципы социального либерализма, после короткого взлета популярности на рубеже XIX–XX вв. в дальнейшем оказались в состоянии сложной организационной и идеологической перестройки. Вплоть до «великой депрессии» 1930-х гг. и триумфа кейнсианской экономической теории социальный либерализм оставался скорее духовным символом, ориентиром идеологического поиска, нежели конкретной политической программой.

В этой ситуации ведущая роль в разработке и распространении идей социального либерализма по-прежнему принадлежала кругам интеллектуальной элиты. Так, в США идеи либерального реформизма отстаивали социолог Л. Уорд и экономист Р. Илай, журналист Г. Кроули и историк Ч. Бирд, юрист Л. Брандейс и политолог У. Уэйл. В становлении английского социального либерализма большую роль сыграли многие представители фабианского общества, в частности, известные литераторы Б. Шоу и Г. Уэллс, лидер теософского движения А. Безант (возглавивший его после смерти Е.П. Блаватской). К идеям социального либерализма склонялось и феминистское движение, набиравшее силу в европейских странах накануне Первой мировой войны. В центре идеологической доктрины феминизма начала XX в. были вопросы социальной эмансипации женщин – расширения их участия в системе представительной демократии, доступа к высшему и среднему образованию, профессиям высокого социального статуса. Наиболее организованные формы феминизм получил в это время в Великобритании и США, где уже в конце XIX в. существовало активное движение суфражисток (от англ. «suffrage» – избирательное право). В предвоенные годы начали проводиться национальные и международные конгрессы феминистского движения.

Важную роль в распространении идей либерального реформизма сыграло масонское движение, переживавшее в начале XX в. новый подъем. Число зарегистрированных лож достигало тогда 26 тыс., а численность адептов превысила 1.670 тыс. Идеи солидарности, нравственного совершенствования, свободы духовного поиска, терпимости, составлявшие основу традиционной масонской доктрины, были чрезвычайно созвучны духу социального либерализма. В рядах масонского движения оказались многие представители интеллигенции, политических и предпринимательских кругов, разделявшие веру в саму возможность примирения индивидуального и общественного начала, справедливого переустройства общества. Масонство превратилось в своего рода неформальную общественно-политическую элиту, генерирующую особую духовную атмосферу и позволяющую преодолеть инерционность традиционных партийных программных установок. В то же время единая масонская политическая доктрина так и не сложилась. Разными оставались и масштабы национальных движений. Если в США и Франции масонство стало чрезвычайно широким явлением, охватывало значительную часть политического истеблишмента и было ориентировано на радикальные прогрессистские идеи, то в Великобритании и Германии масонские ложи сохраняли подчеркнуто традиционалистские позиции, приверженность к ритуальной деятельности, негативно относились к политизации движения.

Помимо неизбежных проблем, связанных с перестройкой партийно-политического спектра и корректировкой электоральных связей, распространение новой либеральной идеологии было затруднено из-за нарастающих противоречий в динамике модернизации различных стран и регионов Европы. В странах «первого эшелона», где модернизация носила эволюционный, естественный характер, этот процесс шел более успешно. В США идеи социального реформизма укрепились как одно из господствующих направлений общественно-политической идеологии уже в начале XX в. Сторонниками новой версии либеральных ценностей были американские президенты Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон. В Великобритании распространение идеологии и практики социального либерализма в начале XX в. было связано с деятельностью лидера либеральной партии Девида Ллойд Джорджа.

Во Франции этот процесс получил специфическую окраску – сказалась традиционно большая роль государственной бюрократии в развитии общества. Для французских либералов государство так и не стало ненавистным «Левиафаном», а потому утверждение идеи социального реформизма не потребовало существенной ломки политического мышления. К началу XX в. во Франции сложилось широкое политическое течение республиканизма, объединившее партии и группировки самого разного толка. Их объединила поддержка идей конституционализма, демократизации общественно-политической жизни, антиклерикализма в сочетании с либеральными принципами экономической политики. В других странах «первого эшелона» – Бельгии, Нидерландах, Швеции, формирование новой либеральной парадигмы происходило также под влиянием исторических традиций, на базе синтеза с монархическими государственно-правовыми формами, развитием христианского политического движения. Но такая специфика не нарушала общие принципиальные установки, «генотип» социального либерализма.

Иначе складывалась ситуация в странах «второго эшелона», где разворачивались процессы ускоренной, искусственно инициируемой «сверху» модернизации. Государству здесь была необходима идеология, способная легитимировать проекты форсированного индустриального развития, ответить на «вызов» модернизации. Однако прямое восприятие опыта либеральных реформ, опора на принципы классического либерализма были неприемлемы для правящей дворянско-монархической элиты – непосредственного инициатора проводимых преобразований. Не соответствовал либеральный проект и особенностям политической культуры общества, специфике массового сознания. Образовавшаяся идеологическая ниша была заполнена либеральным консерватизмом. Эта умеренно-реформистская концепция не подвергала сомнению общую целесообразность модернизации, однако существенно ограничивала ее характер и задача. С точки зрения либерального консерватизма, реформаторство может носить лишь прагматичный, ситуативный характер, тогда как приоритет национальных, культурных, религиозных ценностей является бесспорным. Любые реформы рассматривались в контексте исторически избранного пути нации, своеобразия национальной государственности, религиозно-конфессиональной системы ценностей. Конечной целью реформ считалось благо государства, а не интересы гражданина.

Признавая важность радикального общественного переустройства, либерально-консервативная идеология избегала понятия «прогресс», принципиально не противопоставляя прошлое и будущее. Она опиралась на идею поступательного исторического развития. Это позволило либеральному консерватизму превратиться в уникальную мобилизующую концепцию, сочетающую реформизм с охранительными функциями. Кредо этой политической программы емко выразил русский правовед Борис Чичерин: «Либеральные меры и сильная власть». При этом порядок оказывался превыше свободы. В отличие от либерализма, в том числе и социального, для которого ограничение свободы индивидуума определяется в конечном счете приоритетом прав других людей и ответственностью общества перед ними, либеральный консерватизм ориентировался на развитие общества как единого организма. Подобная установка предопределила тесное сближение либерального консерватизма с националистической идеологией.

Идея нации не входила в традиционный идеологический арсенал консерватизма. Представление о нациях, как социальных общностях, имеющих договорной характер, было важным элементом прогрессисткой идеологии XVII–XIX вв. Но под влиянием «ситуации вызова», угрозы разрушения исторически сложившейся преемственности в развитии социальных институтов, нравственных и религиозных основ общественной жизни сложилась совершенно иная трактовка сущности этнонациональных связей. Либерально-консервативная идеология трактовала нацию как хранительницу традиций и накопленного опыта, единый организм, имеющий общие цели, преобладающие над интересами отдельной личности. Национальная идея в подобной интерпретации стала мощным аргументом в поддержку нового политического курса. Она позволила либерально-консервативным реформаторам уйти от жесткого этатизма, чрезмерного преувеличения значимости «государственного интереса» и, в значительной степени, преодолеть духовную поляризацию общества в условиях крупномасштабных, форсированных реформ.

Пропаганда идей органической солидарности и национального единства дополнялись в идеологическом арсенале либерального консерватизма новой элитарной концепцией государственной власти. «Теория элит» была призвана сменить традиционный верифицированный монархизм, основанный на идее божественного происхождения монархической власти и высшем божественном суверенитете. Родоначальниками ее были представители итальянской и немецкой политической науки Гаэтано Моска (1858–1941), Вильфредо Парето (1848–1923), Макс Вебер (1864–1920), Роберт Михельс (1876–1936). Лейтмотивом разрабатываемой ими концепции стало представление о делении любого общества на управляемое большинство и управляющее меньшинство («политический класс» – Г. Моска), о естественности политического насилия, легитимированного традициями, харизмой властвующих лиц или рациональной правовой системой. С этой точки зрения, даже демократия является системой элитарного властвования, но с особым механизмом формирования элиты и осуществления ею своих полномочий. Последовательная же реализация принципа народовластия может лишь создать предпосылки для распада государственного механизма, для торжества интересов толпы.

В соответствии с «теорией элит», демократия, понимаемая как непосредственное народовластие, является отвлеченной идеей, несовместимой с подлинным предназначением власти. Она переносит лейтмотив политической жизни с поиска эффективных механизмов обеспечения реальных потребностей всего народа на совершенствование форм волеизъявления большинства, не готового к ответственности за свои решения. Тем самым последовательная демократия становится основой для политического произвола и нелегитимного насилия. Подобная угроза, а также целый ряд новых особенностей государственной жизни (рост требований к профессионализму политиков, быстрая бюрократизация, изменение текущих целей государственного управления в условиях крупномасштабных реформ, идеологизация государства) вели к еще большему усилению роли властвующей элиты («железный закон олигархии» – Р. Михельс).

Идеология либерального консерватизма оказалась широко востребована в странах «второго эшелона» в условиях форсированного индустриального рывка на рубеже XIX–XX вв. Синтез традиционных ценностных ориентаций и либеральных реформизма позволял выработать сценарий естественной интеграции этих стран в ход мирового развития, не ставя под сомнение их национальную самобытность и значимость. В духе либерального консерватизма успешно действовали известные реформаторы – германский канцлер Б. фон Бюлов, итальянский премьер-министр Дж. Джолитти, председатель российского Совета министров С.Ю. Витте. Однако в дальнейшем, по мере решения непосредственных задач ускоренной модернизации, все более очевидным становилось размежевание либерально-консервативного лагеря.

Издержки ускоренных реформ создавали в обществе негативную социально-психологическую атмосферу. И чем глубже и эффективнее была ломка традиционных социальных институтов, тем большее отторжение встречал либеральный компонент государственного реформизма. Тем самым создавались условия для образования совершенно особой разновидности политической идеологии, разрывавшей малейшую связь с либеральным общественным проектом, но еще более радикальной в вопросах общественного строительства. Такой «революционный консерватизм» получил широкое распространение в Германии и Италии уже в начале XX в. Второй вариант эволюции либерально-консервативного реформизма был, напротив, связан с более последовательным восприятием элементов либерально-демократической доктрины. По терминологии, получившей распространение во Франции, такую идеологию можно назвать республиканской.

Причиной большого влияния республиканизма в самой Франции, стране не относившейся ко «второму эшелону», была специфика социальной структуры общества. Преобладающие в ней средние слои стали питательной почвой для внедрения демократических идей, противопоставляемых по своему духу как жесткому «англосаксонскому» либерализму, так и олигархической элитарности. Сказались и особенности так называемой «католической политической культуры» – со свойственными ей высокой степенью эмоциональности, экспансивности, большой ролью коллективных политических символов, идеологических постулатов. Несмотря на непримиримый конфликт с роялизмом и католическим клерикализмом, французское республиканское движение унаследовало эту политическую стилистику и соединило ее с идеей Нации-Республики – особого гражданского сообщества с территориальной, государственно-правовой, культурной общностью, «общей волей», единым суверенитетом.

Эволюция консервативной мысли на рубеже XIX–XX вв. была связана не только с либерально-консервативным синтезом. Еще одной реформистской концепцией стал социальный консерватизм. Характерными чертами этой идеологии были ярко выраженный этатизм, представление о патерналистской роли государства, об активной социальной политике как наиболее эффективной основе общественного благополучия. Социальные консерваторы придавали особое значение идеям национального единения, имперского величия государства, но отрицали абсолютистскую концепцию монархической власти и приоритетную значимость сословного деления общества. Многие черты сближали социальный консерватизм с либерально-консервативным этатизмом. Но между этими концепциями существовало и принципиальное отличие. Социальный консерватизм не был порождением «ситуации вызова» и компромиссом со стороны правящей элиты. Он отражал более глубокие и естественные изменения в традиционной политической культуре и стал своего рода «правопреемником» классического охранительного консерватизма. Характерно, что наиболее яркие концепции подобного толка были созданы в Великобритании и Германии – странах с совершенно разной политической ситуацией и динамикой общественного развития.

Родоначальником идеологии социального консерватизма в Великобритании является Бенджамен Дизраэли (1804–1881), автор трактата «Защита английской конституции» и многих других трудов. Он сыграл большую роль в возрождении британского консерватизма после партийного кризиса 30-х гг. XIX в. Дизраэли разработал идеологические принципы «торийской демократии» – концепции классовой гармонии, основанной на приоритете общенациональных, или «народных» интересов и ценностей. Он считал, что торжество либерализма привело к расколу англичан на две «нации» – богатых и бедных. Однако этот антагонизм является ложным, поскольку основой национального бытия являются веками складывавшиеся традиции, «английский путь делания дел», здравый смысл и уважение к английской конституции. Дизраэли призывал к возрождению национального единства, в том числе с помощью патерналистской поддержки беднейших слоев со стороны богатых, укрепления арбитражной роли королевской власти в рамках государства, усиления общественной роли церкви. В 1872 г. Дизраэли сформулировал три идеологических приоритета своей программы: патриотизм, империализм, социальный реформизм. В дальнейшем развитие британского социального консерватизма было особенно тесно связано с империалистической идеологией, которая вобрала в себя и ультрапатриотическую риторику, и идеи социального патернализма. Влиятельным идеологом британского империализма стал Джозеф Чемберлен, начинавший свою политическую карьеру в рядах либеральной партии, а в 1890-х гг. уже превратившийся в одного из лидеров тори.

Приверженцем идеи имперского национального единства был и Отто фон Бисмарк (1815–1898). Он последовательно проводил политику централизации государственной власти и освобождения ее от влияния любых внегосударственных институтов. Бисмарк считал, что не только политические партии, но даже церковь не вправе оказывать какое-либо давление на правительство. Но он не был и сторонником абсолютизма. «В качестве идеала, – писал Бисмарк, – мне всегда представлялась монархическая власть, которая контролировалась бы независимым сословным или профессиональным представительством от страны в той степени, в какой это необходимо, чтобы ни монарх, ни парламент не могли изменить существующее правовое состояние односторонне». При этом Бисмарк полагал, что решающее слово в отстаивании государственных интересов должно оставаться именно за правительством, действующим как «вопреки случайным голосованиям большинства», так и «вопреки влияниям двора и камарильи».

Бисмарк превыше всего ценил единство государства, видя в нем залог благоденствия всей нации. Это предопределило его циничное отношение к политической идеологии как таковой. «Я придаю, – говорил Бисмарк в рейхстаге, – второстепенное значение тому, какова сама конституция, либеральна ли она, реакционна или же консервативна; все это для меня на втором плане… Бывают времена когда нужен либеральный режим, бывают времена, когда необходима диктатура; все изменяется, в этом мире нет ничего вечного…». Государственный интерес Бисмарк рассматривал как надклассовый и внесословный, отражающий, в первую очередь, патриотические чаяния народа, но связанный и с реальными социальными нуждами всех слоев населения. Последовательно создавая на основе многочисленных немецких государств мощную Германскую империю, Бисмарк придавал первостепенное значение обоим этим задачам. Стремление сплотить нацию «во всеобщем гневе» стало лейтмотивом его внешнеполитических действий. В объединенной «железом и кровью» Германии пышно расцвели националистические, имперские, пангерманские настроения. С другой стороны, Германская империя превратилась при Бисмарке в подлинно социальное государство, где в сферу правительственной политики вошли вопросы не только фабрично-заводского законодательства, но и социального обеспечения, здравоохранения, страхования, образования, культуры.

При всей своей специфике, либерально-консервативный и социально-консервативный реформизм представляли собой достаточно близкие по политическим задачам доктрины. В совершенно ином ключе развивалась еще одна разновидность консервативной идеологии, в основу которой легли не идеалы исторической самобытности и социальной солидарности, а наиболее жесткий вариант либеральных ценностей. Появление подобного типа консервативной мысли стало возможно только к началу XX в., когда в ведущих странах Запада, и прежде всего в США, либеральный порядок рассматривался как уже реализованный социальный проект. Возникла возможность отстаивать принцип «laisser-faire» не только как отражение неких естественных человеческих взаимоотношений, но и в качестве национальной традиции, преемственной основы «порядка и стабильности». При всей внешней противоречивости, подобный синтез консервативного мышления и ультралиберальных ценностей оказался очень эффективной идеологической концепцией, отвечающей классовым интересам предпринимательской элиты.

Первым шагом на пути формирования нового типа консервативной идеологии стала разработка теории социал-дарвинизма. В основу ее легли воззрения Герберта Спенсера, тесно связанные с доктриной «манчестерского либерализма». На рубеже XIX–XX вв. идеи социал-дарвинизма были развиты многими представителями американской интеллектуальной, политической и деловой элиты. Американские предприниматели Д. Хилл, Д. Херст, Э. Карнеги, Д. Рокфеллер использовали идеи социал-дарвинизма для борьбы против антитрестовского законодательства. Активную поддержку нашел социал-дарвинизм и среди экономистов неоклассической школы, а также социологов и историков.

Лидером американского социал-дарвинизма был профессор Йельского университета Уильям Грэм Самнер (1840–1910). Он подвергал сомнению целесообразность не только революций, но и любых социальных реформ, как нарушающих «естественных ход» развития общества. Самнер считал, что история представляет собой естественный отбор, жестокую борьбу за выживание. Любые общественные институты, законы и нормы могут быть использованы в этой борьбе. Но опасно пытаться применить их вопреки сущности человеческих взаимоотношений. Самнер доказывал, что тем самым будет нарушено хрупкое равновесие, установленное в ходе борьбы «всех против всех». Реформы оказываются направлены в пользу слабых и неудачливых, что снижает достигнутый в ходе естественного отбора высокий уровень жизнеспособности всего общества. С другой стороны, регулирующая роль государства все равно будет использована в групповых или индивидуальных интересах, что лишь исказит естественные условиях конкуренции.

Отстаивая естественность принципа «laisser-faire», Самнер не видел в нем торжество абсолютного индивидуализма. Он полагал, что в ходе истории происходит социализация человеческого общества, его структурное, институциональное оформление. Самнер, в частности, писал о важной роли обычаев и нравов как неформальных факторов консолидации социальных групп. Индивид воспринимает «свою» группу как олицетворение наиболее верных правил жизнедеятельности, а «чужую» – как их искажение. Таким образом, по мнению Самнера, степень сплоченности каждой социальной группы пропорциональна враждебности по отношению к «чужым». Поэтому принципиально важно не только закрепление категорий индивидуальной успешности, трудолюбия, предприимчивости в качестве коллективных ценностей, но и придание им национального, этноцентричного характера.

В XX в. ультралиберальная идеология консервативного толка получила название либертаризма. Ее наиболее ярким выражением стала социально-экономическая теория неоавстрийской школы Л. фон Хайека и Л. фон Мизеса.

В развитии социалистической идеологии рубеж XIX–XX вв. также стал периодом активных творческих исканий, непримиримых дискуссий и все более очевидного внутреннего раскола. Образование социал-демократических партий в большинстве стран Европы придало новым импульс для распространения идей марксизма. В 1889 г. на Парижском конгрессе было объявлено о создании II Интернационала. Партии, вошедшие в его состав, активно боролись за ввод всеобщего избирательного права, расширение рабочего законодательства, 8-часовой рабочий день, выступали в защиту трудовых прав женщин. Идеологической платформой Интернационала оставались идеи революционного марксизма. Лидеры европейской социал-демократии тех лет Рудольф Гильфердинг, Георгий Плеханов, Карл Каутский, Эдуард Бернштейн, Поль Лафарг творчески развили в своих трудах многие положения марксизма, превратили его в целостную философскую концепцию. Окончательно сформировалась марксистская экономическая и юридическая наука, марксистский взгляд на историю и социальную психологию, национальные и религиозные отношения, этические и эстетические проблемы. Марксизм получил признание не только как выражение определенного мировоззрения, но и особый метод научного познания мира. Но в качестве социально-политической идеологии наследие Маркса оказалось весьма противоречиво.

Революционная доктрина классического марксизма опиралась на строгую логику общественного анализа. Маркс и Энгельс полагали, что по мере развития капиталистической формации возникнут объективные предпосылки перехода политической власти к пролетариату, как наиболее многочисленному классу, играющему главную роль в процессе производства общественных благ. Мировая пролетарская революция станет концом истории эксплуатации человека человеком и откроет эпоху коммунистического строительства. Коммунистическое пролетарское интернациональное единство рассматривалось в качестве основы социальной справедливости, обеспечения интересов каждого благодаря усилиям и труду всех. Таким образом, коммунистическая формация жестко противопоставлялась капиталистическому обществу, где конфликт труда и капитала, столкновение интересов пролетариата и буржуазии носили антагонистический, непримиримый характер.

Новые тенденции в развитии капиталистического общества на рубеже XIX–XX в. создали предпосылки для пересмотра важнейших положений марксисткой теории. На смену пролетариям – классу, «которому нечего было терять, кроме своих цепей», постепенно приходили квалифицированные рабочие, чей труд получал все более справедливое вознаграждение, а роль в общественной системе становилась заметной и влиятельной. Появились и привилегированные группы наемных работников, особенно в непромышленной сфере (управленцы, менеджеры, работники сферы услуг). Новая организация капиталистического производства создавала основу для все более эффективного взаимодействия представителей разных классовых групп в рамках единого экономического пространства. Одновременно укреплялась и конституционно-правовая основа государственности, происходила демократизация политической жизни, расширялись категории избирателей. Все это предопределило появление не революционной, а социал-реформистской концепции марксизма.

Основателем марксистского социал-реформизма стал Эдуард Бернштейн (1850–1932). В 1899 г. он опубликовал работу «Социальные проблемы», где впервые обосновывалась идея широкого переосмысления марксисткой теории. Бернштейн считал что политической задачей рабочего движения является не подготовка к коммунистической революции, а борьба за дальнейшую социализацию существующего общественного порядка. Внедрение в рыночную экономику принципов социальной справедливости (изменение длительности рабочего дня, величины заработной платы, рост социальных гарантий и т. п.) и солидарности (развитие рабочих ассоциаций, кооперативного движения, профсоюзного движения) рассматривалось Бернштейном как преодоление самого классового характера капиталистического общества.

Неотъемлемой частью таких реформ должна была стать последовательная демократизация политической жизни. Бернштейн полагал, что диктатура пролетариата является мифом, так как неизбежно породит диктатуру «клубных ораторов», поддерживаемую исключительно насилием. Демократия, по его мнению, является единственно приемлемой для большинства населения формой правления, при условии действительно равного доступа в рычагам власти, исключения любых форм элитарности и привилегированности, приоритета права над политическим насилием. Таким образом, задачей социал-демократических партий становится не вовлечение рабочих в радикальные политические действия, а выход рабочего класса из самого пролетарского состояния, формирование экономической организации пролетариата, позитивных стимулов его социальной деятельности, повышение культурного уровня. Рабочие партии должны бороться за лидирующие позиции в рамках парламентской системы, а не вопреки нее, использовать достигнутое влияние для совершенствования всего общественного устройства, а не для закрепления привилегий отдельного класса.

Большинство лидеров II Интернационала отрицательно отнеслись к попыткам «ревизии» марксизма. Однако идеи Бернштейна быстро завоевывали популярность. Этому способствовала и явная политизация социал-демократического движения. Представители нового поколения лидеров марксизма – В. Ульянов-Ленин, Р. Люксембург, О. Бауэр, К. Реннер, Л. Мартов, Р. Макдональд, столкнулись с совершенно особыми задачами. Большинство из них являлись уже не только идеологами международного рабочего движения, но создателями влиятельных национальных партий, претендующих на приход к власти. Поэтому им предстояло дополнить теоретический анализ новейших тенденций общественного развития конкретной политической программой, учитывающей специфику отдельных стран, особенности политической ситуации в них, задачи партийного строительства.

Для социал-демократов Франции, Великобритании, Нидерландов, Бельгии, Швеции – стран, отличающихся стабильным социальным развитием, реформистская теория Бернштейна стала приобретать чисто практический смысл. Лидеры этих партий все больше ориентировались на растущий слой «рабочей аристократии», наиболее организованный и способный выдвигать позитивные политические требования. «Казус Мильерана» (включение члена французской социалистической партии Александра Мильерана в 1899 г. в состав республиканского правительства Р. Вальдека-Руссо) впервые показал, что рабочие партии могут быть интегрированы в либерально-демократическую политическую систему. Активная парламентская работа, опыт участия в правительственных кабинетах, ответственность бремени государственной власти, необходимость консолидации разнородных политических сил для решения проблем общенационального значения, растущий потенциал классового партнерства в условиях «социализации» либеральной идеологии – все это стремительно меняло политическую психологию руководства западной социал-демократии.

Противоположный фланг рабочего движения образовали противники оппортунизма («соглашательства» с буржуазией). Идеологи революционного марксизма Владимир Ульянов-Ленин, Роза Люксембург, Марсель Кашен считали, что современный этап развития общества не ослабляет, а, напротив, обостряет классовую борьбу. Поэтому переход к социализму может носить лишь революционный характер, а произойдет пролетарская революция не в самых развитых странах, а там, где противоречия капитализма приобретут наибольшую остроту («слабых звеньях» в «цепи» мирового капитализма, по выражению Ульянова-Ленина). Окончательный раскол международного рабочего движения произошел уже в годы Первой мировой войны, а революция 1917 г. в России стала последним толчком к формированию двух противоборствующих течений марксистской мысли – большевизма и социал-демократии.

Эпоха «заката Европы» стала толчком для возникновения целой группы течений общественной мысли, противостоящих классическим «левым» и «правым» доктринам в качестве идеологий «третьего пути». Следует учесть, что первоначально, еще с конца XVIII в., «левый» политический лагерь образовали партии революционно-либерального толка, а «правый» – консерваторы. В дальнейшем, «левыми» считалась идеологические доктрины прогрессистского типа, а «правыми» – охранительного. К началу XX в. инициатива в «левом» лагере перешла к рабочим партиям, ориентированным на более радикальные общественные изменения. Либеральные и либерально-консервативные партии с этого времени оказались «правыми». Политический спектр (расположение партий на политической арене «слева направо») стал отражать степень радикальности предлагаемых форм и методов общественного прогресса. Однако, идеологии «третьего пути», возникшие на рубеже XIX–XX вв., не являлись «умеренными» или центристскими. По образному выражению русского философа Семена Франка, идея «третьего пути» рождалась «по ту сторону правого и левого».

Главным бедствием современной цивилизации сторонники нового типа идеологии считали отчуждение человеческой личности. В этом обвинялся как прогрессизм (и либеральный, и марксистский), так и охранительный консерватизм. Основным источником отчуждения называлась формализация социальных отношений, разрушение естественной самобытности и органической целостности человеческой личности. Прежде всего, критике подлежал марксистский классовый подход, превращавший человека в безликую фигуру, чей общественный статус определяется стандартным набором социально-экономических характеристик. Не меньшую тревогу вызвала либеральная концепция гражданского общества и правового государства, где индивид рассматривался как носитель неких универсальных естественных прав, внеличностных по своему характеру. Что касается доктрины охранительного консерватизма, то она вообще принципиально отрицала личностный фактор общественной жизни.

Сторонники идеологий «третьего пути» выдвигали идеал общества, основанного на принципах солидарности и способного гарантировать индивиду «подлинную», или «качественную» свободу. Это могло быть достигнуто всемерным усилением роли органических корпоративных групп – социальных сообществ, объединенных «реальными» интересами. В таком качестве рассматривались национальные и народные общности, конфессиональные (религиозные) группы, производственные и территориальные коллективы, семья. Подразумевалось, что органические корпоративные сообщества не являются договорными по своему характеру. Принадлежность к ним не может быть результатом рационального и целесообразного выбора человека. Напротив, рождаясь в определенной семейной, общинной, религиозной, этнической среде, индивид становится личностью именно благодаря ее влиянию. Таким образом, в рамках органических корпоративных сообществ невозможно противопоставление индивидуального и общего интереса. Солидарность их членов не провоцирует внутреннюю борьбу и не может рассматриваться как насилие над личностью. Преобладание органического принципа взаимоотношений в рамках всей общественной системы позволяет преодолеть любые формы отчуждения человека.

Идеология органической солидарности основывалась на виталистской системе миропонимания. Она отрицала абсолютизацию рационального, материалистического познания природы и человека. В противовес технократическому и механистическому общественному сознанию выдвигалась идея иррационального, интуитивного понимания глубинных основ жизни, представление о приоритетной значимости нематериальных факторов общественной и индивидуальной жизни. Сама личность рассматривалась прежде всего как духовный феномен. Поэтому в проектах преобразования общества ключевая роль отводилась не экономическому или политическому, а духовному строительству, совершенствованию самого человека, социальному творчеству, порожденному интуитивным стремлением к естественным формам человеческих отношений. Подобная установка предопределила изначальный антиэтатизм органической, корпоративной идеологии. Осуждению подвергалась не только существующая государственная организация, но и само стремление решать проблемы человеческого общежития корректировкой политического курса. Как следствие, идее «третьего пути» изначально оказались созвучны не столько политические движения, сколько разнообразные общественные и интеллектуальные течения. Наиболее значимыми среди них стали социально-христианская доктрина, солидаризм, фелькишское движение и анархо-синдикализм.

К концу XIX в. обе основные ветви западного христианства – католицизм и протестантизм, оказались перед необходимостью серьезной корректировки своих общественно-политических концепций. И, если протестантизм относительно легко адаптировался к изменившемуся социальному порядку, то католическая общественная мысль оказалась в очень сложном положении. Уже в эпоху буржуазных революций клерикально-монархические круги стали оплотом реакции. Секуляризация массового сознания, быстрое становление светских институтов гражданского общества, утверждение идеи суверенности государственной власти, в том числе республиканской, вступали в диссонанс с важнейшими постулатами католической доктрины. Церковь столкнулась с постепенным вытеснением ее в сферу частной человеческой жизни. Она теряла свои позиции в системе общественного воспитания, была вынуждена мириться с расцветом материалистической философии и утилитарной этики. Все это привело в XIX в. к усилению взаимосвязи католицизма с наиболее жесткими формами охранительного консерватизма.

В период понтификата папы Пия IX (1846–1878) ортодоксальные настроения в католических кругах достигли своего пика. В 1870–1878 гг. состоялся I Ватиканский собор, посвященный обсуждению позиции церкви в новых условиях. 24 апреля 1870 г. собор принял первую догматическую конституцию (Dei Filius) о католической вере. В ней, в духе решений Тридентского собора, было сформулировано аутентичное учение о вере, Боге, о божественном откровении. В решениях собора подверглись резкому осуждению атеизм, материализм, пантеизм, рационализм. Собор принял также догмат о непогрешимости папы. Впервые прямое влияние Святого престола распространилось даже на сферы теологических исследований. Возобладал принцип «Roma locuta, causa fmita» («Рим высказался, дело решено»).

Несмотря на полное преобладание клерикализма в официальной позиции католической церкви, среди католических мыслителей уже в середине XIX в. начали распространяться идеи реформирования общественной доктрины церкви. Наиболее ярким их примером были воззрения французского аббата, известного публициста Фелисите Ламенне (1782–1854). В своих ранних работах Ламенне достаточно резко выступал в защиту принципа легитимизма и рассматривал революцию как худшее проявление человеческих страстей и самонадеянности. Однако в дальнейшем он утвердился во мнении, что не только революционная диктатура, но и монархический деспотизм попирают естественные права человека и божественную сущность власти. Ламенне считал, что принцип свободы в его наиболее чистом выражении заключает в себе христианство. Стремление к свободе представляет собой важнейшее свойство каждого человека, но оно не должно быть выражено в узурпации власти или накоплении собственности. Поэтому, разрушительное для человеческой души значение имеют и либерализм, толкающий людей на путь ложного освобождения, и контрреволюционный монархизм, препятствующий самому их стремлению к свободе. «Мир должен обновиться через католицизм, действующий в атмосфере свободы», – писал Ламенне.

Ламенне критиковал попытки втянуть католическую церковь в политическую борьбу в тех или иных странах. Он считал, что церковь должна сплотиться вокруг Святого престола и сохранить нейтралитет в борьбе народов и монархов. Миссия церкви – сугубо моральная, и выполнение ее способно создать подлинно свободное общество, где права человека будут обеспечиваться не насилием над другими людьми, а социальной солидарностью, свободой совести и расцветом образования. В более поздних работах Ламенне выдвигал также идею народного представительства, доказывая, что общество уже преодолело потребность в опеке и способно «само давать себе власть».

Полемика Ламенне с официальной позицией католической церкви стала первым шагом к формированию концепции политического католицизма. Сущность ее заключалась в отрицании противоречия между правами и обязанностями христианина и правами и обязанностями гражданина. Эта сугубо политическая идея была следствием переосмысления одной из наиболее сложных для христианских мыслителей проблемы – о соотношении телесной и душевной сущности человека. Сохраняя уверенность в глубоком отличии материальных и духовных факторов жизни, сторонники политического католицизма отказывались от их противопоставления и доказывали единство высших целей человеческого существования. Это заставляло пересмотреть отношение к многим социальным и политическим институтам, а также более четко определить взаимосвязь самой церкви с гражданским обществом.

Рубежным этапом в переосмыслении общественной роли католической церкви стал понтификат папы Льва XIII (1878–1903). В это время реформаторские идеи впервые получили отражение в официальной позиции Святого престола и были освящены авторитетом понтифика. Лев XIII выступил принципиальным сторонником политического католицизма – как движения за широкую общественно-политическую эмансипацию католиков. Сохраняя неоднозначное отношение к демократии, папа решительно поддержал создание «католического представительства» в гражданском обществе, в том числе католических профсоюзов, цехов, общественных организаций и пр. В его первых энцикликах утверждалось позитивное отношение церкви к правовому государству, отказ от клерикализма, попыток христианизации политической жизни общества. С другой стороны, Лев XIII неизменно подчеркивал, что христианство обладает глубоким социальным смыслом и способно дать ответ на самые злободневные вопросы современности.

Самой знаменитой энцикликой Льва XIII стало послание «Rerum novarum» («О новых вещах», 1891). В нем впервые было заявлено о новом отношении Святого престола к социальному вопросу. Наряду с призывами к христианскому милосердию и благотворительности, Лев XIII изложил свою позицию по проблемам классовой борьбы, собственности, положению рабочего класса, войны и мира. Жесткой критике он подверг рабочее революционное движение, пафос классовой борьбы, насаждаемый марксизмом. В то же время в энциклике осуждалась и система экономической эксплуатации, разрушающая моральный облик человека, проповедующая нигилизм, безверие и агрессивность. В «Rerum novarum» предлагались новые ориентиры общественного развития, переводящие традиционные ценности христианской любви к ближнему в ранг главенствующих социальных принципов. Верующие, и прежде всего рабочие, призывались к последовательному внедрению идей солидарности и взаимопомощи в повседневную жизнь, моральному очищению общества, настойчивому отстаиванию своих прав, минуя крайности политической борьбы. В энциклике «Graves de commini» («Тяжкие всех», 1901) Лев XIII еще более настойчиво подчеркнул неполитический характер христианско-социального учения, рассматривая его как внеклассовую идеологию, направленную на изменение самих устоев современного общества.

Реформаторская деятельность Льва XIII дала толчок для становления новой идеологической доктрины – социального католицизма. Однако этот процесс встречал большое сопротивление среди клира. Во время понтификата Пия X (1903–1914) в официальной позиции Ватикана произошел консервативный «откат». Лишь в 1920-х гг. идеи социального католицизма в сочетании с идеологией корпоративизма окончательно возобладали в католической церкви. А уже после Второй мировой войны на основе синтеза христианского солидаризма и либерально-демократических идей сложилась концепция христианской демократии.

На рубеже XIX–XX вв. идеи солидаризма начали все шире распространяться и среди представителей других христианских конфессий. Англиканские священники Чарльз Кингли (1819–1875) и Фридрих Морис (1805–1872) широко пропагандировали необходимость активного участия церкви в защите социальных прав трудящихся, а также поддержки реформаторского курса государства. Заметным явлением стал американский социальный евангелизм. В его основу легли идеи «социального спасения» – сочетание традиционной протестантской трактовки догмата о спасении с понятием социальной ответственности человека и церкви. «Царство Божие включает всю социальную жизнь человека, – утверждал ведущий идеолог социального евангелизма У. Раушенбуш. – Его цель не спасение человеческих атомов, а спасение социального организма, не вознесение индивидов на небо, но превращение земной жизни в небесную гармонию».

Помимо христианского социального учения солидаризм развивался и как сугубо светская теория. Во Франции еще в 1839 г. был опубликован трактат Пьера Леру «О человечестве» – первая попытка систематизировать представления о взаимной солидарности как универсальном социальном феномене. Позднее Огюст Конт уделил немалое внимание проблеме солидарности в своих философских и социологических исследованиях. В начале XX в. в трудах Леона Буржуа, Шарля Жида, Леона Дюги солидаризм уже предстал целостной социальной доктриной, противопоставляемой классическому либерализму и марксистскому социализму.

Французские солидаристы отталкивались от идеи «естественной солидарности», понимая под ней «взаимную зависимость всех частей одного и того же организма», универсальную для любых форм жизни. Чем более сложным, дифференцированным является организм, тем более интенсивной, но одновременно и конфликтной становится взаимосвязь его внутренних элементов. С этой точки зрения, современное общество, с характерными для него высокой степенью разделения труда, идеологическим плюрализмом, разнообразием политических и государственно-правовых моделей, создает предпосылки для гибельного нарастания социальных конфликтов, но предоставляет возможности и для развития высших форм солидаризма. Общность различных интересов позволяет людям создавать те или иные ассоциации, синдикаты, кооперативные организации и пр. Это формы естественной солидарности, своего рода «вспомоществование». Однако зачастую они противоречат принципам социальной справедливости, поскольку защищают интересы отдельных групп в ущерб иным. Поэтому естественная солидарность должна быть дополнена этическим императивом, «социальным моральным долгом» человека по отношению к обществу. При необходимости, «недостаток совести» должен быть восполнен действием закона. Французские солидаристы особенно подчеркивали растущую роль современного государства, призванного служить «органическому закону общественной жизни» (Л. Дюги), требовать от индивида правовой дисциплины, укреплять социальную солидарность членов общества и обеспечивать им минимум средств существования.

Если в идеологии французского солидаризма особую значимость имели экономические и правовые проблемы, то немецкий, австрийский и русский солидаризм оказался тесно связан с этико-религиозными вопросами, а также поисками «национальной идеи». Огромным интеллектуальным и духовным потенциалом обладал русский солидаризм начала XX в., развивавший нравственные традиции православия, идеи соборности. Его представители – Н. Лосский, С. Франк, И. Ильин, являлись крупнейшими философами своего времени. Немецкий солидаризм по своему происхождению был тесно связан с социально-христианской доктриной, но отличался большей политизацией. М. Шпанн, Э. Штадлер, А. Штегервальд стали основателями солидаристского течения в католической партии Центра. В 1918 г. эта группа образовала автономную организацию «Объединение за национальную и социальную Солидарность», трансформировавшуюся спустя год в «Объединение за свободную от партий политику». В дальнейшем немецкий солидаризм эволюционировал к идеям национально-социальной диктатуры и оказался связан с зарождением тоталитарного движения.

Процесс оформления солидаристских идеологических концепций приобрел определенную специфику в тех странах «второго эшелона», где процесс модернизации осложнялся необходимостью этнической эмансипации, интеграции различных этно-национальных групп в открытое гражданское общество. Издержки ускоренных реформ, ломка традиционных общественных институтов и морально-нравственных категорий провоцировали здесь обостренное внимание к поискам «истинно национального» пути развития. В России и Германии эта тенденция сочеталась с особенностями имперского сознания, расцветом панславистской и пангерманской идеологий. Результатом причудливого идейного синтеза стали так называемые народнические движения (немецкий аналог термина «народничество» – «v?lkisch», «фелькиш»).

В рамках народнической идеологии понятие «народ» трактовалось как особая органическая общность, единый социальный организм, обладающий собственной душой, характером, волей, судьбой. Подразумевалось, что именно народ – неделимый на автономные единицы носитель коллективного разума, морали, веры, обладает правом определять пути общественного развития, выступает связующим звеном между прошлым и будущим. Народничество в России и «фелькиш» в Германии выходили за рамки обычной политической идеологии. Они составили особый пласт национальной культуры, образовали целостные мировоззренческие системы, отражающие специфичный строй мышления, социально-психологический комплекс, сформированный на базе этнического самосознания.

Радикальная критика буржуазного образа жизни, как ложного и чуждого национальным традициям, сочеталась в народнических концепциях с выдвижением нового социального проекта, основанного на демократических и социалистических (коллективистских) началах, идеалистических представлениях о единстве «крови и почвы». И, если русское народничество в первую очередь являлось «почвеннической» идеологией, то фелькишское движение отличалась особенно обостренным национальным чувством, переходящим в антисемитские, расистские идеи. «Социализм» фелькишских группировок носил подчеркнуто «немецкий» характер, претендовал на возрождение «истинно немецкого образа жизни» как в нравственном, психологическом, так и в расово-биологическом, генетическом отношении. Фелькишское движение активно поддерживало пангерманские идеи и выступало за укрепление имперской государственности. Оба эти аспекта обладали для «фелькиш» высшим, сакральным смыслом, рассматривались как путь к реальному «соучастию» («anteilnahme») народа-организма в политике, способ решения национальных задач общими усилиями. В начале XX в. в русле фелькишской идеологии сложилась и особая расовая теория, оказавшая большое влияние на зарождение нацизма.

В романских странах Европы народническая идеология не получила продуктивного развития. Однако именно здесь сформировалась еще одна специфическая разновидность корпоративной идеологии – анархо-синдикализм. С классическим анархизмом его объединяла мечта о самоуправляющемся обществе и представление о том, что основой общественного прогресса является «революционное творчество» масс, не стесненное рамками партийной дисциплины и рациональными программными установками. С другой стороны, анархо-синдикализм был тесно связан с синдикалистской идеологией.

Революционный синдикализм возник в конце XX в. в рамках рабочего профсоюзного движения как альтернатива влиянию социал-реформистских социалистических партий. Организации подобного толка представляли собой межотраслевые рабочие объединения, координирующие забастовочную борьбу за улучшение условий труда, пропагандистскую и агитационную деятельность, помощь безработным и жертвам производственного травматизма, просветительскую работу среди рабочих. Синдикалисты считали свою деятельность революционной, поскольку принципиально отказывались от идеи классового сотрудничества. Производственные профессиональные ассоциации они рассматривали как систему социальной самоорганизации рабочих, которая в будущем будет способна выполнять самые широкие регулирующие и контролирующие общественные функции. Именно эта идея привела в синдикалистские организации многих анархистов, сторонников самоуправленческого, безгосударственного общества. В отличие от профсоюзных лидеров, отрицавших связь синдикализма с какой-либо идеологией и политическими задачами, анархисты привнесли яркий идейный пафос и стремление к политической активности.

Уже в начале XX в. в синдикалистском движении образовалось два крыла. Первое из них стало основой мощных профсоюзных организаций, борющихся за экономические права рабочих и укрепление парламентской демократии (ВКТ во Франции, САК в Швеции, тред-юнионы в англосаксонских странах и др.). Второе оказалась под влиянием идей анархизма, действуя под лозунгом «От парламентаризма к синдикализму, к самоорганизующемуся обществу».

Важную роль в формировании идеологии анархо-синдикализма сыграл Жорж Сорель (1847–1922). В книге «Размышления о насилии» (1908) он теоретически обобщил популярную среди анархистов и представителей других радикальных движений идею «прямого действия». Сорель доказывал, что принципиальную значимость имеют только акции, не обремененные рациональными целями, не направленные на конкретные, утилитарные результаты, а имеющие нравственный характер, создающие в обществе особую моральную атмосферу. При этом сама этика наделялась им мобилизующими функциями. По мнению Сореля, морально поступает тот, кто не пытается приспособиться к существующему порядку. Подлинный смысл имеет только уничтожение неизлечимо больного общества, и только иррациональная воля способна породить действие, реально меняющее мир. Любые иные формы политической активности Сорель называл замаскированной формой классового сотрудничества, в конечном счете сводимой к торгу и спекуляциям.

Анализируя особенности общественного сознания современной эпохи, Сорель разработал оригинальную теорию «политического мифа». Он считал, что кризис буржуазного общества возвращает иррациональным факторам истинную значимость. Поэтому новейшие идеологические доктрины все больше опираются не на рациональные постулаты, а на систему политической мифологии, обращаются к чувствам, эмоциям человека. Их эффективность зависит не от доказательности и аргументированности, а от способности увлечь массу, ослепить ее яркими идеями, чувственно воспринимаемыми образами.

Анархо-синдикалисты пропагандировали самые различные формы протеста – стачки, демонстрации, бойкот, саботаж. Но в основе каждой из них видели прежде всего эмоциональный взрыв угнетенной массы, ее творческую, непостижимую для разума жизненная активность. Особое значение придавалось насилию. Индивидуальный террор, взрывы в людных местах рассматривались как возможность «встряхнуть» общество, бросить вызов «ложным» гуманистическим ценностям, сковывающим жизненные силы масс, и дезорганизовать демократический строй, «лишающий народ воли». Динамит стал символом политической борьбы. В 1880–1914 гг. жертвами террористических действий стали президенты США Горфильд и Мак-Кинли, французский президент Карню, премьер-министр Испании Антонио Канова, императрица Австрии Елизавета, итальянский король Умберто.

Распространение идеологических концепций «третьего пути» стало ярким свидетельством мировоззренческого кризиса, охватившего западное общество на рубеже XIX–XX вв. В радикальной трактовке они становились символом социального протеста, превращались в требование тотальной нравственной революции, немедленного и радикального переустройства общества на принципах корпоративизма и солидаризма. По названию итальянского корпоративно-националистического движения подобная идеология получила название фашизма (ит. «fascio» – «пучок»; в соответствии с эмблемой крестьянских повстанческих отрядов конца XIX в., члены которых пучком стеблей символизировали свое единство). Наиболее широко идеи фашизма распространились в странах «второго эшелона», где противоречия модернизации были отягощены ее ускоренным характером. При этом в классическом варианте фашизм сформировался только в католических странах – Италии, Австрии, Испании, Португалии, где были популярны солидаристские идеи социального католицизма и анархо-синдикализма. В Германии ранний фашизм был вытеснен другим вариантом тоталитарной идеологии – национал-социализмом, связанным с идеями расового превосходства. Русский фашизм сложился уже после революции 1917 г. в эмигрантских кругах. В самой же России тоталитарным движением стал большевизм.

Художественная культура конца XIX в.: у истоков модернизма

Эпоха «Заката Европы» принесла с собой разрушение привычных эстетических канонов, представлений о природе художественного, о соотношении искусства и жизни. Попытки найти принципиально новые формы творческого самовыражения, преодолеть «нормальность» пространственного и смыслового восприятия окружающей действительности во многом были связаны с утверждением неклассической научной картины мира, распространением идей относительности пространства и времени. Происходило преодоление мировоззренческой установки на универсальность порядка вещей, фундаментальность и безусловную объективность Истины, отказ от представлений о наличии какого-либо единого источника смысла вещей – Бога, Природы или Разума.

Это «расколдовывание мира» (М. Вебер) вело к радикальному изменению всей системы общественных коммуникаций, обеспечивающих преемственность духовного опыта и основы самоидентификации индивидов. Важнейшая потребность людей в соотнесении своего «Я» и коллективного «МЫ», самоопределении в ментальном пространстве общества и системе социальных взаимодействий приобретала парадоксальную направленность. Перед лицом рушащихся «горизонтов мироздания», испытывая ощущение «утраты материи», человек обретал чувство уверенности, пытаясь приобщиться к будущему и бросая вызов не только прошлому, но и настоящему. Тем самым начала складываться уникальная модернистская духовная традиция, основанная на признании самоценности любого вида новаторства.

Становление художественной философии модернизма, основанной на принципах безусловной творческой свободы, происходило на протяжении нескольких десятилетий и завершилось к началу XX в. Изменение предметно-изобразительной основы искусства привело, прежде всего, к бурному обновлению форм живописи, скульптуры, архитектуры. Литература, театральное и музыкальное искусство, напротив, временно утратили ту динамику, которая была присуща их развитию в период расцвета романтизма и критического реализма. Размытыми оказались и жанровые, стилевые рамки творчества. Полемичность и экспериментальность нового искусства препятствовали складыванию целостных школ и направлений. Разработка новых эстетических критериев и художественных принципов стала прежде всего прерогативой ярких индивидуальностей, решавшихся бросить вызов вкусам общества.

Знаковым явлением в развитии европейской художественной философии стало формирование уникального течения – импрессионизма («impressionnisme» от фр. «impression» – «впечатление»). Сам термин «импрессионисты» в ироническом смысле впервые использовал репортер Луи Леруа, когда 15 апреля 1874 г. несколько молодых французских художников попыталась в знак протеста против засилья салонного искусства провести собственную «независимую» выставку. Лидером этой группы был Клод Моне, пропагандировавший идею переориентации живописи на отображение субъективных переживаний света, цвета и пространства. Картину с символическим названием «Впечатление. Восход солнца», выполненную в новой манере, Моне представил уже на первой выставке импрессионистов.

Несмотря на значительный общественный резонанс, первые художественные опыты импрессионистов не были новаторством в абсолютном смысле. Художники барбизонской школы и близкие к течению прерафаэлитов пейзажисты внесли немалый вклад в разработку новой техники передачи пространства и естественного освещения. Большое влияние на участников группы импрессионистов оказал французский художник и график Эдуар Мане (1832–1883). Еще в молодости он заявлял о своем стремлении добиться естественного изображения «настоящего дневного света» и «писать жизнь в разное время такой, какая она есть». В 1863 г. Мане создал программную картину «Завтрак на траве». От внимания многочисленных критиков, упрекавших художника в аморальности (он изобразил одетых мужчин рядом с обнаженной женщиной), ускользнуло главное – Мане удалось создать полотно, действительно наполненное светом, передающее благодаря уникальной цветовой гамме чувство полноты жизни. В той же стилистике Мане создал впоследствии картины «Олимпия» (1863), «Флейтист» (1866), «Вечер» (1874), «Нана» (1877) и другие.

В 1866 г. вокруг Мане сложилась группа молодых художников, куда входили будущие импрессионисты – Клод Моне (1840–1926), Камиль Писсарро (1830–1903), Эдгар Дега (1834–1917), Пьер Огюст Ренуар (1841–1919), а также А. Сислей, Б. Моризо, А. Гийомен. Все они любили собираться в кафе на улице Батиньоль, из-за чего последователей Мане называли также «батиньольской школой». Постепенно в их творчестве начали проявляться совершенно новые, оригинальные черты. Ироничное прозвище «импрессионисты» оказалось вполне точной характеристикой. Представители нового стиля отказывались от восприятия художественной культуры как средства познания или средства подражания, копирования природы. Они считали, что искусство художника заключается в том, чтобы воссоздать эстетику мгновенного, мимолетного впечатления.

Импрессионисты попытались преодолеть традиционную иерархию жанров и классические каноны изобразительной техники (трехплановость пространства, разделение изображаемых объектов на главные и второстепенные, композиционное размещение «главных» в центре картины). Их творческий метод предполагал отказ от статичного изображения и передачу изменчивости, подвижности окружающего мира. Это достигалось с помощью техники разложения тонов, необычного сочетания красок, игры цветовых рефлексов.

Импрессионизм первым из художественных течений начал опираться на новейшие достижения физики света. В это время было уже хорошо известно, что та или иная цветовая тональность создается вибрацией света на поверхности предметов в зависимости от наклона лучей. Поскольку смешанные тона в природе отсутствуют, то движение воздушных масс лишь образует определенное сочетания семи красок спектра, которые искусственно составляет человеческое зрение. Техника импрессионистов предполагала не смешение этих основных цветов спектра (с созданием темных «земляных» красок), а нанесение на поверхность холста отдельных мазков разного цвета. Их сочетание позволяло «растворять» в зрительном восприятии контуры изображаемых предметов, приближаясь к эффекту свето-воздушной среды. Помимо использования особой техники, импрессионисты придавали большое значение и реальным зрительным впечатлениям, непосредственному наблюдению за разнообразными явлениями природы. Большинство импрессионистов стремились активно работать на пленэре (на открытом воздухе).

Специфика художественного метода импрессионизма не предполагала формирование какого-либо устойчивого набора правил и принципов творчества. Подчеркнутое стремление к отражению особенностей индивидуального восприятия окружающего мира предполагало большую творческую свободу художников и значимость их собственного стиля. Клод Моне стал известен как создатель программных, знаковых произведений в жанре пейзажа. Он наиболее плодотворно разрабатывал технику разложения тонов, благодаря чему его картины полностью утрачивали «предметность». Взгляд зрителя воспринимал не отдельные детали, а все полотно целиком, в динамике единой цветовой гаммы. Реализуя свой знаменитый лозунг «Пейзаж – это мгновенное впечатление», Моне создавал серии картин, где один и тот же предмет был запечатлен в условиях разного освещения («Стога сена», «Тополя», «Руанский собор», «Лондонский туман», «Кувшинки»).

Для картин Камиля Писсарро была характерна более сдержанная цветовая гамма. Но именно Писсарро внес наибольший вклад в преодоление традиций зрительного восприятия – ассоциаций тех или иных предметов с определенным цветом. Интерес к оптическим эффектам привел его к созданию цикла причудливых городских пейзажей («Бульвар Монмартр», «Оперный проезд в Париже»). Огюст Ренуар, напротив, любил создавать жанровые полотна, где представлял яркие портретные зарисовки женщин и детей, с естественной живостью воссоздавал суету городских улиц или оживленность праздников («Купанье на Сене», «Мулен де ла Галет», «Танец в Бужевале», «У моря»).

Оригинальным было творчество Эдгара Дега, не интересовавшегося нюансами цветовых решений и не стремившегося к передаче визуальных впечатлений. Он был единственным среди импрессионистов принципиальным противником пленэра и совершенно по особому понимал натуралистичность искусства. Дега разработал собственную стилистику изображения действительности как «оставленного кадра» – с подчеркнутым четким рисунком, передающим динамику движения или мимики. Не случайно, что наиболее яркими произведениями Дега стали картины, посвященные балетному искусству и изображающие обнаженную женскую натуру («Танцкласс», «Репетиция балета на сцене», «Голубые танцовщицы», «Обнаженная, расчесывающая волосы»).

Разнообразие творческих приемов стало важнейшей чертой искусства импрессионизма, стремившегося к отражению действительности в ее самом непосредственном выражении – в образах субъективного переживания и восприятия самого художника. Импрессионистское восприятие мира – это открытие внутренней гармонии в обыденной повседневности, постижение особой, утонченной красоты, сконцентрированной в кратком мгновении, в мимолетном впечатлении от увиденного. Импрессионизм подчеркивал способность человека видеть мир непосредственно, интуитивно, без каких-либо попыток аналитического, рационально-критического обобщения. В творчестве импрессионистов открывался мир, как яркая, светлая, красочная реальность, не лишенная драматизма, но не втягивающая человека в цепь социальных проблем, конфликтов и коллизий. Само время и пространство воспринималось импрессионистами как категории относительные, зависимые от человеческих настроений и способности воспринимать мир тем или иным образом. Не случайно, что стремление импрессионистов к передаче мимолетных впечатлений отнюдь не означало торжество спонтанности, стихийности творчества. В основе их стиля лежала глубоко осмысленная и тщательно отшлифованная художественная техника, которая удивительным образом сочеталась с индивидуальными настроениями и эстетическими предпочтениями. Все это придавало импрессионизму характер не столько отдельного художественного направления, сколько особого мировоззрения.

Особенности импрессионистской художественной философии проявились и в других видах искусства. Революционным по своему значению стало творчество французского скульптора Огюста Родена (1840–1917). Его работы обладали особой пластикой, получившей впоследствии название «роденовской». Движения человеческого тела, естественные и свободные положения фигур служили для Родена средством передачи безгранично широкого спектра эмоций, отражения внутренней жизни человека. При помощи энергичной живописной лепки и светотеневых эффектов Роден придавал скульптурной форме особую подвижность, чувственную экспрессию. Со стилем импрессионистов его работы роднила их эскизность, намеренная незавершенность. Но лучшие скульптуры Родена одновременно обладали и подлинным драматизмом замысла, стремлением к философским обобщениям («Бронзовый век», 1876; «Граждане Кале», 1888; «Врата ада», 1880; «Ева. Мимолетная любовь», 1886; «Мыслитель», 1888).

Большое влияние импрессионизм оказал на развитие французского музыкального искусства. Основоположником музыкального импрессионизма считается Клод Дебюсси (1862–1918). Его произведения отличались особой поэтичностью, подчеркнутым вниманием к деталям музыкальной композиции, тяготением к изысканности и утонченности. Дебюсси обогатил современный музыкальный язык применением средневековых церковных ладов, традиций пентатоники (бесполутоновой звуковой системы, содержащей пять звуков), создал оригинальное инструментальное письмо. В опере Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда» (1902), его программной инструментальной музыке, в том числе импровизационных прелюдиях, ноктюрнах и фортепианных пьесах, отразились характерные для импрессионизма черты – отказ от монументальной целостности художественного образа, стремление к передаче эмоциональных, быстро сменяющихся настроений.

Оптимизм и радостное ощущение жизни наполняли творчество еще одного французского композитора-импрессиониста Мориса Равеля (1875–1937). В отличие от Дебюсси, Равель больше тяготел к традициям классической музыки, четко выраженной форме произведений. Его больше интересовали тембровые возможности инструментов, нежели колорит, создаваемый средствами гармонии. С особой виртуозностью Равель использовал специфику фортепианной музыки, а также художественные особенности оркестра. При этом Равель написал всего одно концертное симфоническое произведение («Испанскую рапсодия», 1907), а все остальные партитуры, кроме двух фортепианных концертов, предназначались для театра. Знаменитое «Болеро» Равеля стало идеальным воплощением чувственности восточного танца.

В литературе импрессионизм не сложился в качестве отдельного направления. Но в творчестве многих писателей и поэтов второй половины XIX в. проявлялась созвучная ему стилевая специфика – тонкие психологические наблюдения и описания с применением живописных средств, стремление к передаче чувственных впечатлений, «эстетики мгновения». Французские писатели братья Гонкуры – Эдмон Луи Антуан (1822–1896) и Жюль Альфред Юо (1830–1870), попытались обосновать на этой основе художественные принципы «нового реализма». Они утверждали, что «документальной основой романа должна быть сама жизнь». Но в отличие от писателей-реалистов, Гонкуры не стремились к социальным обобщениям и раскрытию мировоззренческих проблем. Их интересовало изображение психологического подтекста человеческих отношений, чувственных переживаний и вызывавших их жизненных коллизий.

Гонкуры считали, что важнейшим достоинством художника и писателя является умение понять внутренний мир отдельного человека или целого общества той или иной эпохи по внешним знакам их жизни, обыденным, бытовым мелочам. Характерно, что на литературном поприще Гонкуры дебютировали в качестве авторов исторических этюдов о XVIII в., где совершенно не ставили какие-либо философские и мировоззренческие вопросы, но детально анализировали привычки и вкусы людей, всю «внешнюю сторону жизни». Романистику они рассматривали также как своего рода историописание, отражение истории «как она могла бы быть» (Э. Гонкур). Гонкуры подчеркивали, что при показе современной общественной жизни следует открывать ее «sur le vrai, le vif, le saignant» («по правде, по жизни, по кровоточению»). Они мало интересовались самими человеческими страстями, и герои их произведений не были людьми примечательными и сильными. Раскрывая свои наблюдения душевной жизни современного общества, Гонкуры чаще изображали натуры слабые и зависимые, а потому достигали необычной натуралистичности, «бесцеремонности» в показе самых неприглядных общественных нравов. Это снискало для них славу не только приверженцев художественных принципов импрессионизма, но и одних из основателей натуралистической школы.

История импрессионизма оказалась недолгой. Французские художники, принадлежавшие к этому течению, провели всего восемь выставок. Последняя из них состоялась в 1886 г. Однако, импрессионизм исчерпал себя не в качестве мировоззренческой системы, а скорее как художественный метод. Абсолютизация зрительного подхода к изобразительному искусству сложно сочеталась с внутренней чувственностью, непосредственностью импрессионистского восприятия мира. Уже в конце XIX в. в рамках живописи сложились новые течения, унаследовавшие технику импрессионизма, но основанные на иных принципах художественной философии – неоимпрессионизм и постимпрессионизм.

Основоположником неоимпрессионизма стал французский художник Жорж Пьер Сера (1859–1891). Он разработал т. н. метод «дивизионизма» – технику живописи, основанную на предельно точном разложении сложных тонов на чистые цвета. Сера стремился преодолеть «беспорядочность» творчества и создать «научный импрессионизм», где бы цвет был подчинен строгой методической системе. Он использовал три тональные пары, в каждой их которых был основный и дополняющий цвета (красный-зеленый, синий-оранжевый, желтый-фиолетовый). При этом краска наносилась маленькими мазками чистых цветов в виде точек или квадратов. Подобная техника придавала изображению особую контрастность и яркость. Сера с успехом использовал ее, работая в жанре пейзажа («Купание в Аньере», 1884; «Воскресная прогулка на острове Гранд-Жатт», 1886 и др.). Его последователи Поль Синьяк (1863–1935), Анри Эдмон Кросс (1856–1910), Максимильян Люс (1858–1941) создали немало полотен в жанре городского и «промышленного» пейзажа.

Понятие «неоимпрессионизм» оказалось распространено и за пределами Франции. Таким образом стали называть художников, которые пытались поддержать новаторские идеи своих французских коллег, хотя и привносили в импрессионистскую технику немало новых черт. Наибольшую известность среди «европейских» неоимпрессионистов получили шведский живописец и график А. Цорн (1860–1920), немецкие живописцы М. Слефогт (1868–1932), В. Лейбл (1844–1900) и М. Либерманн (1847–1935). Вскоре творческие искания художников привели к формированию и постимпрессионизма.

Художественным течением, в полном значении этого термина, постимпрессионизм так и не стал. К нему причисляли художников, каждый из которых был яркой индивидуальностью – В. Ван Гога, П. Гогена, П. Сезанна, А. де Тулуз-Лотрека. При значительной специфике своих эстетических и творческих концепций все они восприняли от импрессионистов стремление к ярким и образным цветовым решениям, новаторские способы пространственной и световой организации полотен, отказ от условностей академического стиля. Оригинальность в технике дополнялась в творчестве постимпрессионистов попытками достичь философского, мировоззренческого обобщения своих художественных образов, предложить синтез живописных, декоративно-стилизующих и формальных методов. Эта очевидная тяга к возрождению «стиля» в сочетании с полным отсутствием единой эстетической концепции позволила впоследствии охарактеризовать постимпрессионизм как кризисное, но исключительно важное явление в истории европейского искусства. Сложной и даже трагической оказалась личная судьба многих постимпрессионистов. Всепоглощающая потребность самовыражения истощала моральные и физические силы, а новаторское творчество зачастую не находило отклика в общества.

Голландский художник Винсент Ван Гог (1853–1890) разработал уникальную версию дивизионистской техники, ставшую предтечей художественного стиля экспрессионизма. Он стремился к полному синтезу рисунка и цвета, отказываясь от упорядоченного нанесения мазков и используя сложное сочетание вертикальных черточек и сплошных пятен, точек и запятых. «Подлинный рисунок есть моделирование цветом», – говорил Ван Гог. При этом большинство его картин отличалось необыкновенной экспрессией, сменой настроений и ракурсов в рамках одного и того же полотна. Ван Гог любил использовать особенно яркий колорит, предпочитая желтую, мажорную гамму от нежно-лимонной до звонко-оранжевой. Работа на грани душевных возможностей подорвала психические и физическое здоровье художника. Пребывая в постоянном состоянии сильнейшего эмоционального напряжения, Ван Гог вел одинокий образ жизни, нередко питался только хлебом и кофе, злоупотреблял спиртными напитками. Во время встречи с Полем Гогеном в октябре 1888 г., потеряв способность контролировать себя, он набросился на собеседника, а затем отрезал себе ухо. Незадолго перед смертью Ван Гог добровольно поселился в психиатрической лечебнице в Сен-Реми.

Французский художник Эжен Анри Поль Гоген (1848–1903), друг и оппонент Ван Гога, в молодости сделал неплохую коммерческую карьеру, но увлечение живописью стоило ему состояния и семьи. Эстетика творчества Гогена питалась идеалами уединенной жизни в гармонии с природой. Вершиной его раннего творчества стал «бретонский цикл» – работы, созданные под впечатлением суровой красоты этой местности и сцен из жизни крестьян. В 1891 г. Гоген предпринял путешествие на остров Таити, оказавшееся переломным для развития его эстетической концепции. В дальнейшем он создал цикл «экзотических» картин с ярко выраженной декоративностью, линейным контуром, большими участками чистого цвета, нарочито упрощенными, но яркими образами («Следящий Дух мертвого», 1892; «Таитянские пасторали», 1893; «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?», 1898). Все эти черты были развиты в дальнейшем в рамках особого направления изобразительного искусства – синтетизма. Жизнь самого Гогена закончилась трагически. Вернувшись в Париж из-за болезней и нищеты, Гоген пытался покончить с собой и последние годы провел в одиночестве и отчаянии.

Огромное творческое наследие оставил французский живописец, рисовальщик и литограф Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901). Он происходил из старинной аристократической семьи, но с двадцати лет жил в Париже, целиком окунувшись в богемную и фееричную жизнь Монтмартра. Тулуз-Лотрек создал множество цветных рисунков, посвященных цирку, рисунки и литографии с изображениями велосипедистов, жокеев и других спортсменов, портреты выдающихся актеров и актрис, знаменитые серии картин на темы, связанные с кабаре и танцзалами (в т. ч. знаменитую «Мулен Руж»), парижскими публичными домами и жизнью их обитательниц. Тулуз-Лотрек одним из первых серьезно занялся жанром рекламного плаката, создавая целые циклы театральных афиш. Техника, в которой работал Тулуз-Лотрек – смещение масштабов, выразительная до гротеска линия контура, удлиненные фигуры, использование декоративных возможностей линии и цвета, во многом предвосхитили формирование стиля «ар нуво» («нового искусства»).

Большое влияние на развитие искусства XX в. оказал и Поль Сезанн (1839–1906). Долгое время он работал вместе с импрессионистами, официально входил в их группу и участвовал в нескольких выставках. Художественный стиль Сезанна в эти годы был близок к работам Писсарро. Но уже в своих ранних работах Сезанн пытался сочетать импрессионистскую яркую палитру с жесткой структурностью рисунка. Впоследствии он пришел к выводу о неправомерности жесткого противопоставления традиций академизма и новых направлений изобразительного искусства. Отказавшись от нарочитого новаторства, Сезанн начал развивать идею возвращения к классицизму на основе синтеза академических правил построения композиции и современных знаний о закономерностях зрительного восприятия. В своих поздних работах Сезанн стремился к особой точности рисунка и передаче трехмерной структуры предметов и пространства. Избегая нарочитого натурализма, он пытался найти особое сочетание контура, композиционного плана и цветовой гаммы, которые могли бы создать полную иллюзию глубины пространства, передать при помощи градаций цвета тончайшие пространственные изменения на плоскости и в перспективе. Особняком в творчестве Сезанна стоит цикл пейзажей («Дорога в Понтуазе», «Гора Сент-Виктуар», «Берега Марны»). В этих работах наиболее явно проявился характерный для творческой манеры художника «дефект зрения» – нарушение законов линейной перспективы и придание пространству сферичности. Художественный метод Сезанна с присущей ему геометричностью и оригинальными пространственными решениями оказался созвучен более позднему стилю кубизма. Но среди современников подобные работы вызвали небольшой интерес. К концу жизни Сезанн был почти забыт парижским обществом.

Эволюция импрессионизма и его более поздних форм была показательной для художественной философии конца XIX в. Ограниченность классицизма, с его преклонением перед монументальностью стиля, и нарочитая интеллектуализация реализма, сопровождаемая острой социальной критикой, создавали основу для возрождения художественных принципов романтизма. Художники отказывались видеть в искусстве лишь пассивное зеркало реальности и стремились к поэтизации, эстетизации окружающего мира. К этому мотиву добавлялось и обостренное ощущение торжества над природой, пестуемое всей европейской культурой XIX в. Познание мира превращалось в его покорение, проникновение в его законы и тайны. При этом человек не столько приобщался к подлинному таинству мироздания, сколько «очеловечивал» свое жизненное пространство, распространял на него собственные ощущения, эмоции – и, как следствие, узнавал в художественном отражении мира самого себя. В такой ситуации появлялась возможность некоторым образом «упростить» художественный язык, перейти от тотального, исчерпывающего описания действительности к концентрации красоты и смысла в немногих, ярких и глубоких образах. Подобное «упрощение» на деле оказывалось ложным, поскольку привносило в творчество бурное новаторство, авторскую самобытность, все более сложный индивидуальный психологический подтекст. «Высокое» искусство становилось уделом посвященных, а его художественный язык приобретал характер символизма.

Символическое мышление является чертой духовной культуры самых разных эпох. В значительной степени оно было присуще и романтизму. Но во второй половине XIX в. символизм превращается в самодостаточный художественный метод. Если романтики использовали символизм как способ выявления той неведомой субстанции, которая организует, упорядочивает, гармонизирует мир, то искусство символизма второй половины XIX в. утратило мистический оттенок. Символ стал восприниматься как элемент художественного языка, а не отражение непостижимой, вечной, абсолютной связи эмпирического и метафизического миров. Как следствие, символизм не воссоздавал то чувство восхищения и удивления «подлинной» реальностью, которое было свойственно для романтизма. Но ему не было присущ и мотив грусти, тоски от столкновения с жестокой и несправедливой обыденностью. Символизм превращался в «искусство ради искусства», в предтечу эпохи декаданса – мировоззренческого кризиса европейского искусства на рубеже XIX–XX вв.

Основоположником символизма, сыгравшим решающую роль в переосмыслении традиций романтического искусства, стал французский поэт Шарль Пьер Бодлер (1821–1867). В двух литературно-искусствоведческих сборниках – «Романтическое искусство» и «Эстетические редкости», он изложил свои взгляды на развитие современной художественной культуры. В духе идей французского позитивизма Бодлер выступил за признание уникальности предмета и метода художественного познания. Если наука, по его мнению, ориентирована на поиск истины и использует для этого сугубо интеллектуальные средства, то искусство не имеет иного предмета, кроме его самого. Поэтому художник должен не анализировать или копировать природу, а истолковывать ее наиболее выразительным языком, использовать «чувствование», а не разумение. Бодлер жестко критиковал «философствующих» поэтов и писателей, привносящих в свое творчество далекую от задач искусства полемику. В то же время он полагал, что художественное творчество своими методами решает важнейшие мировоззренческие задачи. «Недалеко то время, – писал он, – когда станет понятным, что литература, которая отказывается братски шагать плечом к плечу с наукой и философией, и убийственна, и самоубийственна».

Бодлер считал, что предстоит возвращение искусства к своим истокам – отказу от излишней детализации, сосредоточению на возвышенном, истинном. «Воображение создало мир, – писал он, – воображение царствует в безграничных владениях истины, тогда как правдоподобие занимает лишь небольшую часть ее владений». Бодлер отмечал, что побудительной силой к творчеству является ненасытная жажда познания всего, что находится за пределами зримого и очевидного. Поэтому приоритетное значение имеет душевное состояние художника, его темперамент, иррациональная интуиция и предвидение. Жанровые условности и каноны тех или иных стилей, напротив, не играют существенной роли. Исходя из этого убеждения, Бодлер популяризировал идею слияния искусств, которую называл теорией соответствий. Понятие «соответствий» было разработано еще в средневековье и предполагало, что художественное мышление может опираться не на категории торжественности и подобия, а на ощущение трансцендентальной связи явлений. Тем самым не столько формы художественного языка, сколько само художественное мышление рассматривалось как символическое.

В 1880-х гг. во Франции сложилась уже целая группа поэтов-символистов. Их лидерами были Поль Верлен (1844–1896), Стефан Малларме (1842–1898), Артюр Рембо (1854–1891). В 1886 г. Жан Мореас опубликовал на страницах «Фигаро» программный «Манифест символизма», где подробно излагалось творческое кредо этого направления.

Несмотря на вполне позитивную художественную концепцию, лирика ведущих поэтов-символистов была проникнута настроениями грусти и пессимизма. Эта черта явственно проявилась еще в творчестве Шарля Бодлера, наиболее известный поэтический сборник которого назывался «Цветы зла» (1852, 1868) и был построен на гротесковых контрастах трагического с прекрасным, отвратительного с утилитарным. В сборниках Поля Варлена «Галантные празднества» (1869), «Романсы без слов» (1874). «Мудрость» (1881) отражался интимный мир чувств и переживаний, диссонанс искреннего восхищения перед одухотворенностью природы и ужаса городской жизни, соседства показной роскошью и беспросветной нищеты. Артюр Рембо в своих стихах и прозе («Сквозь ад», 1873; «Озарения», 1886) откровенно шокировал читателей резкими сюжетными контрастами, столкновением возвышенного и вульгарного, дерзким эпатажем общества. Для большинства поэтов-символистов был характерен особый литературный стиль, основанный на усложненном синтаксисе, своего рода «разорванности» мыслей. Разработанный ими «свободный стих» (верлибр) был широко использован уже в XX в.

Символизм получил распространение и в других странах: в Германии – в творчестве Стефана Георге (1868–1933), в Австрии – Гуго Гофмансталя (1874–1923) и Райнера Марии Рильке (1875–1926), в Бельгии – Мориса Метерлинка (1862–1949), Жоржа Роденбаха (1855–1898), в Англии – Уильяма Батлера Иейтса (1865–1939). Иейтс стал одним из наиболее известных теоретиков символизма. Он, в частности, предложил разделять поэтические символы на две группы – эмоциональные и интеллектуальные, подразумевая под последними идеи, смешанные с эмоциями. Среди немецкоязычных сторонников символизма выделяется творчество Райнера Рильке, прошедшего сложный путь от импрессионизма («Часослов», 1905) к философской символике («Новые стихотворения», 1908), а позднее – к «новой вещности», стилю т. н. предметной образности («Дуинезские элегии», 1923).

Литературные эксперименты символистов не были лишь проявлением новаторства. По сути, символическое искусство было ориентировано на формирование особой знаковой системы, способной пробудить внутреннее ощущение реальности у самого зрителя или читателя. Символизм рассматривался как попытка проникновения в глубины человеческого миропонимания, интуитивного понимания истины и красоты. В этом отношении он приближался к художественной философии импрессионизма. Не случайно, что с Верленом, Рембо и другими поэтами-символистами близко дружили художники-дивизионисты Сера, Писсарро и Синьяк. Сложилась и самостоятельное течение символизма в живописи. Его представителями во Франции были Г. Моро (1826–1898), О. Редон (1840–1916), П. Пюви де Шаванн (1824–1898), в Германии – М. Клингер (1857–1920), Ф. фон Штук (1863–1928), в Швейцарии – А. Бёклин (1827–1901), Ф. Ходлер (1853–1918).

В своем высшем выражении символизм предполагал гармоничный синтез поэтических и живописных форм, логики и интуиции, настроений и впечатлений, т. е. активный подсознательный диалог художника и зрителя. Эта особенность обусловила огромное влияние символизма на театральное творчество. Сторонники символизма призывали к созданию синтетического театрального стиля, способного использовать всю палитру художественных средств – от нового актерского образа-символа до особого сценического интерьера и музыкального сопровождения. В эти годы были возрождены традиции театра марионеток, театра-буф, средневековых мистерий и мираклей.

В тесной связи с литературно-театральной традицией символизма формировалось течение неоромантики. Оно в большей степени унаследовало черты, присущие романтизму начала XIX в. Представители неоромантики – английские писатели Роберт Луис Стивенсон (1850–1894), Артур Конан Дойл (1859–1930), Редьярд Киплинг (1865–1936), немецкая писательница Рикарда Хух (1864–1947), французы Жюль Верн (1828–1905) и Анатоль Франс (Анатоль Тибо, 1844–1924), возрождали культ сильной, яркой личности, поэтику приключений и дальних странствий. Мир сильных, «настоящих» человеческих страстей, таинственных событий и чудесных приключений они противопоставляли современному обществу, запутавшемуся в своих проблемах и противоречиях. Этот художественный метод был связан с попытками осмыслить человеческую природу, мир, время, пространство сквозь призму глубоко интимного духовного опыта и, одновременно, исключительно ярких и мощных проявлений душевных сил.

Специфическим проявлением неоромантического направления стало бурное развитие жанра приключенческой литературы. Показательным был пример Р. Стивенсона, пытавшегося работать сразу в трех жанрах – приключенческого, драматического и психологического романов. Его наиболее известные произведения строились на исторических или «морских» сюжетах, обладали захватывающей интригой и яркой эмоциональной окраской («Похищенный», 1886; «Катриона», 1893; «Черная стрела», 1888; «Остров сокровищ», 1883; «В Южных морях», 1890). В повести «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886) Стивенсон использовал фантастический жанр для описания раздвоения личности и постановки вопроса о соотношении добра и зла в человеке.

Преемником Стивенсона в развитии приключенческого жанра стал Генри Райдер Хаггард (1856–1925). В 1880–1890-х гг. он опубликовал целую серию романов, созданных в историческом и «колониальном» жанрах («Дочь Монтесумы», «Прекрасная Маргарет», «Хозяйка Блоксхолма», «Перстень царицы Савской», «Дитя бури», «Клеопатра», «Копи царя Соломона» и др.). Исторические сюжеты и экстремальные условия колониальных экспедиций рассматривались Хаггардом как идеальные условия, позволяющие показать людей во всем величии их талантов и достоинств, равно как и самых худших чертах, порождавших преступления и злодеяния. «И тогда оживает перед читателями давно умершее прошлое, явится во блеске, прорвавшимся сквозь мрак тысячелетий, и даст ему возможность прикоснутся к забытым тайнам», – писал Хаггард.

Признанным корифеем приключенческого и фантастического жанров был французский писатель Жюль Верн. Публикация его произведений вызывала настоящий фурор среди читателей («Пять недель на воздушном шаре», 1863; «Вокруг света в восемьдесят дней», 1873; «Путешествие к центру Земли», 1864; «С Земли на Луну», 1865; «20 000 лье под водой», 1870). Характерно, что в отличие от многих неоромантиков, Жюль Верн не стремился увлечь читателя авантюрной фабулой или необычным антуражем исторического сюжета. В своих произведениях он выразил весь пафос торжества человека над природой, грандиозную победу научного гения и, что еще более показательно, инженерной мысли. Центральный персонаж романа «Таинственный остров» (1875) – инженер Сайрес Смит, мог бы рассматриваться как подлинный «герой времени».

Та же идея поединка человека и природы, но выраженная в совершенно иной художественной форме, стала центральной в творчестве Р. Киплинга. В его «анималистских» рассказах – «Первая книга джунглей» (1894), «Вторая книга джунглей» (1895), «Просто сказки для маленьких детей» (1902), перед читателями представал во всем своем величии и естественности мир дикой, непокоренной природы и, одновременно, фигура человека, способного бросить ей вызов. С конца 1880-х гг. в произведениях Киплинга усилились патриотические и милитаристские настроения. В годы англо-бурской войны он работал военным корреспондентом и сблизился с самыми радикальными идеологами колониализма А. Милнером, Л.С. Джеймсоном и С. Родсом. Подобные воззрения создали для писателя устойчивую репутацию идеолога «цивилизационной миссии белого человека».

Артур Конан Дойль, более всего известный как автор цикла рассказов о частном сыщике Шерлоке Холмсе и его товарище докторе Ватсоне, стал одним из родоначальников нового жанра романистики – детективного. В таких произведениях проявилась важнейшая особенность литературы конца XIX в. – образное, символическое восприятие интеллектуального начала в человеческой жизни, не сопряженное с постановкой сложных нравственных или социальных проблем. Характерно, что простая и строгая по форме фабула детективного рассказа, равно как и жанр приключенческого или фантастического романа позволяли привлечь внимание читателей, не принадлежащих к элитарным кругам общества и не обладающих высоким образовательным уровнем. Таким образом, неоромантика дала толчок к формированию первых образцов «массовой литературы». Элитарным направлением неоромантической литературы стал эстетизм.

Крупнейшим представителем и идеологом литературы эстетизма стал английский писатель Оскар Уайльд (1854–1900). Его эстетические и этические взгляды представляли собой причудливую смесь ницшеанства и культа возвышенной красоты. Красота воспринималась Уайльдом как высшая и абсолютная ценность, явление, существующее вне морали и нравственности. Он утверждал, что «искусство – зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь». В этом смысле настоящее искусство, по мнению Уайльда, всегда являлось искусством лжи.

Уайльд доказывал, что отказ от признания приоритета эстетики над этикой, поиски некоей «жизненной правды», ставшие целью для представителей реализма, ведут к упадку искусства. Причина заключается в том, что искусство отнюдь не является пассивным отражением жизни. «Жизнь подражает Искусству в гораздо большей степени, нежели Искусство – Жизни, – писал Уайльд, – а Природа в неменьшей мере, чем Жизнь, есть лишь подражание Искусству». Уайльд парадоксально, но по своему логично утверждал, что именно Тургенев сам создал русских нигилистов, а лондонский туман открыли французские художники-импрессионисты. Но художник, по мнению Уайльда, не должен ставить перед собой цель нравственного воспитания общества или увлечения людей к тем или иным целям и задачам. Единственным подлинным смыслом искусства является воспевание красоты и наслаждения. В этом смысле, не существует безыдейного или аморального искусства, нет книг нравственных или безнравственных – есть лишь книги, написанные плохо или хорошо, картины, способные или не способные доставить эстетическое удовольствие.

Эстетическая концепция Уайльда, его стремление к утонченным художественным формам особенно ярко проявились в поэтических произведениях (сборник «Стихотворения», 1881; стихотворная трагедия «Герцогиня Падуанская», 1883) и сказках («Счастливый принц», 1888; «Гранатовый домик», 1891). Уайльд был автором остроумных комедий «Веер леди Уиндермир» (1892), «Женщина, не стоящая внимания» (1893), «Идеальный муж» (1895), «Как важно быть серьезным» (1895), драматической поэмы «Баллада Редингтонской тюрьмы» (1898). Особое место в творчестве Уайльда занимает роман «Портрет Дориана Грея» (1891).

Возникновение художественных направлений с ярко выраженной эстетствующей позицией вызвало формирование и альтернативной концепции творчества – натурализма. Принято считать, что первым шагом на пути складывания этого стиля стала выставка картин французского живописца Гюстава Курбе в начале 50-х гг. XIX в. Курбе и его единомышленники провозгласили своей единственной целью «изучение натуры» и «тщательное подражание природе». Непримиримая война была объявлена художественному воображению, интеллектуализации и эстетизации искусства. «Природа как она есть, даже немытая, нечистая – вот что его влекло, – писал тогда один из современников современник о Курбе. – Ничто не отталкивало его, если в этом была истина, даже порок». Но творчество самого Курбе фактически не выходило за рамки реалистического искусства. Ввод понятия «натурализм» в начале 50-х гг. XIX в. литературным критиком Ж. Шанфлери также был связан с противопоставлением реалистической и романтической литературы. В окончательном своем варианте натурализм сформировался лишь в последней трети XIX в., когда в созданной символистами художественной среде возникает идея использовать саму повседневную реальность как своего рода символ, идею. Объектом натурализма становится человеческий характер в его обусловленности физиологической природой и бытовой средой.

Одним из ведущих писателей и теоретиков натурализма был француз Эмиль Золя (1840–1902). Концептуальные идеи натурализма были изложены в его работах «Экспериментальный роман» (1880), «Натурализм в театре» (1881), «Романисты-натуралисты» (1881). Золя отвергал авторский субъективизм и призывал отказаться от любых художественных обобщений. «Для меня более всего важно быть чистым натуралистом, чистым физиологом, – писал он. – Я не хочу решать, какой должен быть строй человеческой жизни, не хочу быть политиком, философом, моралистом. Я удовольствуюсь ролью ученого, буду изображать действительность, ища при этом ее внутренние, скрытые основания. К тому же выводов у нас не будет».

В 1868 г. Золя приступил к созданию двадцатитомной серии «Ругон-Маккары», которая стала вершиной его творчества. Характерный подзаголовок цикла: «Биологическая и общественная история одной семьи в эпоху Второй империи» подчеркивал авторский замысел – показать неразрывную связь наследственности и социальной судьбы людей. В последних романах серии интерес Золя к проблемам наследственности уступает место детальному описанию жизненных коллизий героев. При этом характерно, что писатель нарочито отказывался от построения увлекательной и драматической фабулы. Золя полагал, что чем банальнее сюжет, тем типичнее и достовернее художественное повествование. Драматичность действия он заменял пространными и детальными описаниями социальной среды, которые зачастую мало соотносились с динамикой сюжета и превращались в самостоятельные литературные зарисовки.

Основателем немецкой традиции натурализма стал писатель и драматург Герхарт Гауптман (1862–1946). В цикле «семейных драм» («Перед восходом солнца», 1889; «Роза Бернд», 1903; «Перед заходом солнца», 1932), символистской драме-сказке «Потонувший колокол», исторической трагедии «Флориан Гейер» (1896) он показал неодолимость биологических инстинктов человека, моральную и физическую деградацию семей, внезапно меняющих уклад жизни под влиянием экономического успеха, конфликт традиционной этики с прагматизмом молодого поколения. Трагедии и комедии Гауптмана («Ткачи», 1892; «Бобровая шуба», 1893; «Ганнеле», 1893; «Потонувший колокол», 1896; «Возчик Геншель», 1898) внесли огромный вклад в развитие т. н. «новой драмы».

Жанр «новой драмы» сформировался в рамках реалистического и натуралистического направлений, но уже к концу XIX в. стал воплощать и черты религиозно-мистического варианта символизма. Наиболее характерным примером подобного синтеза стало творчество норвежского писателя Генрика Ибсена (1828–1906). Его перу принадлежат философско-символические драматические поэмы «Бранд» (1866) и «Пер Гюнт» (1867), острокритические социальные реалистические драмы «Кукольный дом» («Нора», 1879), «Привидения» (1881), «Враг народа» (1882). Уделяя большое внимание социальной проблематике, Ибсен акцентировал мировоззренческий и даже философский смысл описываемых событий. Уникальное мастерство писателя позволяло избежать эклектики при сочетании натуралистических описаний с символическими социальными образами, неоромантических мотивов в стиле норвежских саг и баллад с этико-психологическим подтекстом.

Ярким последователем Ибсена стал шведский писатель Август Стриндберг (1849–1912). В его пьесах также прослеживается сложное сочетание черт романтизма, реализма и символизма. Самыми известными произведениями Стриндберга стали исторические драмы «Местер Улоф» (1872–1877), «Густав Ваза» и «Эрик XIV» (1899), роман «Красная комната» (1879), натуралистические и лирические драмы «Отец» (1887), «Фрекен Жюли» (1888), «Путь в Дамаск» (1898–1904), «Соната призраков» (1907). Несмотря на жанровое разнообразие, драматургия Стриндберга неизменно ориентировалась на философско-символическое восприятие. Отказываясь от иррационализма при построении сюжетов, Стриндберг рассматривал его как важнейший элемент художественного языка, как основу диалога художника и зрителя.

В английской литературе утверждение натурализма натолкнулось на сопротивление строгой морали викторианского общества. Лишь в некоторых произведениях Дж. Элиот (1819–1880), Джорджа Гиссинга (1857–1903), Джорджа Мура (1852–1933), Артура Моррисона (1863–1945) можно проследить влияние идей натурализма, побуждавшее писателей определять судьбу героев роковым стечением обстоятельств, понимаемых как неумолимый диктат среды, в котором проявляется действие некой абстрактной, слепой, иррациональной силы.

Особняком стоит творчество английского драматурга Джорджа Бернарда Шоу (1856–1950), начавшего свою карьеру театральным критиком и ярым популяризатором художественных идей Ибсена. В 1891 г. Шоу даже написал книгу «Квинтэссенция ибсенизма», в которой проанализировал особенности «новой драмы». Свой собственный стиль Шоу назвал «интеллектуальной драмой». В основе его пьес лежали не интрига или действие, а остроумный словесный поединок героев. Подобное театральное действие будоражило сознание зрителей, заставляло их размышлять и смеяться над нелепостью существующих нравов. Неслучайно, что первый цикл драматургических произведений Шоу был объединен названием «Неприятные пьесы». Второй цикл получил название «Приятные пьесы» – здесь акцент был перенесен на комические сюжеты, построение изощренной любовной интриги. В позднем творчестве Шоу усилились социальные мотивы, появились элементы буффонады и фарса.

Идеи натурализма оказали влияние на развитие музыкального искусства. В качестве протеста против традиций академической музыки и одновременно эстетствующего музыкального импрессионизма зародилось движение неопримитивизма. Его сторонники стремились отразить «варварские» полуфантастические действия, сопровождаемые мощью оркестровых и гармонических комплексов, прямолинейностью ритма, нарочитой упрощенностью и огрубленностью образной сферы. Их музыка была наполнена первозданной стихийностью, динамичностью волевых порывов. Грубые диссонансы и «устрашающе» резкие тембровые комбинации считались образцом «варварских» ритмов, якобы восходящих своими корнями к фольклорной архаике. Подобная стилистика сближала неопримитивизм с художественными принципами экспрессионизма начала XX в.

Еще одним направлением натуралистического музыкального искусства стал оперный веризм (лат. «vero» – «истинный», «правдивый»). Стиль веристской школы определялся стремлением к предельной сценической достоверности, точному подражанию звуковой «натуре». Вместо традиционных стихотворных либретто предпочиталось чтение прозаических текстов в сочетании с мелодизированным, интонационно гибким речитативом. В Италии понятие «веризм» было распространено и на литературу. Это течение возникло под влиянием французского натурализма и опиралось на творчество Г. Флобера, Э. Золя и Г. Мопассана. Ведущими представителями итальянского веризма были Дж. Верга и Л. Капуана.

Своеобразным итогом развития художественной культуры в XIX в. стало формирование стиля «модерн», вобравшего в себя черты символизма и натурализма, неоромантизма и неоклассицизма. Несмотря на то, что модерн в качестве самостоятельного стиля сложился только в архитектуре, в нем воплотились ключевые эстетические принципы всего изобразительного искусства конца столетия, а художественная философия модерна стала одним из наиболее ярких символов эпохи «заката Европы».

Прообразом конструкторских решений в духе модерна стала проектировка и строительство в 1850–1860-х гг. нового типа публичных зданий – торговых залов, железнодорожных станций, выставочных павильонов и галерей. Поворотным моментом стала победа работы Джозефа Пэкстона (1803–1865) на конкурсе проектов павильона Англии для лондонской Всемирной выставки 1851 г. Предложенная им конструкция из металла и стекла была собрана всего за четыре месяца в Гайд-парке и получила название Хрустального дворца. Под впечатлением от этой постройки Роберт Смерк (1780–1867) использовал принцип перекрытия большого пространства стеклом при строительстве читального зала Британского музея (1851–1852).

Проекты Пэкстона и Смерка во многом предвосхитили зарождение в начале XX в. архитектурного стиля конструктивизма, а технологии, использованные при их реализации, почти не использовались еще в течение нескольких десятилетий. Лишь в 1880-х гг. функционалистское («рациональное») направление архитектуры стало доминирующим. Его характерной особенностью была нарочитая утилитарно-бытовая целесообразность пространственных решений, использование урбанистических мотивов – простых архитектурных форм, сочетающих горизонтальные и вертикальные линии, металлического каркаса, создающего большие внутренние пространства, остекленных поверхностей фасадов, большого количества окон и светильников.

Ярким выражением «рациональной» архитектурной эстетики стали проекты, разработанные представителями шотландской «школы Глазго» («Glasgow School»). Ее лидеру, Чарлзу Макинтошу (1868–1928), принадлежит новаторство во внедрении новейших строительных и отделочных материалов, создании огромных оконных проемов с железобетонными переплетами. Макинтош первым начал использовать контраст плавных криволинейных контуров ограды и вертикального членения фасада. Большой успех снискало и еще одно изобретение архитекторов из «школы Глазго» – интерьер «чайных комнат» (небольших ресторанчиков, подобных венским и парижским кафе), выполненный в стиле промышленного дизайна. Именно для одного из таких заведений Макинтош создал свой знаменитый стул с высокой спинкой.

Новый толчок развитие архитектуры модерна получило в 1890-х гг., когда бельгийский архитектор Виктор Орта (1861–1947) начал использовать новейшие технические и конструкционные возможности для создания зданий с изогнутыми линиями контура. Этот метод позволял преодолеть строгую симметрию и добиться свободного распределения внешних элементов декора, а также внутреннего пространства помещений. Большой вклад в популяризацию подобной техники внес французский архитектор Гектор Жермен Гимар (1867–1942), прославившийся как создатель наземных входов первых станций парижского метро. Именно с творчеством Гимара связано закрепление важнейшей черты модерна – создание целостных композиционных проектов («от фундамента до дверных ручек»), комплексное использование всех доступных материалов, в том числе металла, стекла, дерева, керамики, ткани. Архитектурное искусство в стиле Гимара оказывалось неразрывно связано с дизайнерским.

Стремление архитекторов шире использовать потенциал стилизованного декора было связано с нарочитой рационализацией технико-конструктивных средств архитектурного искусства, нарастанием в нем утилитарных мотивов. Английский художник-дизайнер Уильям Моррис (1834–1896) еще в 1861 г. создал первое крупное предприятие по производству декоративной мебели, скульптуры, ковров, обоев, изразцов. Большинство таких предметов создавались вручную и были настоящими произведениями искусства. Спустя два десятилетия в Лондоне последователями Морриса была создана художественная студия «Гильдия века» («Century Guild»). Ее ведущие представители – А. Макмардо, С. Имейджей, У. Крэйн, популяризировали идею возрождения художественных ремесел, сочетания современных архитектурных форм с высокохудожественными дизайнерскими решениями в области декора.

В 1881 г. в Брюсселе О. Маусом начал издавался журнал «Современное искусство» («L’Art Moderne»). На его страницах впервые появился и термин «новое искусство» («L’Art Nouveau»). В 1894 г. антиквар из Гамбурга С. Бинг открыл в Париже магазин «Дом нового искусства» («Maison de l’Art Nouveau»). С этого времени начинается настоящая мода на изделия, выполненные в «новом стиле», а само понятие «модерн» стало распространяться на все творческие поиски, связанные с формированием нового «большого стиля».

Во французском, бельгийском и голландском изобразительном искусстве в качестве характеристики «стиля модерн» закрепилось понятие «Ар Нуво». Характерной чертой его приверженцев стало нарочитое использование «флореальных» мотивов – витиеватых контуров в стиле растений и цветов. Сам термин «флореальное искусство» (лат. «florealis» – «растительный») впервые использовал в 1894 г. бельгийский художник и архитектор А. ван де Велде. Орнаментальная эстетика рассматривалась им как залог естественности дизайна, приближения к природной простоте и изяществу. Ван де Велде призывал использовать флореальные мотивы для создания целостных композиций – от живописи и графики до проектирования зданий, оформления интерьера, мебели, светильников, посуды, декоративных панно, книжных переплетов и даже одежды. В стиле флореального искусства с успехом работали французские художники-декораторы Э. Галле, Р. Лалика, Л. Тиффани, П. Боннар. Эмиль Галле (1846–1904) создал оригинальную технику эмалевой росписи «лунный свет», основанную на включении в стеклянную массу золотой и серебряной фольги, а также создания ваз из многослойного стекла. Рене Лалик (1860–1945) стал известен как основатель «элегантного стиля» в ювелирном искусстве – использования разнообразных драгоценных камней в сочетании со цветным стеклом, эмалями и глазурями. Большое влияние на эстетику французского и бельгийского флореального искусства оказали восточные и, прежде всего, японские традиции.

Австро-немецкое искусство «стиля модерн» первоначально имело схожую специфику. В Германии «новый стиль» стал известен как «югендштиль» («молодой стиль»). Его родоначальником был мюнхенский художник О. Эккман, начавший использовать для оформления мебели, книг, ткани орнаментные мотивы, напоминающие извилистые стебли. Его последователи, объединившиеся вокруг журнала «Югенд» («Jugend»), активно выступали против традиций академического искусства. В 1897 г. ими было создано и свое художественное объединение – «Сецессон» (нем. secession – отделение, уход). Уже к концу века «Сецессон» превратился в широкое движение молодых австрийских и немецких художников, объединявшее десятки организаций. Его идеологом стал Густав Климт (1862–1918), известный своими художественными опытами по созданию живописного орнамента в стилистике мозаики, с многочисленными мелкими квадратами, кругами и прямоугольниками. На этой основе уже в 1903 г. австрийские художники Й. Хоффман и К. Мозер создали особое направление позднего модерна. Возглавляемое ими художественное объединение «Венские мастерские» пропагандировало «освобождение» архитектуры и дизайна от нарочитого декора и создание «чистого стиля», основанного на использовании правильных геометрических фигур и прямых линий.

Наряду с флореальным и функционалистским направлениями, большую роль в становлении искусства модерна сыграла неоготика. Здания, стилизованные под средневековые формы, создавались уже в середине XIX в. Идея возрождения готических традиций впервые стала популярной во Франции, где активно разрабатывались проекты реконструкции архитектурных памятников. В 1848–1849 гг. немецкий инженер Ф. фон Шмидт провел реконструкцию башен Кельнского собора, также поставив перед собой цель придать ему «подлинно готический вид». Вскоре его английский коллега Уильям Баттерфилд попытался разработать обновленный вариант готического стиля. В 1849–1852 гг. он руководил строительством здания церкви Всех Святых на Маргарет-стрит. Кладка фасада из красных кирпичей с прослойками из черного камня в сочетании с роскошным интерьером, в оформлении которого Баттерфилд использовал разноцветный мрамор, золото и серебро, стали признанным образцом т. н. «высокой викторианской готики».

В конце XIX в., благодаря английской архитектурной школе, неоготика приобрела новые формы. Ключевой задачей становится строительство не помпезных культовых зданий, а стилизованных «под старину» коттеджей для нового среднего класса. В основе популярных проектов, разработанных Норманом Шоу (1831–1912), лежало соединение рациональности и удобства планировки с чертами, присущими усадебной архитектуре XV–XVI вв. («староанглийский стиль»). Иные решения были использованы Филиппом Уэббом (1831–1915) при разработке проектов домов для состоятельных представителей творческой интеллигенции. В основе его планировки лежал принцип логической обусловленности каждой детали. Простота внешнего вида (облицовка красным кирпичом и черепичная крыша) составили основу т. н. «английского рационального стиля».

Особый вариант национально-романтической интерпретации архитектуры модерна был создан в Испании. Признанным лидером этого направления стал Антонио Гауди (1852–1926). В его проектах сочетались элементы традиционной каталонской готики, испанских национальных стилей мудехар и платереск. Вершиной творчества Гауди стала постройка в Барселоне собора Саграда Фамилиа («Святое семейство»). В этом здании не было ни одного прямого угла, а элементы декора плавно переходили в скульптурные изображения, живопись и мозаику. В итоге Гауди создал уникальную архитектурную фантасмагорию, состоящую из причудливых существ, фигурок людей и животных, усеянных цветами и деревьями из камня, окрашенных керамических черепков и кусков стекла, стеклянных шаров, заполненных окрашенным песком.

Нарочитая эклектика используемых художественных форм стала наиболее примечательной чертой искусства модерна. С удивительной восприимчивостью модерн впитывал элементы неоклассического и неоготического искусства, «флореальные» и геометрические формы, конструктивистские и орнаменталистские решения, эстетические категории сентиментализма и рационализма, компоненты элитарной и массовой культуры. Неизбежным результатом становилась яркая стилизация творчества. При отсутствии какой-либо универсальной творческой концепции, фундаментального художественного языка, укоренного в массовом сознании данной эпохи, искусство оказывалось подчинено самому поиску «нового стиля», попыткам создать целостный художественный образ на основе синтеза разнообразных элементов. «Стильность» произведения приобретала самоценность и превращалась в основной критерий творчества художника. Но именно эта искусственная стилизация подрывала сам смысл художественного синтеза, провоцировала нарастание нигилистических настроений среди представителей художественной элиты. Искусство, заменяющее философию и религию, начинает рассматриваться не в качестве высшего взлета человеческого гения, а как симптом всеобщего упадка культуры – декаданса.

Понятие «декаданс» (фр. «decadence» от лат. «decadentia» – «упадок») впервые прозвучало в сонете французского символиста П. Верлена, посвященном упадку Римской империи. В дальнейшем оно стало самым емким выражением настроений «fin de siecle» («конца века») – парадоксальной смеси торжествующего пафоса прогресса и непреодолимого ощущения приближающейся катастрофы, праздничного возбуждения и унылого пессимизма, ожидания грядущих перемен, решительного обновления всех сторон жизни и, одновременно, психологического надлома, нарастания неуверенности и беспокойства. «Жаль уходящего века, – писал тогда русский публицист Михаил Меньшиков, – на нем лежала печать величия; жаль особенно потому, что в конце столетия чувствовалось некоторое увядание, упадок тона, еще недавно столь нервного, непобедимого. Жизнь еще всюду кипит с бешеным одушевлением, но уже чувствуются признаки усталости; как будто первая свежесть духа уже исчерпана, как будто становится скучно жить на свете или, по крайней мере, безрадостно. Искусство перегорает в изысканности декаданса, вычерпывая свою чувственность до дна. Как-то сразу оборвалась гирлянда талантов, нет более великих композиторов, романистов, поэтов, художников…».

Декадентство выразило всю неоднозначность духовного кризиса европейского общества на рубеже XIX–XX вв. Его художественная философия сочетала черты натурализма и утонченной, изысканной манерности, творческого эксперимента и духовной апатии, пессимизма. Стремление преодолеть упрощенность и поверхностность привычной картины мира придавало художественным исканиям все более искусственные, нарочито абстрактные формы, а желание приблизить искусство «к жизни» вырождалось в циничную эстетизацию самых низменных и безобразных человеческих проявлений. Попытки противостоять нарастающей утилитарности массовой культуры сочетались с разобщенностью творческой элиты и трагическим одиночеством ее наиболее ярких представителей. Декадентское искусство стало символом нравственного релятивизма, разочарования в осмысленности, исторической значимости культурных традиций, их способности аккумулировать нравственный и социальный опыт человечества.

Для современников декаданс казался странным, болезненным и упадочным явлением. Но он являлся закономерным и исторически важным этапом в развитии европейской культуры. «Стиль модерн», впитавший в себя всю эклектику, пафос и трагизм декаданса, оказался предвестником многих тенденций в развитии искусства XX в. и, прежде всего, широкого спектра модернистских художественных течений. Само понятие «модернизм» закрепилось как суммарная характеристика «современного» искусства – преемника «нового» искусства модерна. Характерно, что уже в 1917 г. в книге немецкого историка Р. Паннвица «Кризис европейской культуры» появилось и производное понятие – «постмодернизм». С помощью его Паннвиц пытался определить новейшие тенденции в развитии культуры, прерывающие традиции декадентства и нигилизма. Но в дальнейшем такая смысловая интерпретация оказалась распространена именно на модернизм, а переход к постмодерну стал характеристикой развития художественной культуры уже второй половины XX в.

Ключевым отличием модернизма от традиций «стиля модерн» стал отказ от самих поисков «большого стиля». В своем новаторском пафосе модернизм принципиально разрывал связь с традициями, устоявшимися эстетическими и этическими принципами, ориентировался на разрушение, «расщепление» художественной целостности мира. Этот «бунт» сопровождался неожиданно быстрым преодолением декадентского нигилизма и торжеством оптимистических настроений в творческой элите. В модернистской художественной среде возникает новое понимание картины мира, в которой дуалистичность субъекта и объекта сменяется признанием единства жизни, творчества и искусства. Тем самым мир получает новое онтологическое толкование – каждое произведение искусства и судьба каждого художника становится символом открытия мира. Основой творчества признается не кропотливый поиск наиболее верных художественных средств, а интуитивно вспыхнувшее прозрение. Как отмечал В.С. Соловьев, «модернизм возвеличивал художника и поэта до уровня жреца и пророка, владеющих религиозными идеями и сознательно управляющих ее земными воплощениями».

При обостренном чувстве свободы творчества и необычайно широком стилевом разнообразии, в развитии модернизма прослеживалась и вполне определенная логика. Его протестный пафос был наиболее глубоко раскрыт в авангардистских течениях футуризма, абстрактивизма, сюрреализма, эстетические концепции которых стали «пощечиной общественному вкусу». Поэты-футуристы Ф. Маринетти и Г. Аполлинер, художники У. Боччьони, К. Карра, Л. Руссоло пытались передать дух грядущей эпохи, тотального отрицания прошлого и настоящего. Бегство от реальности в мир грез и фантазий, в параллельные миры подсознания предлагали сюрреалисты А. Бретон, М. Эрнст, С. Дали, И. Танги. Абстрагирование, отвлечение от реальных контуров и форм окружающего мира составило основу эстетики абстрактивизма. Его представители – В. Воррингер, В. Кандинский, Т. Ван Дусбург, видели в гармонизации форм, линий, цветовых пятен возможность спровоцировать у зрителя определенное эмоциональное сопереживание, индивидуальные чувственные реакции.

Становление фовизма, кубизма и экспрессионизма было связано с дальнейшей разработкой новых принципов наглядности искусства, а потому в большей степени основывалось на наследии «стиля модерн». Стилевым отличием творчества фовистов А. Матисса, А. Марке, М. Вламинка, Ж. Пюи было использование необычайно ярких и даже агрессивных цветовых решений. Экспрессионизм, крупнейшими представителями которого были Э. Хеккель, Э.А. Кирхнер, К. Шмидт-Ротлуфф, М. Пехштейн, характеризовался эмоциональной остротой, нарочитой контрастностью и колоритностью цвета. Кубисты П. Пикассо, Ж. Брак, X. Грис стремились передать в своих произведениях динамику взаимодействия сложных и простых пространственных форм.

Помимо непосредственного влияния на многие направления модернистского искусства, «стиль модерн» дал толчок и для развития перспективных форм «массовой культуры». Он предвосхитил формирование функционалистской эстетики, основанной на рациональном синтезе разнообразных художественных форм. Важные для модерна декоративные формы искусства постепенно трансформировались в технологичную систему дизайна. Это новое культурное явление отражало не только рождение особой, «технической» эстетики, но и преодоление прежнего противостояния «высокого искусства» и «низкой» бытовой культуры. Дизайн возвращал художественное начало в предметный мир человека, возрождал творчество как неотъемлемый элемент повседневности. Он представлял собой искусство, принципиально освобожденное от любой идеологии и философии. Но потенциал дизайна, как особого направления художественного творчества, был гораздо шире. Эстетика дизайна предполагала распространение чувственно-эмоциональной природы человека на принципы проектирования бытовой и технико-технологической среды обитания. Поэтому предметная функциональность, воплощенная в культуре дизайна, оказывалась неразрывно сопряжена с творческой позицией художника, открыта для новых творческих замыслов. В своем высшем выражении этот принцип гуманизации предметной среды будет воплощен уже в начале XXI в. – в культуре хай-тека.