Мирные переговоры с мистером Хьюиттом

Мирные переговоры с мистером Хьюиттом

Стокгольм

12 октября 1943 года

Мы с мистером Хьюиттом очень хорошо поладили. Оба придерживаемся мнения, что с этой ужасной войной должно быть покончено. Но Хьюитт справедливо говорит, что весь мир не желает мириться с национал-социалистической Германией. Однако в первую очередь я думаю о Финляндии; а Финляндия и Америка не воюют друг с другом. Как считает Хьюитт, вполне возможно, что президент Рузвельт вмешается и устроит мир между Финляндией и Россией, так как Америка по-прежнему питает огромную симпатию к Финляндии. Я сообщил Хьюитту, что Финляндия не слишком крепко связана с национал-социалистической Германией и что самим финнам национал-социализм противен. Вступить в союз с Германией нас заставила лишь досада из-за Зимней войны с Россией. Хьюитт сказал, что ценит это и готов действовать как посредник. Но первый шаг должна сделать Финляндия. Я ответил, что собираюсь через несколько дней лететь в Финляндию, чтобы сделать там доклад о Германии, и что воспользуюсь возможностью, чтобы упомянуть о моих переговорах с ним, так как искренне желаю, чтобы Финляндия порвала с державами оси и заключила мир. Возможно, я полечу в Хельсинки 15 октября.

Стокгольм

24 октября 1943 года

Сегодня воскресенье, и я снова навещал Граффмана в Дандериде. Он очень умный и дальновидный человек. Мы разговаривали о военной ситуации. Он сказал, что Германия ни в коем случае не добьется победы, так как американская технология и авиапромышленность значительно превосходят германскую. Я согласился с этим, но высказал убеждение, что Германия сможет протянуть еще пару лет. Граффман не поверил мне, полагая, что Германия потерпит крах через полгода. А что случится потом? – спросил я. Граффман сказал, что придет конец гитлеровскому рейху, но Европу ожидают тяжелые времена, и по этой причине чем скорее наступит мир, тем лучше. Я сказал:

– Да, я тоже так думаю и надеюсь на это. По моему мнению, Запад недооценивает опасность с востока.

Граффман добавил, что именно поэтому так важно вовремя заключить мир.

Я спросил, не могли бы мы поговорить об этом с Хьюиттом. Граффман ответил, что Хьюитт прибудет в Дандерид примерно через час, и мы сможем обсудить этот вопрос. Но с Гитлером никто не будет мириться; сначала должен быть устранен его режим. Я сказал:

– Думаю, что это возможно. Я могу поговорить об этом с Гиммлером, так как полагаю, что он готов к обсуждению этого вопроса.

Хьюитт прибыл в шесть вечера, и мы сразу же начали разговор. Он тоже видит опасность с востока. Я предложил полететь к Гиммлеру и прозондировать возможность заключения мира. Хьюитт заявил, что первое требование США и Англии – освобождение всех оккупированных территорий, запрет нацистской партии и СС, вслед за чем в Германии должны пройти свободные и демократические выборы под американским и британским контролем; отмена диктатуры Гитлера; заключение ведущих нацистов в концентрационных лагерях. Те, кто ответственны за военные преступления, должны предстать перед судом. Немецкая армия должна быть сокращена в такой степени, чтобы больше не смогла использоваться как орудие агрессии.

Я сказал Хьюитту:

– Думаю, что Гиммлер мог бы принять эти условия, если для него будет сделано исключение и он получит гарантию личной свободы.

Хьюитт и Граффман согласились, что мы должны обсудить всю идею подробнее. Хьюитт выскажет американскую точку зрения. Мы должны проработать те предложения и требования, которые будут выдвинуты через несколько недель. Затем Хьюитт полетит в Америку и обсудит вопрос с Рузвельтом.

Вот копия письма к Гиммлеру, написанного в Стокгольме 24 октября 1943 года и посланного с финской дипломатической почтой:

«Дорогой господин рейхсфюрер!

Сегодня вечером я пользуюсь возможностью, чтобы донести до Вас предложения, которые могут иметь величайшее значение для Германии, для Европы и даже для всего мира. То, что я предлагаю, – это возможность почетного мира.

Здесь, в Стокгольме, у меня есть пациент-американец; его зовут Абрам Стивенс Хьюитт (он не еврей), и он поддерживает тесные контакты с американским правительством. Он находится здесь с миссией и работает под началом американского министра иностранных дел Стеттиниуса. Мы провели с ним много бесед и, учитывая колоссальные разрушения, вызываемые войной, выработали предложения для мирных переговоров. Я заклинаю Вас, господин рейхсфюрер, не бросать это письмо в корзину для мусора, а отнестись к нему с тем гуманизмом, который живет в душе Генриха Гиммлера. Мир будет вспоминать Вас с благодарностью на протяжении столетий. Мне, как финну, нелегко вести мирные переговоры в пользу Германии. Поэтому я прошу Вас прислать ко мне в Стокгольм кого-нибудь, кто бы пользовался Вашим полным доверием, чтобы я мог представить его мистеру Хьюитту. Пожалуйста, не мешкайте, господин рейхсфюрер, а решайте немедленно – от этого зависит судьба Европы.

Господин Шелленберг кажется мне подходящей персоной, так как он тоже говорит по-английски.

Заклинаю Вас, не теряйте времени, господин рейхсфюрер. Каждый потерянный день означает гибель тысяч немцев, англичан и американцев, каждый день приносит все большие разрушения.

Я посылаю Вам семь условий, выработанных нами с мистером Хьюиттом и господином Хольгером Граффманом, еще одним моим пациентом. Они могут служить основой для последующих мирных переговоров.

– Вывод войск со всех территорий, оккупированных Германией, и восстановление их суверенитета.

– Запрет нацистской партии; демократические выборы под контролем Америки и Великобритании.

– Упразднение диктатуры Гитлера.

– Восстановление германской границы 1914 года.

– Сокращение германской армии и военно-воздушных сил до размера, исключающего возможность агрессии.

– Полный контроль американцев и англичан над германской военной промышленностью.

– Арест ведущих нацистов и передача их суду по обвинению в военных преступлениях.

Эти условия приемлемы для всех сторон, и я умоляю Вас, господин рейхсфюрер, воспользоваться этой благоприятной возможностью. Сама судьба и история вкладывают в Ваши руки средство, чтобы покончить с этой ужасной войной.

Преданный Вам,

Феликс Керстен».

Стокгольм

25 октября 1943 года

С 15 по 19 октября я был в Финляндии. Новый финский министр иностранных дел Рамсай попросил меня рассказать ему о положении в Германии. Я сообщил, что военное положение Германии безнадежно и что она протянет в крайнем случае еще пару лет. Затем, как я полагал, ее ожидает полный крах. Я считал абсолютно необходимым, чтобы Финляндия выступила с мирными предложениями, дабы избавиться от германского давления, которое уже не может быть таким суровым, как раньше. Кроме того, я сказал Рамсаю, что, если он того пожелает, я могу в Стокгольме установить контакт с Рузвельтом, так как его специальный представитель, мистер Хьюитт, – мой пациент, и я в состоянии сыграть роль посредника. Однако посоветовал Рамсаю вести эти переговоры через Грипенберга, финского посла в Стокгольме.

Рамсай очень обрадовался известию об этом контакте и поручил мне связать Грипенберга с Хьюиттом. Это произошло вчера. Еще я сказал Рамсаю, что Гиммлер никак не может забыть про финских евреев; он снова расспрашивал меня относительно них и сказал, что получил от Гитлера приказ действовать. Однако, чтобы выиграть время, я сразу же предложил лично заняться этим вопросом. Рамсай дал мне на это полномочия и попросил меня сделать все возможное, чтобы умиротворить власти в Германии, когда я снова там окажусь. Я ответил ему, что буду действовать в этом отношении точно так же, как и раньше.

16 октября я провел два часа за кофе с президентом Рюти. Он очень встревожен. Немецкое давление на Финляндию по-прежнему сильное. Рюти знает, что Финляндии нужен мир, но не видит возможности обеспечить его. Слава богу, мы не воюем с Америкой. Это вселяет большую надежду.

Стокгольм

1 ноября 1943 года

Мирные переговоры с Хьюиттом и Граффманом далеко продвинулись. Оба они видят опасность, надвигающуюся с востока. Граффман сказал:

– Крах европейской экономики сделает ее добычей для коммунистической России.

Несколько дней назад я написал Гиммлеру о своей встрече с Хьюиттом и попросил его прислать в Стокгольм Шелленберга. Крайне важно, чтобы он встретился с Хьюиттом. Я не могу вмешиваться в мирные переговоры между Америкой и Германией, поскольку я – финн. Я встревожен, поскольку не знаю, приедет ли Шелленберг.

Вместе с Хьюиттом я дважды посещал Грипенберга. Хьюитт с большим сочувствием относится к Финляндии, попавшей в тяжелую ситуацию.

Стокгольм

9 ноября 1943 года

Шелленберг прибыл в Стокгольм. Я представил его Хьюитту, и они вполне поладили друг с другом. Искренне надеюсь, что этот контакт приведет к миру.

Хохвальд

4 декабря 1943 года

Сегодня утром я пытался убедить Гиммлера, что ему пора принять решение о моих переговорах в Стокгольме с Хьюиттом и Граффманом. Я сказал ему:

– Ни одна страна в Европе ничего не получит от этой войны; пора ее остановить.

Наступил момент, когда он должен сделать выбор.

Гиммлер попросил:

– Ах, не мучайте меня, дайте время. Я не могу избавиться от фюрера, которому всем обязан.

Далее он сказал:

– Именно он сделал меня тем, кто я есть, – и теперь я должен воспользоваться своим положением рейхсфюрера, чтобы свергнуть фюрера? Это мне не по силам, господин Керстен. Попытайтесь понять. Вспомните клятву верности, которую я избрал своим девизом. Неужели я должен забыть о ней и стать предателем? Ради бога, не требуйте от меня этого, господин Керстен.

– Я ничего у вас не требую. Однако немецкий народ и Европа ждут вашего решения. Вы – единственный человек, который может это сделать. Не надо колебаний, господин рейхсфюрер. Дайте Европе мир, если действительно хотите войти в историю как великий немецкий вождь. Мистер Хьюитт в Стокгольме ждет вашего решения, чтобы передать его Рузвельту. Воспользуйтесь шансом – второй возможности не будет.

– Те условия, о которых мне сообщил Шелленберг, едва ли приемлемы, – сказал Гиммлер. – Вспомните о принесенных нами жертвах, господин Керстен. Неужели все они тщетны? Какой ответ мне предстоит дать вождям партии?

– Вам не понадобится отвечать перед ними, – возразил я, – потому что их больше не будет. Однако, избрав путь мира, вы получите благодарность от немецкого народа и от Европы.

– Я внимательно прочел письмо, присланное вами из Стокгольма, – сказал Гиммлер. – От этих условий волосы встают дыбом. Впрочем, их можно обсудить, если ситуация станет действительно серьезной. Тем не менее одно условие совершенно неприемлемо – а именно то, что мы должны нести ответственность за некоторые военные преступления, которые, по нашему мнению, таковыми не являются. Все, что происходило в Германии при режиме фюрера, выполнялось с должным уважением к закону.

– Даже уничтожение поляков и евреев? – спросил я.

– Разумеется, оно тоже происходило в соответствии с законом, – ответил Гиммлер, – потому что фюрер приказал уничтожить евреев в Бреслау в 1941 году. А приказы фюрера – главный закон в Германии. – И после паузы добавил: – Я никогда не действовал по своей инициативе, только выполнял приказы фюрера, поэтому ни я, ни СС не несут никакой ответственности.

– Тогда кто же несет ответственность, по вашему мнению? Гитлер?

– Разумеется, – ответил Гиммлер. – Я готов это признать. Если кто-то должен нести ответственность, то только фюрер. Однако это юридический вопрос, а я в юриспруденции не разбираюсь, так что бессмысленно обсуждать эту тему.

Я сказал, что тем не менее должен поговорить с ним о моих стокгольмских мирных переговорах. Гиммлер достал из бумажника письмо с условиями мира, которое я прислал ему из Стокгольма.

– Хм-м, вывод войск со всех оккупированных территорий… Это очень суровое условие. Вам следовало бы вспомнить, что завоевание этих земель стоило Германии жизни ее лучших сыновей, господин Керстен. Но если так необходимо, я могу на это согласиться. Затем, например, вы пишете – признание границ 1914 года. Мистер Хьюитт оставляет нам не очень много. В целях безопасности наша восточная граница должна быть отодвинута миль на сто.

Демократические выборы в Германии, – продолжал читать Гиммлер, – под контролем Америки и Великобритании. Не возражаю. Устранение фюрера и запрет партии? Ну и как мне это осуществить?

– Сами решайте, но это должно быть сделано, так как союзники никогда не пойдут на соглашение ни с партией, ни с фюрером.

– Да, этот пункт переварить труднее всего, – задумчиво произнес Гиммлер. – Он выбивает землю у меня же из-под ног. А дальше этот бред! – воскликнул он, крайне расстроенный. – Я должен включить в условия мира право союзников призвать немцев к ответу за так называемые военные преступления. Это полное безумие, господин Керстен! Мы, немцы, не преступники, мы не совершали военных преступлений. Мы – достойный народ, сражающийся храбро и с честью. А то, что союзники в последние несколько лет превращают наши города в руины – не преступление? Неужели вы не понимаете, что в случае поражения Германии Европа окажется под пятой России, а лет через десять – может быть, и Америки?

Далее в вашем списке идет сокращение германской армии до размера, который сделает агрессию невозможной. Что под этим подразумевает мистер Хьюитт? Мы должны вернуться к стотысячной армии? С ней мы не сможем оказывать сопротивления русским. Германии нужна по меньшей мере трехмиллионная армия, чтобы защищать Европу от востока. – Несколько минут спустя Гиммлер сказал усталым голосом: – Сегодня я не могу принять решение. Хьюитт проведет в Стокгольме еще несколько дней. Ваши предложения для меня приемлемы, кроме ответственности за мнимые военные преступления.

Я спросил Гиммлера, могу ли дать знать Хьюитту и Граффману, что он, Гиммлер, в принципе согласен?

– Ох, подождите еще несколько дней, – ответил Гиммлер. – Я должен все обдумать. Я понимаю, что эта война стала для всех нас катастрофой. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить ее. Но Америка тоже должна проявить добрую волю.

Этот разговор между рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером и мной состоялся 4 декабря 1943 года в полевой штаб-квартире в Хохвальде, Восточная Пруссия. Разговор начался рано утром, в четверть десятого, и закончился без десяти минут одиннадцать.

Хохвальд

9 декабря 1943 года

Весь день я упорно старался уговорить Гиммлера заключить мир. Дело дошло до настоящей баталии. Гиммлер постоянно прибегает к аргументу: «Я не могу предать моего фюрера. Я стал тем, кто я есть, благодаря ему. Я был никем до того, как он назначил меня на эту должность. И теперь мне ужасно даже помыслить о том, чтобы бросить его в беде».

Постепенно Гиммлер успокоился и понял, что надо принимать решение. Сегодня утром без четверти десять он сказал, что его внутренний конфликт закончился и он готов вести с Хьюиттом мирные переговоры на основе моих предложений. Но хотел, чтобы другая сторона понимала – Германия не побеждена, не находится в состоянии краха и ее военная мощь ничуть не ослаблена. Однако он готов пойти на этот шаг, учитывая всеобщую потребность в мире. Тем не менее он настаивал, чтобы Америка постаралась понять Германию и выказала признаки доброй воли.

Гиммлер поручил мне сообщить об этом Хьюитту, но подчеркнул, чтобы в отношении переговоров соблюдалась строжайшая секретность.

Полевая штаб-квартира

13 декабря 1943 года

Вернувшись сегодня утром к Гиммлеру, я сказал ему, что настал момент принести мир Европе и ее измученным народам.

– Вы уже забыли наш недавний разговор? – спросил я. – Не пора ли перестать думать о несущественных мелочах?

– Ах да, вы совершенно правы, – согласился Гиммлер. – Слишком многими вещами забит мой разум. И у меня нет сотрудника, которому я действительно мог бы доверять, который избавил бы мои плечи от постоянного груза текущих забот. Всякий раз, как я думаю, что этот человек мог бы заменить меня, он заходит слишком далеко и ведет себя как слон в посудной лавке.

– И вдобавок требует, чтобы вы убивали на месте всех военнопленных, – добавил я, – чтобы навеки очернить ваше имя.

– Вы ошибаетесь, – ответил Гиммлер. – Ни один из моих вождей СС не говорил со мной об этом, это целиком моя забота. Несколько дней назад так велел мне фюрер – это его идея.

– А вы не понимаете, господин рейхсфюрер, что подобные идеи может порождать лишь больной разум? – спросил я.

– Я не имею права об этом думать, господин Керстен.

– И все же подумайте, – настаивал я. – Сейчас вы должны взять дело в свои руки и не позволить Адольфу Гитлеру навлечь на Европу новые бедствия.

– Да, да, да, вы правы, я знаю, знаю, знаю, – ответил Гиммлер. – Я постоянно думаю о ваших переговорах с Хьюиттом. Я же говорил вам, что в принципе согласен. Сегодня утром мне даже пришла идея – не лучше ли пригласить Хьюитта сюда? Ведь он вполне может полететь в Америку из Стокгольма через Германию и Лиссабон. Тогда мы спокойно обсудим его предложения во всех подробностях. А его последующий разговор с Рузвельтом станет более предметным.

Я согласился, что это хорошая идея, но высказал опасение, не появится ли у Риббентропа возможность вмешаться.

– Разумеется, нет, это нам не грозит, – сказал Гиммлер. – Мы впустим Хьюитта в страну без визы и ничего не сообщим в министерство иностранных дел. Лучше всего будет, если вы полетите в Стокгольм, имея полномочие провезти обратно через границу человека, не показывая его документов. Затем вы отправитесь с Хьюиттом в Харцвальде, и там я встречусь с ним. Точно так же мы обеспечим его отправку в Испанию.

Я согласился, что это наилучший способ обсудить вопрос с Хьюиттом, но попросил послать вместо меня другого человека, поскольку это исключительно германо-американское дело, и кроме того, я не желал играть активную роль в политике. Для этой задачи превосходно подошел бы Шелленберг. Кроме того, Шелленберг произвел очень хорошее впечатление на Хьюитта, который бы тоже одобрил этот выбор.

– Вы действительно думаете, что поехать в Стокгольм и пригласить Хьюитта лучше Шелленбергу, а не вам? – спросил Гиммлер.

– Конечно, господин рейхсфюрер, – ответил я. – Я наладил контакт с Хьюиттом, чтобы принести какую-либо пользу Европе. Кроме того, в данном случае я считал себя не более чем врачом, который прописывает лекарство, чтобы вылечить пациента. Но принимать лекарство должен сам пациент. В задачи врача это не входит.

– Да, да, вы правы, – согласился Гиммлер, – я пошлю за Шелленбергом и поговорю с ним. Мы сможем договориться со всеми условиями, за исключением этого проклятого пункта о военных преступлениях – американцы должны от него отказаться. Он затрагивает нашу немецкую честь.

Записав этот разговор, я пошел к Брандту и рассказал ему, как обстоит дело. Брандт обрадовался, что Гиммлер наконец-то готов покончить с войной. Он сказал, что приказы фюрера уже давно кажутся ему все более и более странными. Как было бы превосходно, если бы мы заключили мир! Тогда он немедленно эмигрирует из Германии. Брандт спросил меня:

– А вы куда поедете после войны?

– В Голландию, – ответил я, – это моя страна.

Гут-Харцвальде

22 декабря 1943 года

Сегодня утром я добился освобождения 6 немцев, 8 голландцев, 4 эстонцев и датчанина. Все они были приговорены к расстрелу.

Постскриптум

Шелленберг уехал не сразу, и когда он наконец добрался до Стокгольма, то не смог связаться с Хьюиттом, который улетел в Вашингтон, так как отпущенное нам время уже истекло.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.