Глава 7 СЕКРЕТНЫЙ ОРДЕН ЯКОВА ДЖУГАШВИЛИ

Глава 7

СЕКРЕТНЫЙ ОРДЕН ЯКОВА ДЖУГАШВИЛИ

«Я солдат на маршалов не меняю», — произносит Сталин в киноэпопее «Освобождение» неожиданные для тогдашнего зрителя слова, и с легкой руки создателей фильма эта фраза становится крылатой.

Слова неожиданны потому, что речь идет о собственном сыне Верховного Главнокомандующего, которого предлагают обменять на попавшего в советский плен германского фельдмаршала Паулюса. Сталин решительно отклоняет предложение, что у одних вызывает восхищение (вот это поступок!), у других, наоборот, осуждение (даже собственный сын ему не дорог?).

Почему Сталин поступил именно так, а не иначе? Его поведение носило показной характер? Произносил ли он в действительности свою знаменитую фразу? И вообще, что произошло с Яковом в плену? После войны его видели то в Италии, то в Латинской Америке… Утверждают, что он натурализовался в Ираке, и Саддам Хусейн — его сын…

«Ваш сын в плену…»

Существует несколько версий о том, как Сталин впервые узнал о пленении старшего сына.

Одним из первых в советской печати отважный прорыв в дотоле запретную тему совершил известный военный писатель Иван Стаднюк, чей роман «Война» пользовался шумным успехом в семидесятые годы. В третьей книге романа, законченной в 1980 году, писатель вводит в ткань повествования персонаж старшего лейтенанта Якова Джугашвили.

Романисту эта сцена видится так. В день, когда Сталин решил, что пост наркома обороны следует занять ему самому, а Тимошенко переместить на командование Западным направлением, в кабинете у него находились Молотов и Калинин. Вошедший Поскребышев доложил о приезде Мехлиса. Начальник ГлавПУРа был непривычно мрачным и даже бледным.

— Товарищ Сталин, — сказал он, опасливо приблизившись к вождю, — я обязан сообщить вам об очень неприятном для всех нас политдонесении с Западного фронта…

— Докладывайте, — сказал Сталин.

И Мехлис доложил:

— Начальник политуправления Западного фронта сообщает, что, по всей вероятности, ваш сын, Яков Иосифович, попал к немцам в плен…

За окном кремлевского кабинета гремели раскаты грома, хлестнул ливень. Со стороны могло показаться, что Сталин не расслышал слов армейского комиссара.

— Точных подтверждений политуправление не имеет, — мучительно продолжал Мехлис, — но делается все возможное…

Сталин и сейчас даже не пошевельнулся, ибо заранее знал, с чем пожаловал к нему Мехлис. Молотов и Калинин, оглушенные дурной вестью, сочувственно и с болью смотрели на отвернувшегося к окну Сталина, не в силах понять, расслышал он в шуме ливня слова армейского комиссара или нет. А Мехлис, растерянно оглянувшись на них, заговорил вновь:

— Особый отдел фронта и специально созданная группа политуправленцев принимают все меры, чтобы или выяснить истину, или, если Яков Иосифович не у немцев, разыскать его, живого или мертвого…

Сталин продолжал молчать, будто не в силах оторваться от зрелища разбушевавшейся грозы.

— Коба, ты что, не слышишь?! — возвысив голос, взволнованно спросил Молотов. — Немцы схватили Яшу!..

Сталин медленно, будто тело ему плохо подчинялось, отвернулся от окна и посмотрел на Молотова пасмурным и каким-то затравленным взглядом. Затем неторопливо направился к своему столу, сел в кресло и спокойно, со скрытой укоризной сказал:

— Сталин не глухой… Мне уже известно о пленении старшего лейтенанта Якова Джугашвили. Сейчас его допрашивают в ставке фельдмаршала Клюге.

У Мехлиса от этих слов перехватило дыхание и словно пол качнулся под ногами. Он хорошо знал, что слухи о пленении сына Сталина пока держались в строгом секрете. Кто же сообщил Сталину?

Сюжетная интрига этой сцены построена таким образом, что читателям романа уже известно об осведомленности Сталина относительно пленения сына. За несколько страниц — до описания доклада Мехлиса — приводится эпизод, объясняющий, откуда Сталин узнал о несчастье с Яковом. Это произошло на Ближней даче в июле сорок первого. Утром, проснувшись, Сталин включил «телефункен» — мощный многоламповый радиоприемник немецкого производства. Берлинский диктор, прорываясь сквозь треск, передавал обзор событий на Восточном фронте. Передача шла на русском языке. Закончив излагать обстановку в группе армий «Север», вдруг, возвысив голос, сообщил:

— Из штаба фельдмаршала Клюге поступило донесение, что шестнадцатого июля под Лиозно, юго-восточнее Витебска, немецкими солдатами моторизованного корпуса генерала Шмидта захвачен в плен сын кремлевского диктатора Сталина — старший лейтенант Яков Джугашвили, командир артиллерийской батареи из седьмого стрелкового корпуса генерала Виноградова. Будучи опознанным, Яков Джугашвили вечером восемнадцатого июля доставлен самолетом в штаб фельдмаршала Клюге. Сейчас ведется допрос военного пленника…

По другой версии, тоже романной, Сталин узнал о пленении сына не из передачи берлинского радио, вещавшего на оккупированные советские территории, и не из доклада начальника ГлавПУРа Мехлиса. Владимир Успенский, автор нашумевшего в свое время романа-исповеди «Тайный советник вождя», излагает дело так, что печальную весть Сталину первым доложил Жданов. И случилось это девятого августа 1941 года. Именно в этот день в Москву прибыл из Ленинграда специальный самолет, на котором был доставлен особо секретный пакет от члена Политбюро Жданова, являвшегося членом Военного Совета Северо-Западного направления. В сопроводительной записке было очень коротко сказано: вот немецкая листовка, распространяемая вражескими пропагандистами.

На листовке — четкая фотография. Лужайка. По ней разгуливают трое. Немецкий офицер с засунутыми руками в карманы распахнутой шинели. Второй немец — в кителе и галифе, без фуражки, со светлым лицом и совершенно белыми или седыми волосами. Плечо в плечо с ним черноволосый, темнолицый, в широкой гимнастерке без ремня и тоже без головного убора Яков Джугашвили. Жестикулирует, что-то объясняет немцу. Выражение лиц у всех деловое, спокойное: приятели на прогулке, да и только!

Главный наш сталиновед Волкогонов в двухтомной политической биографии вождя, изданной в 1989 году, тоже говорит о письме от Жданова, присланном в середине августа в специальном, опечатанном сургучом конверте. Там была листовка, на которой запечатлен Яков, беседующий с двумя немецкими офицерами. Эту листовку Волкогонов обнаружил в Центральном архиве Министерства обороны СССР. В ней был следующий текст: «Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов. По приказу Сталина учат вас Тимошенко и ваши политкомы, что большевики в плен не сдаются. Однако красноармейцы все время переходят к немцам. Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо обращаются с пленными. Собственный сын Сталина своим примером доказал, что это ложь. Он сдался в плен, потому что всякое сопротивление германской армии отныне бесполезно»…

В августе же состоялся телефонный разговор Светланы, дочери Сталина, находившейся в Сочи с родными, с отцом. «В конце августа я говорила из Сочи с отцом по телефону, — вспоминает она в своей книге «Двадцать писем к другу», написанной в 1963 году, но изданной на русском языке лишь при Горбачеве. — Юля (жена Якова. — Н. З.) стояла рядом, не сводя глаз с моего лица. Я спросила его, почему нет известий от Яши, и он медленно и ясно произнес: «Яша попал в плен». И, прежде чем я успела открыть рот, добавил: «Не говори ничего его жене пока что…». Юля поняла по моему лицу, что что-то стряслось, и бросилась ко мне с вопросами, как только я положила трубку, но я лишь твердила: «Он ничего сам не знает»…

И только в постсоветское время в архиве Сталина было обнаружено письмо Якова, датированное 19 июля 1941 года. Оно было адресовано отцу и доставлено ему дипломатическим путем. Никто — ни Стаднюк, ни Успенский, ни Волкогонов во время работы над своими произведениями не были допущены к личным бумагам Сталина и не могли знать о существовании этого документа. «Дорогой отец! — говорится в нем. — Я в плену, здоров, скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей в Германию. Обращение хорошее. Желаю здоровья. Привет всем. Яша».

Сдался или сдали?

Несмотря на расхождения в описании того, когда и от кого Сталину стало известно о постигшем его личном горе, все версии, скорее всего, имеют под собой почву. Дело в том, что листовки, подобные той, которую переслал Жданов, были напечатаны в огромных количествах и, как рассказывали участники начального периода войны, распространялись на разных фронтах.

Оказывали ли они какое-либо воздействие на красноармейцев? По свидетельствам многих, оказывали. Особенно на бойцов, попавших в окружение. Если уж сын самого Сталина сдался и ему ничего плохого не сделали, то разве будут победители сводить счеты с каким-то там рядовым пехотинцем?

«Неужели сдался?» — не хотел верить в случившееся Сталин. По свидетельству его дочери Светланы, у него зародилась мысль, что этот плен неспроста, что Яшу умышленно кто-то выдал, подвел. Он допускал даже, что к сдаче причастна его жена Юлия. Когда к сентябрю Светлана с родными вернулась из Сочи в Москву, Сталин сказал дочери: «Яшина дочка пусть останется пока у тебя… А жена его, по-видимому, нечестный человек, надо будет в этом разобраться»…

Увы, в переданном Мехлисом политдонесении начальника политуправления Западного фронта подробностей было мало. В романной версии Стаднюка начальник ГлавПУРа смог лишь доложить Сталину, что его сыну, когда он прибыл на фронт, настоятельно предлагали служить в штабе артиллерийского полка, но он потребовал послать его командиром батареи. Батарея дралась хорошо.

— Молодец, что не остался в штабе, — будто бы для самого себя произнес Сталин.

Далее Мехлис берет на себя обязательство выяснить все до конца — при каких обстоятельствах Яков оказался в плену.

Владимир Успенский, описывая в «Тайном советнике вождя» сцену, когда Сталин узнает о пленении, вкладывает ему в уста следующую фразу по-грузински:

— Цис рисхва! Позор несмываемый!

— Может, он попал в плен раненый, без сознания? — предположил его собеседник, главный персонаж книги подполковник Лукашов, от имени которого ведется исповедь.

— Он не имел права попадать в плен ни при каких обстоятельствах. Он мог бы покончить с собой там, у немцев, а не разгуливать с германскими офицерами! Позор! Он всегда думал только о себе и никогда обо мне, о чести нашей семьи. Для меня он больше не существует, — отрезал Иосиф Виссарионович.

Успенский называет пленение Якова ударом для Сталина и с совершенно непредвиденной стороны, хотя Сталин, по мнению романиста, всегда ожидал какого-либо подвоха от старшего сына. «Это было наказание Господне, свыше ниспосланное Иосифу Виссарионовичу», — восклицает писатель. Много разных неприятностей доставил он отцу.

Яков имел характер совершенно не военного склада, мягкий и застенчивый. Об этом пишет в своих воспоминаниях его сестра Светлана Аллилуева: «Не было в нем и каких-либо блестящих способностей, он был скромен, прост, очень трудолюбив и трудоспособен, и очаровательно спокоен». Один из самых близких к Сталину людей, Молотов, в известных беседах с поэтом Феликсом Чуевым называл Якова «немножко обывательским», «каким-то беспартийным». Это обстоятельство, наверное, сильно огорчало отца, которому хотелось видеть сына наделенным яркими способностями. Увы, у великого родителя сын рос заурядным обывателем — явление, между прочим, весьма распространенное. Говорят, что природа, создав талант, долго потом отдыхает на его наследниках…

Трудно сказать, по какой причине, но Сталин относился к нему довольно холодно. На сей счет существуют три точки зрения. Первая: разочарование в сыне, который был чужд политики, имел ограниченный кругозор, не любил умственных занятий и всякого чтения, не понимал отца, всегда разговаривавшего, по словам Якова, «тезисами». Вторая точка зрения: Сталин не любил сына, потому что вообще никого не любил, включая и собственных детей. Третья: Яков, будучи ненамного моложе второй жены Сталина, Надежды, якобы испытывал к ней совсем не платонические чувства, и мачеха, обделенная вниманием занятого государственными делами мужа, коротала время с молодым красивым пасынком. Однако их амуры не укрылись от Сталина, и вспыхнул грандиозный семейный скандал. Яков пытался покончить самоубийством, выстрелив в себя на кухне кремлевской квартиры. «Он, к счастью, только ранил себя, — пуля прошла навылет, — вспоминала его сестра Светлана. — Но отец нашел в этом повод для насмешек: «Ха, не попал!» — любил он поиздеваться. Мама была потрясена. И этот выстрел, должно быть, запал ей в сердце надолго и отозвался в нем…». Светлана свидетельствует: после выстрела отец стал относиться к Якову еще хуже.

Она, правда, объясняет ночную попытку самоубийства сводного брата тем, что он был доведен до отчаяния отношением отца. Но подоплека такого отношения в ее книгах не называется, что и дает повод хождению невероятной версии о любовной связи с мачехой, после чего пребывание в одной квартире стало невозможным, и Яков переехал в Ленинград, где поселился в квартире деда — Сергея Яковлевича Аллилуева. Самое любопытное, что биографы действительно зафиксировали факт переезда Якова в северную столицу, но связывают перемену места жительства с женитьбой вопреки воле отца.

История первого брака Якова темна. Он был очень поспешным и, по словам Светланы, принес ему трагедию. Брат женился еще будучи студентом. Он учился в Москве, в институте инженеров транспорта. Один из потомков Сталина, Владимир Аллилуев, издавший в 1995 году интереснейшую книжку «Хроника одной семьи. Аллилуевы, Сталин», утверждает, что решение столь рано обзавестись семьей не одобрял и дядя Александр Семенович Сванидзе, известный по большевистскому подполью как «Алеша», который в свое время настоял на том, чтобы племянник переехал из Тифлиса в Москву. Как известно, мать Якова, Екатерина Семеновна Сванидзе, первая жена Сталина, умерла от тифа, когда их сыну было всего несколько месяцев. Мальчика взяла на воспитание его тетка Александра Семеновна. Яша приехал в Москву к отцу после окончания школы в Тифлисе, плохо знал русский язык, трудно привыкал к новой, кремлевской обстановке.

Так вот, «Алеша» — Александр Семенович Сванидзе — писал Якову, что строить свою семью можно лишь тогда, когда становишься самостоятельным человеком и можешь обеспечить свою семью, а жениться в расчете на родителей, хотя и занимающих высокое положение, он не имеет никакого морального права. Однако Яков не послушался умных советов ни дяди, ни отца. Он бросает, не окончив, институт, оставляет отцовскую квартиру в Кремле и вместе с молодой женой уезжает в Ленинград. Сын диктатора устраивается на скромную и малозаметную должность электрика ГЭС. Он вполне доволен своей жизнью, большего ему не надо — ни карьеры, ни громкой славы. Днем работа, вечер с женой — кино, кружка пива у ларька.

Но вскоре умирает недавно родившаяся дочь. Семейные нелады приводят к расторжению брака. О причинах распада семьи ничего не известно, как и о первой жене Якова. Кто она, чем занимались ее родители, как сложилась дальнейшая судьба — все это тайна за семью печатями. В генеалогическом древе Аллилуевых—Сталина, помещенном в вышеупомянутой книге Владимира Аллилуева, в клеточке, отведенной первой жене Якова, указано только ее имя — Зоя. Ни фамилии, ни отчества, ни даты рождения или смерти — ничего.

После семейной драмы, постигшей его в Ленинграде, Яков возвратился в Москву. Восстановился в брошенном несколько лет назад институте. Сошелся с красивой молодой женщиной — Ольгой Голышевой. В тридцать шестом она родила сына Женю. А в декабре 1935 года женился совсем на другой женщине, и снова вопреки воле отца, не одобрившего выбор сына. По описанию Светланы Аллилуевой, новая жена ее брата была очень хорошенькой женщиной, оставленной мужем. Она была еврейкой, и это опять вызвало недовольство отца. «Правда, в те годы он еще не высказывал свою ненависть к евреям так явно, — пишет Светлана, — это началось у него позже, после войны, но в душе он никогда не питал к ним симпатии».

О второй жене Якова ходило много слухов. Западная пресса смаковала пикантные детали из жизни Юлии Исааковны Мельцер — так звали его новую избранницу, и Сталину докладывали все, что писали по этому поводу западные газеты. А писали они разное: и что она была четырежды замужем, в том числе за заместителем наркома внутренних дел Украины Бессарабом, и что одно время пребывала в любовницах начальника личной охраны Сталина генерал-лейтенанта Власика. Каково было читать подобное о жене своего сына? Разве не мог он найти скромную, милую девушку из революционной семьи, за которой не тянулся бы шлейф сплетен и пересудов? К тому же она старше Якова, кокетлива, жеманна, говорит глупости с апломбом, малокультурна и неумна. «Без накрашенных губ я чувствую себя хуже, чем если бы пришла в общество голой…». Тьфу! И это его сноха?

По словам Светланы, Яков знал все слабости Юлии, но относился к ней как истинный рыцарь, когда ее критиковали другие. Он любил ее, а любовь, как известно, слепа. Заурядность сына, не способного подняться до понимания своего положения, не заботившегося о престиже отца, раздражала Сталина. Он настоял на том, чтобы Яков поступил в артиллерийскую академию — пусть хоть будет военным, авось дослужится до генерала. Сын подчинился воле отца, но особыми успехами в учебе не блистал. Избегал и общественной работы, на которой тогда многие делали карьеру. Более того, не помышлял о вступлении в партию. Это он-то, сын генерального секретаря!

В сороковом году, когда до окончания академии оставалось всего ничего, у них с отцом состоялся трудный разговор.

— Ты не можешь быть единственным из выпускников академии, оказавшимся вне партии, — сердито сказал Якову отец.

Действительно, на старших курсах все уже вступили в партию. Исключение составлял лишь один он — сын генсека. Это был нонсенс. Понадобилось несколько таких разговоров, прежде чем Яков уступил уговорам отца и подал заявление о приеме в ВКП(б).

По-разному толкуют мотивы политической индифферентности Якова Джугашвили. Сын Лаврентия Берии, Серго, например, склонен полагать, что Яков не вступал в партию потому, что она проводила политику массовых репрессий. Яков, мол, никогда не скрывал своей принципиальной позиции, о которой хорошо знали и сам Сталин, и его окружение.

Молотов, относившийся к этому самому окружению, признавал, что Сталин вел себя по отношению к старшему сыну суховато, без особой теплоты, но о каких-то особых убеждениях Якова, противоречивших идеям отца, речи не могло быть. По мнению Молотова, Яков был обыкновенным обывателем, далеким от какой бы то ни было политики. Он жил, как живут миллионы людей, чьи интересы не простираются дальше их дома, семьи и повседневных насущных забот, связанных с работой, отдыхом, хождением в гости, выездами на природу.

Академию Яков закончил перед самой войной — летом сорок первого года. Судя по оценкам, особого старания к занятиям не проявлял. В ту пору слушателям академий сразу же при выпуске присваивались воинские звания, соответствующие тем штатным должностям, на которые их направляли. К моменту выпуска Яков имел звание старшего лейтенанта. Распределили его на капитанскую должность командира артиллерийской батареи. В соответствии с правилами, командир учебного отделения полковник Сапегин представил старшего лейтенанта Якова Джугашвили к присвоению капитанского звания. «С аттестацией согласен, — начертал резолюцию другой начальник, генерал-майор артиллерии Шереметов, — но считаю, что присвоение звания капитана возможно лишь после годичного командования батареей».

Что это: объективная оценка выпускника, прежде в войсках не служившего, или стремление угодить вождю, поскольку в академии многие знали о прохладном отношении Сталина к сыну? Поди угадай, что стоит за этим документом эпохи культа личности.

В последний раз отец и сын виделись 22 июня 1941 года. Хотя существует и иная версия: встречи не было, был телефонный разговор. Но фраза, произнесенная Сталиным сыну, не вызывает разночтений. Во всех романных и документальных вариантах она звучит одинаково:

— Иди и сражайся!

И снова ее интерпретируют, кто во что горазд. Одни восхищаются: вот это да, никаких поблажек родному сыну, будь как все. Другие негодуют: ну уж сыну-то мог сказать что-нибудь потеплее, посердечнее. Третьи объясняют грубую категоричность сталинских слов робкой попыткой Якова намекнуть отцу, что от него зависит, ехать ему на фронт или не ехать. Автор «Тайного советника вождя» Владимир Успенский пишет об этом подспудно тлеющем желании Якова в последнем разговоре с отцом. Но Сталин, по мнению романиста, был прежде всего государственным деятелем, а затем уже просто человеком, безусловно подчиняя первому последнее, как это было у Ивана Грозного, Петра Великого и у многих других людей столь же высокого полета.

Смерть сына на поле боя была бы для вождя огорчительным, но не самым худшим вариантом. В нравственном отношении она давала ему многое. Недавно один мой знакомый, занимающий в государственном управлении России куда менее заметную роль, в отчаянии воскликнул: «Лучше бы мой Сергей погиб под колесами автомобиля!». В детстве его сына сбила машина, но мальчика удалось спасти. Сейчас он законченный наркоман, полностью деградировал. Это тяжкий крест, который отец несет последние пять лет, крест, который мешает честолюбивым устремлениям моего приятеля.

Каково же было узнать о неприятностях с сыном куда более высокопоставленному отцу! Особенно доконали сбрасываемые с самолетов листовки с фотографией Якова в окружении германских офицеров. Он не имел права сдаваться в плен! Невыносимые мысли о том, что этот плен неспроста, что его кто-то надоумил отомстить таким иезуитским способом отцу за собственные жизненные неудачи, безжалостно сверлили мозг Сталина. Сдался сам или сдали преднамеренно, с дьявольским умыслом?

«Я пришел, сказал: «сдаюсь…»

У Ивана Стаднюка эта сцена выглядит так.

Пленных красноармейцев построили на скотном дворе в четыре шеренги, командиров поставили отдельно, на правом фланге. Откуда-то вытолкнули к офицерам щупленького красноармейца с перебинтованной правой рукой. Его маленькое птичье лицо было худое и бледное, глаза — испуганные, затравленные. Прихрамывая, он шел впереди офицеров, всматриваясь в лица пленных.

Остановившись напротив старшего лейтенанта-грузина, красноармеец указал на него:

— Вот этот… Он самый…

Узколицый мужчина без знаков различия, сопровождавший немецких офицеров, сделал шаг к старшему лейтенанту и с недоверием, даже с оторопью, спросил:

— Вы Сталин?

— Нет… Я Джугашвили.

— Вы сын Сталина?

— Да, я сын Сталина… Старший лейтенант Джугашвили.

По-иному описывает опознание сына Сталина Серго Берия — почти через 15 лет после Стаднюка. «О том, что Яков — сын Сталина, немцы узнали совершенно случайно, — утверждает Серго Берия в вышедшей в 1994 году книге «Мой отец — Лаврентий Берия». — Попал он в плен раненым, и его узнал такой же раненый однополчанин. Бросился к нему. Рядом оказался немецкий осведомитель, он-то и сообщил, кто такой старший лейтенант Джугашвили».

Яков попал в плен 16 июля 1941 года. Как это происходило в действительности, видно из текста его первого допроса, произведенного через два дня, 18 июля. Подлинник протокола этого допроса на немецком языке был обнаружен советскими спецслужбами в архиве германского министерства авиации, переведен на русский язык и передан Меркуловым 31 января 1946 года Сталину. Полвека эти документы хранились в личном архиве Сталина, а затем Политбюро, будучи абсолютно недоступными. Рассекречены они относительно недавно, при передаче в архив президента РФ.

Можно представить, какие чувства испытал Сталин, увидев заверенную печатью копию перевода первого допроса своего сына. Несмотря на то, что тогда, в начале 1946 года, он уже знал о гибели Яши в немецком концлагере, обстоятельства пленения для него были неизвестны.

Допрашивали военнопленного старшего лейтенанта Джугашвили у командующего авиацией 4-й армии — вот почему текст оказался в архиве германского «люфтваффе». Допрос вели капитан Раушле и майор Гольтерс. Якову задавали множество вопросов на разные темы, ответы на них жгуче интересны, но мы ограничимся лишь теми, которые имеют отношение к мучившим Сталина терзаниям: сдался сам или сдали с умыслом?

После выяснения анкетных данных у Якова спросили: он добровольно пришел к немцам или был захвачен в бою?

— Не добровольно, я был вынужден.

Наверное, ответ показался не совсем ясным. Получалось, что пленный был захвачен не в бою, что он вынужден был прийти к немцам.

— Вы были взяты в плен один или же с товарищами и сколько их было? — прозвучал уточняющий вопрос.

— К сожалению, совершенное вами окружение вызвало такую панику, что все разбежались в разные стороны. Видите ли, нас окружили, все разбежались, я находился в это время у командира дивизии.

— Вы были командиром дивизии? — не понял допрашивавший.

— Нет, я командир батареи, но в тот момент, когда нам стало ясно, что мы окружены — в это время я находился у командира дивизии, в штабе. Я побежал к своим, но в этот момент меня подозвала группа красноармейцев, которая хотела пробиться. Они попросили меня принять командование и атаковать ваши части. Я это сделал, но красноармейцы, должно быть, испугались, я остался один, я не знал, где находятся мои артиллеристы, ни одного из них я не встретил. Если вас это интересует, я могу рассказать более подробно. Какое сегодня число? Значит, сегодня 18-е. Значит, позавчера ночью под Лясново, в полутора километрах от Лясново, в этот день утром мы были окружены, мы вели бой с вами.

Далее у пленного спросили: зачем он надел гражданскую одежду? Или в Красной Армии есть приказ о том, что если солдату грозит опасность быть взятым в плен, он должен обеспечить себя гражданской одеждой? Но ведь, согласно международному праву, с пленным солдатом в гражданской одежде предусматривается совершенно иное обращение, чем с солдатом в военной форме. Солдат, переодевшийся в гражданскую одежду, рассматривается как шпион, диверсант.

На что пленный ответил: в гражданскую одежду он переоделся потому, что хотел бежать к своим. Все начали переодеваться, и он тоже дал себя уговорить это сделать.

— На нем ведь сравнительно неплохая одежда, — следует очередной вопрос. — Возил он гражданскую одежду с собой или получил ее где-нибудь? Ведь пиджак, который сейчас на нем, сравнительно хороший по качеству.

— Этот? Нет, это не мой, это ваш. Я уже вам сказал, когда мы были разбиты, это было шестнадцатого, шестнадцатого мы все разбрелись, я говорил вам даже, что красноармейцы покинули меня. Не знаю, может вам это и не интересно, я расскажу вам об этом более подробно!

Кому-кому, а Сталину это место было, наверное, самым интересным. Сколько раз он его перечитывал, только ему одному известно.

Яков рассказал, что 16-го приблизительно часов в 12 ночи немецкие войска окружили деревушку Лясново. Началась паника. Пока снаряды были, артиллеристы отстреливались. А потом пушкари исчезли неизвестно куда.

— Я ушел от них, — продолжал Яков. — Я находился в машине командира дивизии, я ждал его. Его не было. В это время ваши войска стали обстреливать остатки нашей 14-й танковой дивизии. Я решил поспешить к командиру дивизии, чтобы принять участие в обороне. У моей машины собрались красноармейцы, обозники, народ из обозных войск. Они стали просить меня: «Товарищ командир, командуй нами, веди нас в бой!» Я повел их в наступление. Но они испугались, и когда я обернулся, со мной уже никого не было. Вернуться к своим уже не мог, так как ваши минометы открыли сильный огонь. Я стал ждать. Подождал немного и остался совсем один, так как те силы, которые должны были идти со мной в наступление, чтобы подавить несколько ваших пулеметных гнезд из 4-х—5-ти имевшихся у вас, что было необходимо для того, чтобы прорваться, этих сил со мной не оказалось.

Наверное, это было сильное потрясение для молодого командира, когда он увидел, что бойцы разбежались, оставив его одного.

— Один в поле не воин, — заметил он, как бы вновь переживая те страшные минуты. — Начало светать, я стал ждать своих артиллеристов, но это было бесцельно, и я пошел дальше. По дороге мне стали встречаться мелкие группы, из мотодивизии, из обоза, всякий сброд. Но мне ничего не оставалось, как идти с ними вместе. Я пошел. Все начали переодеваться, я решил этого не делать. Я шел в военной форме. И вот они попросили меня отойти в сторону, так как меня будут обстреливать с самолета, а следовательно, и их будут обстреливать. Я ушел от них. Около железной дороги была деревня, там тоже переодевались. Я решил присоединиться к одной из групп. По просьбе этих людей я обменял у одного крестьянина брюки и рубашку и решил идти вечером к своим. Да, все это немецкие вещи, их дали мне ваши. Сапоги, брюки. Я все отдал, чтобы выменять. Я был в крестьянской одежде, я хотел бежать к своим. Каким образом? Я отдал военную одежду и получил крестьянскую. Ах нет, Боже мой! Я решил пробиваться вместе с другими. Тогда я увидел, что окружен, идти никуда нельзя. Я пришел, сказал: «Сдаюсь». Все!

Яков сказал: он не хочет, чтобы его жену известили о его пленении. Ему стыдно перед отцом, что он попал в плен.

— Почему? — удивились допрашивавшие. — Потому что его отец занимает самый высокий пост в правительстве или же он думает, что отец заклеймит его позором?

— Я не хочу скрывать, что это позор, — ответил он, — я не хотел идти, но в этом были виноваты мои друзья, виноваты были крестьяне, которые хотели меня выдать. Они не знали точно, кто я. Я им этого не сказал. Они думали, что из-за меня их будут обстреливать.

— Его товарищи помешали ему что-либо подобное сделать или и они причастны к тому, что он живым попал в плен? — последовал уточняющий вопрос.

— Они виноваты в этом, они поддерживали крестьян. Крестьяне говорили: «Уходите». Я просто зашел в избу. Они говорили: «Уходи сейчас же, а то мы донесем на тебя!». Они уже начали угрожать мне. Они были в панике. Я им сказал, что и они должны уходить, но было поздно, меня все равно поймали бы. Выхода не было. Итак, человек должен бороться до тех пор, пока имеется хотя бы малейшая возможность, а когда нет такой возможности, то… Крестьянка прямо плакала, она говорила, что убьют ее детей, сожгут ее дом.

Десятки тысяч белорусских крестьян укрывали, выхаживали раненых и попавших в окружение красноармейцев. Сыну коммуниста номер один не повезло — он нарвался на нетипичную крестьянку. И она указала ему на дверь. Потрясенный неадекватностью сталинской пропаганды реальной жизни, он пошел к немцам — сдаваться.

Несмотря на шоковое состояние, Яков держался на допросе молодцом. Он заявил, что не верит в возможность захвата Москвы немцами. Отрицательно высказался относительно изменения своей точки зрения на то, что происходит в Советском Союзе. Твердо стоял на том, что новое устройство в стране, которое несут с собой немцы, в России не приживется. На предложение сочинить агитлистовку от его имени с воззванием к советским солдатам сдаваться в плен рассмеялся: «Никто этому не поверит!».

Пытаясь разобраться с Яковом, принять какое-то решение по этому неприятному для него делу, Сталин не знал ни об обстоятельствах пленения сына, ни о том, как он вел себя на допросах.

И сегодня нельзя со всей определенностью сказать, читал ли Сталин совершенно секретное донесение, направленное 26 июля 1941 года в Главное политическое управление Красной Армии политуправлением Западного фронта.

Вот оно. Удивительная откровенность! Мехлису честно докладывают, что, хотя старший лейтенант Яков Джугашвили и был назначен командиром батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й танковой дивизии, к своему месту службы ему пришлось буквально пробиваться: командир полка решил придержать сына вождя при штабе.

Когда под ударами противника начался отход дивизии, ее командир отдал приказ об отводе батареи Джугашвили первой. В течение всего марша по приказу командира соединения сына Сталина опекали высокие должностные лица. Как только началась бомбежка, место в своей машине ему предложил начальник особого отдела дивизии. Однако старший лейтенант отказался. Тогда комдив полковник Васильев приказал начальнику артиллерии, невзирая ни на какие возражения молодого офицера, вывезти его в район сосредоточения дивизии — на станцию Лиозно. «Приказ был выполнен», — читаем в донесении политуправления.

Тринадцатого июля батарея Якова Джугашвили в составе полка наступала на Витебск. Однако на другой день немцы нанесли сильный встречный удар и обошли полк. Более-менее организованный выход из окружения был проведен в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля. Сына Сталина с вышедшими не было.

В суете и неразберихе Якова хватились лишь через несколько дней. Двадцать первого июля на его поиски направили группу мотоциклистов во главе со старшим политруком Гороховым. В районе озера Каспля поисковики наткнулись на красноармейца по фамилии Лопуридзе. На вопрос, не встречал ли он случайно старшего лейтенанта Джугашвили, красноармеец сказал: да, встречал. Более того, выяснилось, что они вместе выходили из окружения.

По рассказу Лопуридзе, они с Джугашвили переоделись в гражданскую одежду, а документы закопали.

— Где же Джугашвили? — вскричал старший политрук Горохов.

— Мы дошли вместе до озера. Немцев поблизости не было, и старший лейтенант решил немного передохнуть. А я двинулся дальше, пока не встретил вас…

Почесав за ухом, Горохов подумал, что Джугашвили за это время наверняка вышел к своим. Не приступая к дальнейшим поискам, политрук вернулся в дивизию. Однако Якова там не было.

Только на следующий день, 22 июля, отважились доложить в политотдел и штаб армии об исчезновении сына Сталина. Должностное положение и воинские звания лиц, занятых поисками старшего лейтенанта, начали повышаться. 23 июля в операцию включились командиры штаба армии, 24 июля на поиски выехала группа работников особого отдела штаба фронта. Безрезультатно. Время было потеряно.

«Принимаются все меры к быстрейшему розыску тов. Джугашвили», — заверял в донесении на имя армейского комиссара I-го ранга Мехлиса начальник политуправления Западного фронта бригадный комиссар Румянцев. Увы, в это время пленника уже допрашивали в штаб-квартире командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Клюге.

Предложение графа Бернадота

Произносил ли Сталин свою знаменитую фразу о нежелании менять солдата, хотя бы и сына, на маршала?

Скажу сразу: эти слова в официальных документах не зафиксированы. Вариации на данную тему разноречивы, а при сличении представляют довольно забавную мозаику.

Начнем с романных версий. В «Войне» Ивана Стаднюка начальник ГлавПУРа Мехлис в кремлевском кабинете Сталина, где находятся Молотов с Калининым, предлагает «поторговаться» с Гитлером. Напомню: действие происходит в июле, после того как Мехлис передал Сталину политдонесение с Западного фронта о пленении сына.

— Поторговаться с Гитлером? — изменившимся голосом спросил Сталин и так посмотрел на Мехлиса, что тот смешался.

— Я имею в виду обмен, — сбивчиво начал объяснять Мехлис. — У нас есть несколько пленных генералов… Можно их отдать Гитлеру взамен Якова.

— Так-так… Начальник Главного политуправления армейский комиссар первого ранга предлагает генсеку торговую сделку с Гитлером! — Сталин, выйдя из-за стола, начал прохаживаться по кабинету, то и дело с легкой иронией поглядывая на Мехлиса. — Армия воюет, люди умирают, Мехлис торгуется…

Мехлиса поддерживает Молотов:

— Коба, ты, по-моему, перегибаешь палку, — говорит он. — Ведь действительно существует международная практика обмена пленными между воюющими сторонами.

— Совершенно верно, — сказал свое слово и Калинин. — И ничего предосудительного тут нет.

Сталин после этого произносит длинную речь о том, что плен — это не только проявление малодушия, но и предательство. Вторая половина сталинского монолога обращена к Мехлису и Молотову:

— А ваша мысль, товарищ Мехлис, насчет обмена немецких генералов заслуживает внимания, — неожиданно сказал вождь. — Не торговля, а именно обмен…

Затем повернулся к Молотову, взмахнул рукой в его сторону и уточнил:

— Это по твоей части, товарищ нарком иностранных дел… Только, видимо, надо несколько повременить с этим, пока к нам не попадет в плен побольше чинов… Я полагаю, что можно будет через Женеву, через Красный Крест обратиться к этому людоеду Гитлеру с предложением: пусть возьмет у нас своих генералов, кто ему нужен. Даже всех, сколько будет! Не жалко. А взамен пусть отдаст нам пока только одного человека…

Безусловно, все подумали, что речь идет о Якове. Но Сталин назвал совсем другое имя:

— Пусть за всех своих генералов Гитлер отдаст нам одного человека — Эрнста Тельмана!

У Дмитрия Волкогонова эта сцена происходит тоже в кремлевском кабинете Сталина. «Вчера Молотов, когда они остались вдвоем, сообщил, что председатель Красного Креста Швеции граф Бернадот, — читаем в «Триумфе и трагедии», — через шведское посольство устно запросил: уполномачивает ли его Сталин или какое другое лицо для действий по вызволению из плена его сына?».

Исследование Волкогонова — научно-документальное, построенное на архивных источниках, лишенное каких-либо художественных приемов, а потому наиболее достоверное. По Волкогонову, Сталин минуту-две размышлял, потом посмотрел на Молотова и заговорил совсем о другом деле, давая понять, что ответа не будет. Молотов что-то пометил в своем блокноте и к вопросу о Якове Джугашвили больше не возвращался.

Судя по контексту, действие происходило в начале войны. Паулюс не был тогда фельдмаршалом и не находился в советском плену. Это произошло во время Сталинградской битвы — спустя полтора года.

И тем не менее многие авторы пишут о предложении графа Бернадота и ответе Сталина как об известном факте. Серго Берия: «То, что Сталин отверг предложение об обмене фельдмаршала Паулюса на сына, правда. При этом разговоре присутствовало довольно много людей». Владимир Аллилуев: «Как известно, Сталин отверг предложение нацистов обменять сына на Паулюса. Председателю шведского Красного Креста графу Бернадоту он ответил лаконично: «Я солдат на фельдмаршала не меняю». Думаю, эта фраза стоила ему глубокой зарубки на сердце. Такие раны не заживают».

А может, беллетристы сместили это событие с 1943 года, когда был пленен Паулюс, на 1941 год ввиду отсутствия доступа к архивам? Тем более что Светлана Аллилуева пишет: «Зимою 1943–1944 года, уже после Сталинграда, отец вдруг сказал ей в одну из редких тогда их встреч: Немцы предлагали обменять Яшу на кого-нибудь из своих. Стану я с ними торговаться! Нет, на войне — как на войне. Он волновался, — это было видно по его раздраженному тону, — и больше не стал говорить об этом ни слова…».

Следовательно, фамилию Паулюса не называл. Не упомянул имени фельдмаршала и Молотов — единственный, кто был посвящен в эту историю, будь она в начальный период войны или после Сталинграда. В своих знаменитых беседах с Феликсом Чуевым Молотов отозвался об этом весьма лаконично: «Сталин не стал его выручать, сказал: Там все мои сыны».

Впрочем, не исключено, что предложения об обмене могли поступать несколько раз: как в начале, так и в течение войны.

Найти и нейтрализовать?

До сих пор спорной остается версия о том, предпринимал ли Сталин попытки освобождения Якова из немецкого плена с помощью специальных операций.

В романе «Война» Мехлис выдвигает такой план, обещая с помощью разведки устроить побег Якова. В другом романе — «Тайный советник вождя» — Сталин прямо спрашивает у Берии, можно ли установить, где находится Яков, и выкрасть его? Берия без обычной его самоуверенности начал пространно рассуждать о том, что немцы, конечно, будут охранять Якова особенно тщательно, переводя его с одного места на другое. Но мы, дескать, попытаемся выявить, где он… Маршал Шапошников мягко, но веско изложил свое мнение: не надо затевать никаких акций, не надо проявлять интереса к пленному. Это только возвысит его авторитет в глазах неприятеля.

— Но мы должны что-то ответить немецкой пропаганде, мы должны что-то противопоставить врагу! — произнес Сталин.

— Никакой реакции — вот самый лучший ответ, пошумят и перестанут. Никаких официальных подтверждений или опровержений. Кто-то у нас поверит немцам, кто-то посчитает листовки очередной гитлеровской фальшивкой.

— Пусть будет так, — согласился Сталин.

И, действительно, советская сторона никак не отреагировала ни на сыпавшийся с немецких самолетов дождь листовок с портретом старшего сына Сталина, мирно беседовавшего с немецкими офицерами, ни на сообщения германского радио, ни на скандальные публикации в мировой прессе о проживании сына советского диктатора в фешенебельном берлинском отеле «Адлон». Впервые в советской прессе молчание об именитом пленнике было нарушено только в 1978 году, когда журнал «Литературная Грузия» опубликовал материалы немецких архивов о смерти Якова Джугашвили в концлагере Заксенхаузен.

Нет единой точки зрения на спорный вопрос в мемуарной и прочей документальной литературе. «Никаких указаний о посылке спецгрупп в Германию — это я знаю точно — Сталин не давал», — утверждает Серго Берия. А вот Дмитрий Волкогонов считает, что есть основание полагать — одна-две попытки организовать побег все же были предприняты. Об этом якобы рассказывала Долорес Ибаррури.

По мнению Волкогонова, Сталин руководствовался при этом не естественным и вполне объяснимым отцовским чувством. Он хотел не столько спасти сына, сколько обезопасить себя. Сталин боялся, что фашисты могут «сломать» Якова и использовать его против отца. Потому и предпринимал с Берией любые меры, направленные на то, чтобы не столько вызволить сына, сколько не дать ему «заговорить».

Основания для опасений, что Яков может «сломаться», у Сталина, наверное, имелись. Сын был такой слабохарактерный, подверженный чужому влиянию… Сегодня мы знаем, что немцы готовили Якову место, впоследствии занятое генералом Власовым. С сыном Сталина работал матерый разведчик капитан В. Штрик-Штрикфельд, который в конце концов сломал-таки Власова. А вот с Яковом Джугашвили вышла осечка. Помещенный в роскошный берлинский отель «Адлон», именитый пленник не поддался на щедрые посулы. Скончавшийся в 1977 году в ФРГ разведчик Штрик-Штрикфельд, небезуспешно специализировавшийся в годы войны на вербовке попавших в плен советских генералов, что видно на примере Власова и его окружения, обжегся на старшем лейтенанте, чей стаж воинской службы не превышал и месяца. Из вышедших при жизни этого вербовщика мемуаров видно, что Яков Джугашвили не пошел на сотрудничество с врагом, не изменил Родине.

Об этом Сталин узнал не раньше весны 1945 года. Во всяком случае, именно мартом сорок пятого датируется первое официальное сообщение Берии председателю ГКО об обнаруженном следе его сына. Вот оно: «В конце января с. г. Первым Белорусским фронтом была освобождена из немецкого лагеря группа югославских офицеров. Среди освобожденных — генерал югославской жандармерии Стефанович, который рассказал следующее. В лагере «Х-с» г. Любек содержался ст. л-т Джугашвили Яков, а также сын бывшего премьер-министра Франции Леона Блюма — капитан Роберт Блюм и другие. Джугашвили и Блюм содержались в одной камере. Стефанович раз 15 заходил к Джугашвили, предлагал материальную помощь, но тот отказывался, вел себя независимо и гордо. Не вставал перед немецкими офицерами, подвергаясь за это карцеру. Газетные сплетни обо мне — ложь, — говорил Джугашвили. Был уверен в победе СССР. Написал мне свой адрес в Москве: ул. Грановского, д. 3, кв. 84. Берия».

В сорок первом, когда немецкая пропаганда вовсю эксплуатировала пленение сына Сталина, тревога и досада вождя по этому поводу были чрезвычайно велики. А что если сын Верховного Главнокомандующего и в самом деле проявит малодушие и станет послушным орудием в руках врага? По некоторым свидетельствам, у Сталина обсуждался также вариант, когда немцы вынуждены будут ликвидировать пленника при попытке вызволить его. Сталин якобы прямо и сурово сказал: тогда мы официально объявим, что старший лейтенант Джугашвили не покорился врагу и погиб от рук гитлеровских палачей. Молотов якобы поддержал Сталина: как ни прискорбно, а принять все меры, даже самые крайние, необходимо. Найти и нейтрализовать — вот задача, которую поставил вождь перед контрразведкой. Правда, некоторые историки разделяют эту версию с существенной оговоркой: на крайнюю меру решено было пойти в случае подтверждения распускаемых немцами слухов о переходе Якова на сторону врага.

Возможно, правы те, кто сомневается в отправке спецгрупп в Германию. Подготовка к спецоперации могла вестись, но по мере того, как немцы все реже начали упоминать о Якове Джугашвили, а потом и замолчали совсем, стало ясно: предложения немцев он не принял. Охладев к пленнику, они в апреле 1942 года перевели его в концлагерь. Затем в другой, в третий… Замысел был простой: дать почувствовать разницу между роскошным берлинским отелем и нарами в бараке. Но и 150 граммов отварного «хлеба» с брюквенным супом без всякой приправы, подаваемые один раз в сутки, не сломили духа гордого грузина.

Убедившись в стойкости сына (бериевская разведка, надо полагать, имела данные о поведении Якова в плену), Сталин распорядился выпустить из тюрьмы его жену Юлию Мельцер, помещенную в одиночную камеру осенью сорок первого года. Вокруг этой истории тоже немало инсинуаций.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.