Канун

Канун

Начиная с 25 октября подготовка вступает в решающую стадию. Жуков, Василевский и Воронов покинули войсковые порядки, их задачей отныне было следить за общей картиной, фиксировать стратегические изменения, осуществлять главную схему. Они уже знали состояние дел у Рокоссовского, Еременко и Толбухина и верили в русское счастье. В конце октября Ставка называет днем «Х» 9-е ноября. Танки и ударные части выдвигаются на ударные позиции. Но подвели редкие русские коммуникации, не все танки получили дизельное горючее, не все ударные группы — боекомплект.

Москва собирает силы страны в пружину. Частью этого процесса стало введение 9 октября единоначалия, ликвидация комиссарских должностей на всех уровнях — от взводов и рот вплоть до армий и фронтов. Теперь виза комиссаров на оперативных приказах отменялась. 122 тысячи политработников просто влились в армию. Офицерское положение было теперь укреплено, их инициатива теперь поощрялась. Общий дух армии и народа в целом был таков, что рассусоливание передовиц, оглядка командиров, невольный разброд среди подчиненных стали мешать святому делу. Новый замполит уже не претендовал на часть командирских функций. Офицеры надели новые мундиры — традиционные кители русских офицеров. А скоро золото погон напомнит старые добрые традиции. Не следует, разумеется, думать, что золотой погон немедленно раскрепостил командира, над которым долгие годы довлела лютая дисциплина, субординация до пределов атрофии воли. Но постепенно новые руководители войск мобилизовали лучшие качества просвещенного народа, их волю теперь скрепило самоуважение, вера в собственные силы. Стал рассеиваться туман ужаса перед врагом, часто бывшим гораздо быстрее, энергичнее, инициативнее. Гордое чувство самодостаточности, веры в свои силы сменило окрашенное фатализмом молчание.

Здесь, пожалуй, есть смысл сказать о наконец-то найденных самородках — начальнике Генерального штаба и начальнике оперативного отдела Генерального штаба. Впервые за многие годы характер стал критерием выхода в руководство. В июле 1942 года генерал Александр Василевский становится во главе главного планирующего органа армии. За его плечами опыт Первой мировой войны и сражений гражданской войны. Его быстрый ум позволял молниеносно оценивать обстановку, позволял подняться над второстепенными обстоятельствами и определить главное, определяющее. То был прирожденный стратег, его взгляд видел следующий шаг противника. В то же время колоссальная память фиксировала все необходимые детали, все обстоятельства будущего боя.

Семерых генералов — одного за другим сменил Сталин, прежде чем нашел нужного начальника оперативного отдела генерального штаба. 11 декабря 1941 года им стал сорокашестилетний Алексей Антонов. Калибр человека определился сразу — приехав в Москву, молодой генерал не бросился к вседержителю, а провел неделю в тщательном изучении карт и данных. Только во всеоружии знания он пришел к Верховному главнокомандующему, и трудный Сталин нашел с ним общий язык, не гнетущий раскрепощенное воображение и волю стратега новой армии. Спокойный и разумный главный штабист ценил спасительные и действенные идеи, его работоспособность и уравновешенность смягчали порывы Верховного. И заместитель Антонова генерал Штеменко был цельной и уравновешенной натурой. Руководство вооруженными силами обрело цельные личности, в которых здравый патриотизм при всех обстоятельствах свято стоял над жгучим авторитетом власти. И хотя новые руководители Генштаба были предельно требовательными людьми, им чужда была паранойя, суровая сдержанность их только мобилизовывала. Общий коллективный разум поглощал периодические вспышки Сталина, молчаливо (несвойственно для себя) уступившего важные командные высоты. Только эта трансформация военной власти смогла искоренить истерию и чувство ущербности у многострадального командного состава, прошедшего страшное горнило 30-х годов.

В этом порыве самосохранения Жуков, Василевский и Антонов стали олицетворять то лучшее, что породила оказавшаяся над бездной страна. Светлый ум, твердая воля, широта кругозора, смелость в принятии решений, отрешенное безразличие к интригам, фатализм личного мужества — таковы черты этой спасительной для России плеяды, принявшей тяжкий груз командования не под литавры побед, а под бессмертно торжественную «Священную войну», гениальный гимн-молитву целого поколения, клятвенное обещание этого поколения выиграть смертный бой — или погибнуть на этой русской Голгофе. Но не сдать страну, не прервать национальную историю.

А рядом Новиков формирует новую авиацию, а адмирал Кузнецов — флот, которому предстоит стать океанским. Ротмистров, Катуков, Лелюшенко — герои на фоне Гудериана, Роммеля или Паттона. Документы рисуют нам образы Цайцлера, Кейтеля, Йодля — и любой непредвзятый человек увидит разницу в людях, в калибре, в самостоятельности, достоинстве лиц, противопоставивших друг другу две самые большие военные машины своего времени. Нам не стыдно никакое сравнение, оно выдерживает любые сопоставления. Мелочные характеры уступили место на исторической сцене подлинным героям.

Теперь Москва хотела, чтобы вся армия подумала над характером ведомой войны и увидела свои слабые места. Приказ Верховного главнокомандующего за номером 325 (16 октября), при всех оговорках и длиннотах, прямо призывал всех — до уровня роты — проанализировать причины прежних неудач, найти пути ликвидации слабых мест, оптимизации управления войсками, взаимодействия между отдельными родами войск, обеспечения наступательного порыва. Предлагалось осмыслить новую роль танков и механизированных частей. Да, воистину претерпевшие хорошо учатся. Напрашиваются и слова о воздействии на неготового до Божьего грома перекреститься мужика. Страшный опыт 1941-го и 1942-го годов наконец начали давать плоды.

России приходилось рассчитывать на себя, западные союзники не открыли в 1942 году обещанный «второй фронт» и надежда на отвлечение 40 германских дивизий не оправдалась. Из общего числа в 333 дивизий и 16 бригад 258 дивизий сражались на Восточном фронте Германии против СССР (из них 66 дивизий союзников). Пятимиллионная германская армия стояла в наших пределах, владея едва ли не половиной европейской территории страны.

Но противостоящая ей Красная Армия вышла из нижайшей точки и начала набирать естественную силу. В ее рядах насчитывалось уже 6124 тысяч человек, ее артиллерия насчитывала 77734 орудия и миномета, ее танковая мощь — 6956 танков, ее авиация — 3254 самолета. На своем германском фронте Москва выставила 391 дивизию (из них 247 стрелковых), 15 танковых и механизированных корпусов. В резерве Ставки, прямо обращенном к Сталинграду, стояли 25 дивизий. К участию в операции «Уран» было привлечено 60 процентов всей танковой мощи Красной Армии. Каждый день по железнодорожному полотну новой железной дороги Саратов — Астрахань проходило полторы тысячи вагонов. Нацию лучших в мире железнодорожников обошли в их собственном ремесле.

Особенностью подготавливаемой операции была ее исключительная засекреченность. По оценкам германской разведки, Красная Армия за летний период 1942 года сформировала пять новых танковых армий (армия примерно равна германскому танковому корпусу) и пятнадцать танковых корпусов (каждый равен германской дивизии). Это была огромная недооценка бронетанковой мощи Красной Армии. И Москва тщательно берегла подлинные цифры. Даже немцы признавали искусство советских войск в маскировке. Переговоры танкистов по рациям были сведены к абсолютному минимуму. Приказания отдавались в устной форме и непосредственному лицу. Имитация активности на центральном фронте была более чем правдоподобной. Участники операции совершали свои марши по ночам, а днем тщательно прятались в убежищах. Только для того, чтобы обмануть пилотов люфтваффе, через Дон были построены семнадцать мостов, из которых лишь пять были подлинными — по ним-то и переправлялись к своим боевым позициям 5-я танковая армия и 4-й танковый корпус, не говоря уже о стрелковых и кавалерийских дивизиях. На боевые позиции южнее Сталинграда через Волгу были переброшены 160 тысяч солдат, 430 танков, 550 орудий, 14 тысяч автомобилей, более 10 тысяч лошадей.

7 ноября 1942 года Сталин выступил в Москве на собрании, посвященном годовщине Октябрьской революции. Прошло семнадцать месяцев страшной войны на уничтожение, обе стороны потеряли миллионы солдат. Сталин говорил о восьми миллионах убитых немцев. Но присутствующим более всего запомнились его слова о том, что «будет и на нашей улице праздник». До этого праздника было еще очень далеко. Страна жила в страшном напряжении, она ковала оружие, учила военному делу вчерашних детей, бросила лучших своих защитников к волжской твердыне.

Немцы достаточно внимательно изучали речь Сталина, посвященную годовщине Октябрьской революции. Обратили внимание на горькие сетования в адрес изменивших решения западных союзников, отказавшихся от обещания открыть второй фронт в 1942 году. Британская армия «воюет только с четырьмя — да, четырьмя германскими и одиннадцатью итальянскими дивизиями» в Ливии. Главной целью немцев в 1942 году была Москва, для этого — для отвлечения войск от Москвы они стремились оттянуть советские силы на юг. Попытка поймать двух зайцев сразу — и Москву и нефть — привела к тому, что немцы сконцентрированы у Орла и Сталинграда. Успехи немцев на юге связаны с отсутствием второго фронта. Это был жесткий язык, но разве западные союзники не нарушили данного слова?

Между тем западные партнеры начинают сомневаться в жизнестойкости своего восточного союзника. 6 ноября 1942 года в докладе разведывательной службы президенту США за номером 48 констатируется: «Красная Армия оказалась неспособной выбить захватчиков из города (Сталинграда. — А.У.), и нацисты получают выигрыш, упорно продвигаясь к грозненским нефтяными месторождениям». Напрасны ли жертвы России? Газета «Нью-Йорк таймс» писала в эти дни: «Американцы могут бросить взгляд на спокойные улочки своих городов и попытаться представить их в условиях страшных разрушений, которые обрушились на Сталинград. Они могут взглянуть на своих соседей и представить себе мужчин и женщин Сталинграда, сражающихся за каждую пядь земли пригородных улиц… Сталин убивает тех, кто убивал бы американцев». Вице-президент Уоллес: «Сталинград — это первая линия обороны Чикаго».

А сами союзники, как они воспользовались тем, что ношу 1942 года нес прежде всего Советский Союз?

В начале ноября 1942 года, после трех лет поражений и отступлений, английская армия наконец добилась успеха в решающей битве в египетской пустыне у Эль-Аламейна. Впервые с того времени как Черчилль стал премьер-министром, он получил поздравления по поводу победы. Генерал Александер телеграфировал из Западной пустыни: «Пусть звонят колокола, число захваченных военнопленных превышает 20 тысяч, танков 350, орудий 400, несколько тысяч грузовиков». Разумеется, это были значительные успехи, хотя при любом сопоставлении этих цифр с теми гигантскими массами войск и техники, которые были введены в боевые действия на восточном фронте, — это была просто незначительная операция и этого не мог отрицать никто, в том числе и Черчилль.

По приказу Черчилля в Англии действительно ударили во все колокола. Но премьер-министр призвал трезво оценить ситуацию: «Война будет длиться еще долго, пока мы не разобьем Германию. Нам потребуется затем еще два года, чтобы разбить Японию. Мы будем держаться вместе в Америкой до тех пор, пока не установим мир в Европе и, если я все еще буду жив, я поведу всех на битву в Тихом океане». Отметим «держаться с Америкой». А ведь не Америка крушила 6-ю армию Паулюса, которая в свое время предназначалась быть авангардом высадки вермахта на Британских островах. Да и Японию поразить можно было только лишив ее континентального плацдарма, а это значит, что только Советский Союз мог нейтрализовать огромную армию японцев в Китае.

Успешная высадка англо-американцев в Северной Африке позволила Черчиллю уже 9 ноября 1942 г. заявить, что возникает «в целом новая ситуация, целый ряд новых возможностей для наступления против Гитлера в 1943 году». Он предполагал подготовку к вторжению в Западной Европе и нанесение ударов по Италии. Эти операции он хотел провести в сочетании с «различными формами давления» на Турцию, чтобы заставить ее вступить в войну, а также «взаимодействовать в наземных операциях с русскими на Балканах».

Именно в эти дни Черчилль провозгласил главную цель своей дипломатии. Выступая 10 ноября в Мэншн-хаузе, Черчилль сказал: «Британия начала войну не для территориальной экспансии, но мы удержим все то, что принадлежит нам. И я стал первым министром не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи». Намеком на то, как он реализует это свое обещание сохранить империю, было упоминание в речи о «новых связующих звеньях англоговорящих народов». Тогда же Черчилль сказал, что «это еще не конец, даже не начало конца, но это определенно конец начала». В определенном смысле это был и конец героического периода, блестяще сыгранного мастером. В серых буднях грядущего от него уже зависело все меньше и меньше. Старые доблести мужества и веры уступали место потоку индустрии, массе войск, тем макровеличинам, в которых Британия уступала с каждым годом.

Тем временем «Энигма» давала Черчиллю бесценную возможность следить за стратегическим планированием германского командования как на Западе, так и на Востоке. В начале ноября стало ясно, что немцы, хотя они и захватили Владикавказ, не в состоянии достичь Каспийского моря или захватить Баку. Черчилль облегченно вздохнул: опасность англичанам на Ближнем Востоке уменьшалась.

Но не успела отойти на второй план одна забота, как стала возникать новая — капитальная, терзавшая Черчилля до конца войны. О дальних подходах к этой проблеме мы читаем в «невинных» по виду документах. Так, в эти дни сын премьера Рэндольф беседовал с прежним министром иностранных дел Франции Фланденом и изложил свои соображения отцу: «Мы должны атаковать Европу через Италию и Балканы. Чрезвычайно существенно, чтобы британские и американские войска достигли Вены, Бухареста и Будапешта до того, как туда придут русские». От Волги до Дуная лежали тысячи километров, на этих просторах располагались еще самые дееспособные силы вермахта, но в Лондоне уже задумались над судьбой Восточной Европы.

В это же время Черчилль размышляет над своей политикой в Азии. Он всегда считал Чан Кайши слабым правителем и в конечном счете союзником Рузвельта, а не собственным союзником. Когда Чан Кайши попросил присылки 7 британских дивизий для «помощи в возвращении Бирмы», Черчилль сообщил Рузвельту, что операции в Северной Африке и оборона Индии не позволяют помочь китайцам.

Проблема, которая прежде всего беспокоила Черчилля в ноябре 1942 года — потери британского флота от германских подводных лодок. В ноябре было потеряно 722 тысяч тонн английских и американских судов — самая большая цифра за все время войны. Но англичане наконец-то разгадали «потерянный» год назад военно-морской вариант «Энигмы». Дешифровка донесений капитанов подводных лодок сразу осветила картину присутствия немцев в мировом океане. Это позволило определить места нахождения германских подводных лодок, и после этого, с увеличением числа кораблей сопровождения, тоннаж потопляемых судов стал уменьшаться.

На заседании кабинета Черчилль зачитал слова Сталина о необходимости открытия второго фронта в 1943 году. «Наши действия в Средиземном море, как ни важны они, — сказал Черчилль, — несопоставимы с усилиями России». Черчилль определил грядущий 1943 год как «суровый и ужасный, мы должны встретить его вооружившись твердой волей, скрепив сердце».

Но все это отстояло в невероятно отдаленном будущем, путь в которое лежал через Сталинград. Советское руководство по достоинству оценило десант союзников на африканский континент. Успешная высадка англо-американцев в Северной Африке позволила Черчиллю уже 9 ноября 1942 г. заявить, что возникает «в целом новая ситуация, целый ряд новых возможностей для наступления против Гитлера в 1943 году». Он предполагал подготовку к вторжению в Западной Европе и нанесение ударов по Италии.

Нужно сказать, что Черчилль достаточно быстро оценил эффект разворачивающейся Сталинградской битвы на общий ход войны. В ноябре 1942 года, в самом начале грандиозной операции, он писал: «Мне кажется уже невозможным, чтобы Гитлер мог перевести какие-либо силы с Востока на Запад. Битва на русском фронте в значительной мере изменила мировую ситуацию…. Наши действия в Средиземном море, как ни важны они, — сказал Черчилль, — несопоставимы с усилиями России».

Глава германской дипломатии Риббентроп стал ощущать шаткость положения Германии в мире с высадкой западных союзников в Северной Африке. В день высадки он спешно присоединяется к поезду, везущему Гитлера на ежегодную встречу участников «пивного путча» 1923 года. На этот раз Риббентроп умоляет Гитлера позволить ему начать пробные подходы к советским дипломатам в Стокгольме, чего очевидным образом нельзя сделать без обещаний широких уступок на Восточном фронте. Гитлер резко отвел эту идею — но аргумент был особенный: мир не просят в момент слабости. Какое-то время Гитлер, видимо, обдумывал эту идею и пришел окончательному выводу, который огласил перед пивными камарадами. «Отныне и в будущем мы не будем выдвигать предложений о мире». Западные союзники оценили неисправимость нацизма. Через три месяца Черчилль в марокканской Касабланке в присутствии президента США выдвинет правило «безоговорочной капитуляции». Борьба принимает максимально ожесточенный характер.

Гитлер двигался в Мюнхен из Восточной Пруссии на замедленной скорости из-за разбомбленных западными союзниками путей. На пути он видел эшелоны с ранеными, прибывшие с Восточного фронта. Он приказал задернуть занавески своего вагона. В штабном вагоне обсуждали направление, в котором пойдут союзные транспорты, только что прошедшие Гибралтар. Гитлер сказал, что на их месте он постарался бы захватить Рим — там их ничто в данный момент остановить не могло. Еду в вагоне-ресторане подавали на изысканном фарфоре. Спать фюрер отправился на рассвете.

В Германии Гитлер 8 ноября произвел оценку стратегической ситуации на традиционном сборе в «Лёвенбройкеллер», перед ветеранами нацистского движения. В громадной пивной над аркой главного зала висела неимоверных размеров свастика, над сценой свисали золотые орлы. Гитлер, в коричневой рубашке с нарукавной свастикой, буквально ворвался в знаменитую пивную под рев камарадов, певших партийный гимн «Хорст Вессель» с тройным «Зиг Хайль» после. Его слова о Сталинграде запомнились многим. (В Сталинграде эта речь транслировалась по радио). Было что послушать. «Я хотел взять этот город — вы знаете, что мы скромные люди, — мы владеем им. Осталось только несколько небольших кварталов. Некоторые спрашивают, «почему все не происходит значительно быстрее?» Потому что я не хочу создавать второй Верден, а предпочитаю делать дело небольшими ударными группами… Важно то, что корабли больше не поднимаются по Волге». Гитлер объявил, что он не Вильгельм Второй — этот слабый человек, который умудрился отдать огромные завоевания германского народа на Востоке из-за того, что кучка предателей внезапно пожелала улучшить свои отношения с Западом. «Все наши враги уверены, что Германия сдастся без четверти двенадцать, но я принципиально ничего не сдам до пяти минут первого». Германскому народу дорого обошлась эта бравада. В пять минут первого огромное государство в центре Европы на себе испытало некоторые аспекты сталинградской реальности.

«Небольшими группами», обещанными Гитлером сражающейся на берегу Волги армии, стали прошедшие курс обучения специалисты по борьбе в городских кварталах. Они стали прибывать в Сталинград после нажима Рихтгофена на Ешоннека, который обратился к Гитлеру. Эти инженерно-подрывные части называли «пионерами»-первопроходцами. Пять батальонов «пионеров» прибыло в Сталинград. С собой они везли аккуратные упаковки динамита, автоматы, огнеметы — все для «грязной работы».

Первым обозначенным пунктом для «работы» одного прибывшего подразделения — 336-го батальона — стали окрестности завода «Баррикады». Остальные четыре батальона были распределены вдоль всей линии городского фронта. «Пионеры» были поражены колоссальными разрушениями Сталинграда. Стальные листы в разрушенных цехах странно скрипели, противник был почти невиден. Новоприбывшим объясняли, что он прячется в подвалах и выходит на поверхность через канализационную систему, что в руинах предстояло пройти практику на ориентацию. Но «пионеры» при этом проявляли самоуверенность, деловитость, углубленность в себя. Они, мол, и не такое видели в Воронеже. Вскоре после первого знакомства с местностью в месторасположении «пионеров» внезапно раздался взрыв, и новичкам пришлось хоронить восемнадцать своих товарищей. Это несколько отрезвило подрывников-»пионеров».

Прежде всего им поручено было взять два опорных пункта защитников «Баррикад»: во-первых, химический цех; во-вторых, т. н. «дом комиссаров» в нескольких сотнях метров от химического цеха (дом из красного кирпича, странным образом почти уцелевший и доминировавший над местностью). В половине четвертого утра, после стандартной артподготовки «пионеры» бросились на химический цех. Огнеметы сделали свое дело, здание попало в руки немцев. Проблему представил собой «дом комиссаров». Утром последовавшего за взятием химического цеха дня «пионеры» обрушились на него с полной верой в успех. Защитники укрылись в подвалах. В ярости «пионеры» стали заливать в подвалы бензин и поджигать его. Вниз были брошены динамитные шашки. Можно было праздновать победу, только делать это было уже некому — нераненым среди «пионеров» остался лишь один человек. Он вызвал к берегу Волги большой патруль. От немецкого патруля через три часа осталось три человека.

Пять батальонов (общим числом три тысячи человек) в течение нескольких дней потеряли треть своей силы. Но они нанесли защитникам города ощутимые удары. Погиб в схватке с ними 118-й полк, жестоким образом пострадала 138-я дивизия полковника Людникова — в ней осталось лишь несколько сот человек. Прижатый к реке, Людников просил Чуйкова о помощи. Превратности жизни известны. В Москве свирепую привязанность немцев к боям местного значения теперь едва ли что не приветствовали. Глядя в одну сторону, враг терял полный обзор, терял широкую картину, в которой местные успехи «пионеров», поджигавшие страсти руководства 6-й армии, являлись фактическим условием неприметного броска трех фронтов к горлу волжской группировки вермахта.

9 ноября наступила холодная погода — минус 18 градусов. Немцы начали мерзнуть в окопах, советские солдаты оборачивались глазами на реку — стоит Волге начать замерзать, и подвоз с левого берега остановится. Чуйков: «Теперь нам придется вести войну на два фронта: враждебная река сзади и враг, атакующий впереди». Оставалось изучать систему германской сигнализации и использовать немецкие сигнальные ракеты для вызова огня германской артиллерии на германские же позиции. Новое явление, теперь перебежчики шли с той стороны. Последовал приказ № 55 о гуманном обращении с перебежчиками. 11 ноября немцы в последний раз масштабно атаковали позиции 62-й армии. Снова традиционный авианалет, рухнули последние трубы в промышленной зоне. Целью, а затем и центром наступательных операций стал химический комбинат «Лазурь» и все та же железнодорожная станция. Уже привычная картина: несколько взятых немцами зданий вскоре были отбиты людьми Батюка. Жестокая то была сеча — по тридцать патронов на каждого солдата и по пятьдесят граммов хлеба в день. 12 ноября немцев остановили в семидесяти метрах от Волги. Взвод, в котором осталось лишь четверо, послал нарочного с запиской: «Перед нами крупные силы противника. Открывайте огонь по нашей позиции. Прощайте, товарищи, мы не отступили».

И, хотя противник сохранил долю бравады, ощутимыми становились новые веяния, наиболее достоверными свидетелями чего стали ранее немыслимые немецкие перебежчики. В своем дневнике простой русский солдат резюмирует происшедшее с абсолютной точностью: «Это уже не те немцы, с которыми мы дрались в августе. Да и мы уже другие».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.